Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · РЮРИКОВИЧИ · ИСТОРИЯ ДИНАСТИИ ·
    Е. В. ПЧЁЛОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Вступление
  • Рассвет на Балтике
  • Рюрик: легенда и реальность
  • Рерик славянский и Рорик ютландский
  • «Его род и верная дружина»
  • «Мать городов русских»
  • Великан исторического сумрака
  • «Жалкая судьба» сына Рюрика
  • Первая русская святая
  • Святослав и его сыновья
  • Равноапостольный креститель Руси
  • Кто убил Бориса и Глеба?
  • Мудрый хромец
  • Лествица и усобицы
  • Удельная Русь
  • Долгорукий основатель Москвы
  • Киев в разгар княжеских усобиц
  • Нашествие
  • «Земельные» династии Рюриковичей
  •   Полоцкая династия
  •   «Вторая Русь»
  •   Первая галицкая династия
  •   Турово-Пинская династия
  •     Князья Святополк-Четвертинские.
  •     Князья Святополк-Мирские./a>
  •   Черниговский княжеский Дом
  •     Князья Белёвские.
  •     Князья Воротынские.
  •     Князья Одоевские.
  •     Князья Мосальские.
  •     Князья Огинские и Пузыны.
  •     Князья Горчаковы.
  •     Князья Елецкие.
  •     Князья Звенигородские.
  •     Князья Волконские.
  •     Князья Мезецкие.
  •     Князья Барятинские.
  •     Князья Мышецкие.
  •     Князья Оболенские.
  •     Князья Репнины.
  •     Князья Долгоруковы.
  •     Князья Щербатовы.
  •   Рязанская династия
  •   Потомки Мстислава Великого
  •     Князья Острожские и Заславские.
  •     Князья Друцкие и Путятины.
  •     Князья смоленские.
  •     Князья Вяземские.
  •     Князья Кропоткины.
  •     Дворяне и графы Татищевы.
  •     Князья Дашковы.
  •     Дворяне Всеволожские.
  •     Дворяне Рожественские.
  •     Дворяне и графы Дмитриевы-Мамоновы.
  •     Дворяне Дмитриевы.
  •     Дворяне Мусоргские.
  •     Дворяне Полевы.
  •     Дворяне Еропкины.
  •     Дворяне Карповы.
  •     Князья Козловские.
  •     Дворяне Ржевские.
  •     Дворяне Толбузины.
  •     Князья Троекуровы.
  •     Князья Курбские.
  •     Князья Щетинины.
  •     Князья Засекины.
  •     Князья Шаховские.
  •     Князья Бельские.
  •     Князья Львовы.
  •     Князья Хворостинины.
  •     Князья Прозоровские.
  •     Князья Дуловы.
  •   Потомки Юрия Долгорукого
  •     Князья Щепины-Ростовские.
  •     Князья Катыревы-Ростовские.
  •     Князья Буйносовы-Ростовские.
  •     Князья Темкины-Ростовские.
  •     Князья Касаткины-Ростовские.
  •     Князья Лобановы-Ростовские.
  •     Князья Белосельские-Белозерские.
  •     Князья Ухтомские.
  •   Потомки Ярослава Всеволодовича
  •     Князья Пожарские.
  •     Князья Гагарины.
  •     Князья Ромодановские.
  •     Князья Хилковы.
  •     Князья Гундоровы.
  •   Герой Ледового побоища и его сыновья
  •   Суздальско-Нижегородская династия
  •     Князья Шуйские.
  •     Князья Скопины-Шуйские.
  •     Князья Барбашины (Барбашины-Шуйские).
  •   Тверская ветвь
  •     Князья Холмские.
  •     Князья Телятевские.
  •   Московская династия Рюриковичей
  • У истоков призрачного величия
  • Макиавелли московского двора
  • Два «мимолётных» князя
  • Герой тихого Дона
  • «Царственный» сын
  • Династическая война
  • Основатель новой России
  • От великого княжения к царству
  • Сумерки династии
  • Призраки царского рода
  • Приложения
  •   Приложение 1. Рюриковичи — великие киевские князья
  •   Приложение 2. Рюриковичи — короли Руси (галицкие князья)
  •   Приложение 3. Рюриковичи — великие князья владимирские, московские, цари
  •   Приложение 4. Родословная роспись московской княжеской династии
  •   Приложение 5. Некрополь Рюриковичей в Архангельском соборе Московского Кремля
  •   Приложение 6. Материалы к библиографии по истории рода Рюриковичей
  •   Приложение 7. Рюриковичи в русской поэзии.
  •   Приложение 8. Родословные таблицы Рюриковичей (1 – 12)

    В 2001 году исполняется 1139 лет Русскому государству. Именно в 862 году по современному летосчислению на Руси и появился варяг Рюрик, который основал великую династию русских правителей.

    Потомки Рюрика властвовали над русскими землями 740 лет, создавая и укрепляя Русское государство. Этот великий род сыграл колоссальную роль в историческом процессе и дал России множество замечательных людей в самых разных областях.

    Тысячелетней истории Рюриковичей и посвящена эта книга.

    Евгений Пчелов. Москва «Олма-Пресс» 2001 Серия «Архив»

    Тысяча лет одного рода

    Посвящается всем потомкам первой династии России.


    Вступление

    В 2001 году исполняется 1139 лет Русскому государству. Многим это утверждение покажется странным. Разве датой основания государства может считаться какой-нибудь один год? И разве возникновение государства — не сложный и долгий процесс, результат экономического и политического развития? Все это, конечно, так. Государства не создаются в мгновение ока, по мановению волшебной палочки. Да и определить, когда государства все еще нет, а когда оно уже есть, — для историка не так-то легко. Но речь идет не об этом. Просто в русской истории, как и в любой другой, существует дата, начиная с которой и идет отсчет жизни нашей страны. И пусть она условна или даже «легендарна», она существует, не нами придуманная и не нами введенная, — и уже поэтому ее нужно уважать.

    В прежние времена эту дату стремились вычеркнуть из истории — слишком очевидна была ее «монархическая» и, как кому-то казалась, непатриотическая окраска. Поэтому ее не найти в школьных учебниках советской поры. Она исчезла, как исчезли и имена тех первых князей, с которых и начала история России «движение свое». Вместо четкого и ясного начала появилось нечто аморфное и расплывчатое: «IX век — образование государства у восточных славян». Во-первых, получается, что славяне сами создали свою державу, а во-вторых, произошло это благодаря «производительным силам» и «производственным отношениям». Так теперь выходит.

    Я совсем не хочу умалить значение производительных сил, равно как и подвергнуть сомнению самостоятельность восточнославянских племен. Но в истории любой страны есть какая-то начальная точка, какой-то пункт отсчета, который становится основанием всей последующей хронологии. Да, эта традиция мифологического сознания. Да, это некая архаика представлений, но в этом и состоит великий смысл таких дат. Римляне верили, что их Великий город основан 21 апреля 753 года до Рождества Христова, как это определил историк Варрон. И греки вели счет лет от первой, мифической, Олимпиады. А вся христианская цивилизация зиждется на летосчислении от Рождества Христова, хотя мы знаем теперь, что Иисус появился на свет на несколько лет ранее. Но это — начала начал, те необходимые, важнейшие вехи, благодаря которым и формируется представление человека об истории. Сознание ищет начало и находит его. И пусть это — легенды и мифы, но они были необходимы людям и в их истинность верили.

    Сейчас, разумеется, историческая наука достигла колоссальных высот. И после периода отрицаний, начинается более внимательный и более взвешенный подход к легендарным первоосновам. Оказывается, не все и не во всех легендах — выдумка, а есть и некое рациональное зерно. Так и с датой «начала русской истории». Она снова входит в общественный обиход. Попытки ниспровергателей «выбить» почву из-под русской истории ушли в прошлое. Легендарные образы предков возвращаются к нам.

    К слову сказать, в дореволюционный период отношение к историческим преданиям «изначальной Руси» было иным. Летописные повествования и хронология оставались необходимым фундаментом, той исторической канвой, по которой изучали российскую историю русские люди. И недаром в сентябре 1862 года в Великом Новгороде произошло торжественное и знаменательное событие: в присутствии императорской семьи состоялось открытие уникального памятника — «Тысячелетие России». Его создали два замечательных скульптора — Михаил Осипович Микешин и Иван Михайлович Шрёдер. Тогда еще совсем молодые, начинающие мастера, они осуществили этот грандиозный замысел с удивительным вдохновением. Авторы словно погрузились в мир русской истории, смогли «пропустить» ее через себя, представив в бронзе длинную вереницу подвижников, героев и творцов — более ста персонажей украшают беспримерный в мировой истории монумент, и каждому дана верная и пронзительная характеристика.

    Памятник «Тысячелетие России» стал подлинным шедевром русского искусства, одним из величайших его свершений. К сожалению, это было понято далеко не всеми. И в середине XIX века, и много позже находились люди, поносившие творение Микешина и Шрёдера последними словами, навешивавшие ему ярлыки «безвкусицы» и «эклектики». Первым среди хулителей был «прогрессивный» критик В. В. Стасов, который откровенно признавался, что поскольку сам бездарен и ничего создать не может, то свою задачу видит в том, чтобы «помогать другим». «Помощь» эта была весьма своеобразной. С высоты своего всезнайства он судил всех и рассуждал обо всем. Сколько желчи и злобы обрушивал он на замечательных мастеров русского искусства, «посмевших» отклониться от основной «разночинно-либеральной» линии, предполагавшей правдивое изображение всех «мерзостей жизни». И уж, конечно, ножом по сердцу было ему сооружение небольшого, но величественного монумента, прославлявшего родную историю и ее великих героев. Не унимались ниспровергатели и потом. Памятник чудом уцелел в первые годы Советской власти. Затем во время войны его разрушили фашисты. Удивительно, но монумент восстановили, и так он и сохранялся долгие годы в полузабвении, а сейчас наконец вновь занял достойное место среди других великих памятников России.

    Микешин и Шрёдер создали немало и других шедевров. Микешину, в частности, принадлежат киевский Богдан Хмельницкий и питерская Екатерина Великая. А Шрёдер является автором превосходного памятника великому И. Ф. Крузенштерну в Петербурге. Но «Тысячелетие России» так и осталось их самым известным произведением.

    Через 100 лет русская эмиграция вновь вспомнила о знаменательной дате и отмечала уже 1100 лет Российского государства. На Родине же об этой дате предпочитали не упоминать. А между тем на пьедестале микешинского памятника высилась фигура грозного воина, державшего щит, на котором виднелись древнерусские буквы — STO. По принятой в средневековой Руси системе «буквенной цифири», в которой цифры обозначались буквами кириллического алфавита, это соответствовало числу — 6370. А если учесть, что на Руси использовалась не эра от Рождества Христова, а византийская эра от Сотворения Мира (начало — 5508 год до Рождества Христова), то по современной эре это был 862 год. Именно в этом году, по указаниям русских летописей, на Руси и появился варяг Рюрик, который основал великую династию русских правителей.

    Потомки Рюрика властвовали над русскими землями 740 лет. Они правили непрерывно с 862 по 1598 год и в 1606 — 1610 годах. Почти семь с половиной веков династия Рюриковичей создавала, берегла и укрепляла Русь. Но она не исчезла. Во многих своих ветвях Рюриковичи продолжаются и до сих пор. Этот великий род сыграл колоссальную роль в историческом процессе и дал России множество замечательных людей в самых разных областях. Тысячелетней истории этого рода и посвящена эта книга.

    Рассвет на Балтике

    В русских землях династия Рюриковичей началась на севере. Здесь, в районе Балтийского моря, возник один из очагов древнерусской государственности. Издавна жили там финно-угорские племена. Их названия донесли до нас исторические памятники — чудь, меря, весь. Но постепенно Восточно-Европейская равнина заселялась славянами, шедшими с запада. На север Руси двинулись славяне с Балтики. Так образовался интернациональный регион, в котором славяне соседствовали с финно-угорскими и балтскими племенами. Каждое из племен жило по своим законам и обычаям. Славяне на территории будущей Руси составили восточную ветвь славянства. В VII — IX веках ее представляло полтора десятка племен.

    Центральным славянским племенем было племя полян (от слова поле). Они жили в среднем Поднепровье, их центром был город Кúев, возникший к IX веку. К северу от полян, по рекам Десне и Сейму, обитало племя северян, центром которых был Чернигов. К западу от полян, на правом берегу Днепра, жили древляне (от слова дерево), по словам летописца, «сидевшие в лесах». К северу от древлян, между реками Припятью и Западной Двиной, находились дреговичи (от слова дрягва — болото). Их соседями были полочане (названы по реке Полоте), населявшие земли по Западной Двине, а еще дальше на север — кривичи. По рекам Оке и Москве располагались вятичи. Южнее них, по реке Сож, — радимичи. На юго-западе было еще четыре племени: между Днепром и Южным Бугом — тиверцы, на самом Буге — бужане и волыняне, между Днепром и Прутом — уличи. Наконец, самым северным племенем были ильменские словене, населявшие земли в районе озера Ильмень и рек Волхов и Мста. В их земле потом возник город Нóвгород. Нетрудно заметить, что большинство названий племен произошло от мест их обитания или географических объектов.

    Обо всем этом нам рассказывает самая знаменитая из русских летописей — «Повесть временных (то есть минувших. — Е. П.) лет». Считается, что ее составил в начале XII века монах Киево-Печерского монастыря Нестор. Но он, конечно, пользовался более ранними, не дошедшими до нас записями, устными рассказами и сочинениями иноземных историков. Нестор красочно живописует свободную и примитивную жизнь славянских людей: «Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон».

    Как все это похоже на описания славян византийцами и арабами. Вот, например, что говорит о славянах византиец Прокопий Кесарийский, советник полководца Велисария, писавший свою «Историю войн» в середине VI века: «Ведь племена эти, склавины и анты (так именовали тогда славян. — Е. П.), не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща. (...) Они считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных. Предопределения же они не знают и вообще не признают, что оно имеет какое-то значение, по крайней мере в отношении людей, но когда смерть уже у них в ногах, охвачены ли они болезнью или выступают на войну, они дают обет, если избегнут ее, сейчас же совершить богу жертву за свою жизнь; а избежав смерти, жертвуют, что пообещали, и думают, что этой-то жертвой купили себе спасение. Однако почитают они и реки, и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания. А живут они в жалких хижинах, располагаясь далеко друг от друга и каждый меняя насколько можно часто место поселения. Вступая же в битву, большинство идет на врагов пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют на себе ни хитона, ни грубого плаща, но, приспособив только штаны, прикрывающие срамные части, так и вступают в схватку с врагами. Есть у тех и других и единый язык, совершенно варварский. Да и внешностью они друг от друга ничем не отличаются, ибо все они и высоки, и очень сильны, телом же и волосами не слишком светлые и не рыжие, отнюдь не склоняются и к черноте, но все они чуть красноватые. Образ жизни их грубый и неприхотливый».

    А вот наблюдения арабского автора Ибн Русте из его труда «Дорогие ценности», написанного на рубеже IX и X веков: «Путь в эту сторону идет по степям и бездорожьим землям через ручьи и дремучие леса. Страна славян — ровная и лесистая, и они в ней живут. И нет у них виноградников и пахотных полей. И есть у них нечто вроде бочонков, сделанных из дерева, в которых находится мед. Называется это у них улишдж (улей?), и из одного бочонка добывается до 10 кувшинов меду. И они народ, пасущий свиней, как мы овец. Когда умирает у них кто-либо, труп его сжигают. Женщины же, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. На другой день после сожжения покойника они идут на место, где это происходило, собирают пепел с того места и кладут его на холм. И по прошествии года после смерти покойника берут они бочонков двадцать или больше меда, отправляются на тот холм, где собирается семья покойного, едят там и пьют, а затем расходятся. И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба, их вбивают стоймя в землю, потом кладут третий столб поперек, привязывают посреди этой перекладины веревку, она становится на скамейку и конец веревки завязывает вокруг своей шеи. После того как она так сделает, скамью убирают из-под нее, и она остается повисшей, пока не задохнется и не умрет, после чего ее бросают в огонь, где она и сгорает. И все они поклоняются огню. Большая часть их посевов из проса. Во время жатвы они берут ковш с просяными зернами, поднимают к небу и говорят: «Господи, ты, который до сих пор снабжал нас пищей. Снабди и теперь нас ею в изобилии». Есть у них разного рода лютни, гусли и свирели. Их свирели длиной в два локтя, лютня же восьмиструнная. Их хмельной напиток из меда. При сожжении покойника они предаются шумному веселью, выражая радость по поводу милости, оказанной ему богом. Рабочего скота у них немного. Оружие их состоит из дротиков, щитов и копий, другого оружия они не имеют».

    Впрочем, о военном деле и воинской доблести славян лучше всего сказал византийский император Маврикий в своем трактате «Стратегикон» (конец VI века): «Племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам; свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле. Они многочисленны и выносливы, легко переносят и зной, и стужу, и дождь, и наготу тела, и нехватку пищи. К прибывающим к ним иноземцам добры и дружелюбны, препровождают их поочередно с места на место, куда бы тем ни было нужно; так что если гостю по беспечности принявшего причинен вред, против него начинает вражду тот, кто привел гостя, почитая отмщение за него священным долгом. Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные племена, но, определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья. У них множество разнообразного скота и злаков, сложенных в скирды, в особенности проса и полбы. Жены же их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве. Живут они среди лесов, рек, болот и труднопреодолимых озер, устраивая много, с разных сторон, выходов из своих жилищ из-за обычно настигающих их опасностей; все ценное из своих вещей они зарывают в тайнике, не держа открыто ничего лишнего. Ведя разбойную жизнь, они любят совершать нападения на своих врагов в местах лесистых, узких и обрывистых. С выгодой для себя пользуются засадами, внезапными нападениями и хитростями, ночью и днем, выдумывая многочисленные уловки. Они опытнее всех других людей и в переправе через реки и мужественно выдерживают пребывание в воде, так что часто некоторые из них, оставшиеся дома и внезапно застигнутые опасностью, погружаются глубоко в воду, держа во рту изготовленные для этого длинные тростинки; лежа навзничь на глубине, они дышат через них и выдерживают много часов, так что не возникает на их счет никакого подозрения. Но даже если тростинки окажутся заметными снаружи, неопытные посчитают их растущими из-под воды. Поэтому опытные в этом деле, распознав тростинку по срезу и положению, либо пронзают им рты, либо, выдернув тростинки, поднимают их из воды, поскольку они оказываются не в состоянии оставаться дольше в воде.

    Каждый мужчина вооружён двумя небольшими копьями, а некоторые из них и щитами, крепкими, но труднопереносимыми. Пользуются они также деревянными луками и небольшими стрелами, намазанными отравляющим веществом, которое оказывает действие, если пораженный им заранее не намазался соком тириака (высокогорное растение. — Е. П.) или другими средствами, известными врачебным наукам, либо если тотчас же не вырезал рану, чтобы отрава не распространилась на все тело. Пребывая в состоянии анархии и взаимной вражды, они ни боевого порядка не знают, ни сражаться в правильном бою не стремятся, ни показываться в местах открытых и ровных не желают. Если же и придется им отважиться на сражение, они с криком все вместе понемногу продвигаются вперед. И если неприятели поддаются их крику, стремительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса, имея там большое преимущество, поскольку умеют сражаться подобающим образом в теснинах. Ведь нередко, неся добычу, они, при малейшей тревоге пренебрегая ею, убегают в леса, а когда нападающие сгрудятся вокруг добычи, они, набрасываясь, без труда наносят им вред. Они стремятся различными способами и преднамеренно проделывать это с целью заманивая своих врагов».

    Впрочем, цитировать разных авторов можно очень долго. Ясно одно, славяне мало чем отличались от других племен, живших еще родовым строем. Но постепенно у восточных славян возникали первые очаги государственности, в племенах появлялись вожди. «Повесть временных лет» называет несколько таких имен. Это — первопредки славянских племен, их основатели и герои. У полян таким князем был Кий. Вместе с двумя братьями Щеком и Хоривом и сестрой Лыбедью он основал город Киев, будущую столицу Древней Руси. Но нас сейчас интересует не юг, а север. Вернемся на Балтику и посмотрим, что же происходило там.

    На севере русских земель жило несколько племен. Из славянских здесь были кривичи и словене. Кривичи занимали большую территорию, и, поскольку являлись ближайшими соседями балтов, их имя не пропало втуне. Литовцы до сих пор называют русских krievas, а латыши — krievs. Словене же расселились по берегам озера Ильмень, поэтому их иногда именуют «ильменские словене». Когда мы произносим «Ильмень», сразу вспоминается былинный Садко. Но до времени его литературного рождения оставалось еще несколько сотен лет. Само же слово «словене» очень близко к истокам слова «славяне». Так называли себя люди, владевшие «словом», в отличие от говоривших на непонятных языках — «немых» (отсюда русское «немцы»). Бок о бок со славянами жили финно-угорские чудь и меря. Все это сообщество некоторые историки даже назвали «северной федерацией племен». Но вряд ли термины современной политологии можно применить к IX веку. Как бы то ни было, к этому времени на севере Руси уже сложились зачатки государственности. А в середине VIII века там появились незваные гости — новая и энергичная, но жестокая и агрессивная сила.

    Под полосатыми парусами на кораблях, носы которых украшали страшные звериные головы, плавали по европейским морям отважные мореходы и бесстрашные воины — жители Древней Скандинавии. Скандинавию тогда населяли несколько племен — предки современных датчан, норвежцев и шведов. Мужчины уходили в дальние походы, грабя и разоряя соседние и не слишком соседние страны. Сами себя они называли викингами. Это название означало не национальную принадлежность, а профессию. На Западе викингов именовали норманнами («северными людьми»). На Востоке — варягами. Считается, что древнерусское слово «варяг» происходит от древнескандинавского var, что означает обет, клятва, которую давали викинги, отправляясь воевать. Впрочем, в историографии существуют и другие мнения. Полагают, что варяги на самом деле являлись балтийскими славянами, и даже, что они имели кельтское происхождение. Но большинство историков все-таки предпочитают видеть в варягах жителей Северной Европы — Скандинавского региона. Исследователи выделяют целую историческую эпоху — «эпоху викингов в Северной Европе», хотя не только в Северной и не только в Европе побывали они. Начало этой эпохи пришлось на 793 год, когда один из норманнских отрядов разграбил монастырь святого Кутберта на острове Линдисфарн, неподалеку от восточного побережья Британии. Закончились походы викингов 14 октября 1066 года знаменитой битвой при Гастингсе, когда нормандский герцог Вильгельм Завоеватель разгромил войско английского короля Гарольда и в Англии установилась новая, Нормандская, династия.

    «Корабль — жилище викинга» — так можно определить один из главных принципов жизни норманнов. Ведь большую часть жизни викинг проводил в море, а если находил смерть в битве, его хоронили в боевой ладье. Такие захоронения известны примерно с 500 года н. э. Еще римский историк Тацит, писавший в начале нашей эры, говорил о высоком уровне морского дела у древних свионов — предков шведов. Вначале скандинавские ладьи не имели мачты и паруса и передвигались лишь с помощью весел. Но в VI — VII веках устройство кораблей изменилось. Благодаря не только рулю и веслам, но и мачте с парусом кораблями стало удобнее и легче управлять. Устойчивость ладье придало появление киля, а небольшая осадка позволяла причаливать даже на мелководье. Борта судов состояли из узких, гибких планок. Ну и, конечно, совершенствовались чисто профессиональные навыки.

    Все это не могло не сказаться на активности и размахе действий викингов. В пору расцвета эпохи походов в них участвовал каждый четвертый мужчина, а общее число задействованных одновременно составляло около 7000 человек. Во второй половине IX века викинги «охватили» своими набегами всю Северную Европу. Они наводили такой ужас на благочестивых европейцев, что католический собор в городе Меце 1 мая 888 года решил включить в официальные молитвы слова: «И от жестокости норманнов избави нас, Господи!»

    К началу VIII века норманнам уже были известны Фарерские, Шетландские, Оркнейские и Гебридские острова. В начале IX они вторглись в Ирландию, где основали Дублин. В Британии от их нападений страдали Лондон, Портсмут, Кентербери, Йорк, Линкольн. А в начале XI века Британия вообще попала под власть датского короля Кнута Великого. Особенно часто подвергались набегам земли Франкской империи. Под ударами викингов оказались Гамбург, Аахен, Кельн, Майнц, Трир, Утрехт, Антверпен, Гент и многие другие города. Не остались в стороне и французские Тур, Нант, Бордо, Лимож, Руан, Шартр, Реймс, Тулуза, Орлеан, Суассон... Несколько раз викинги брали в осаду Париж. Особенно крупный поход пришелся на 885 — 886 годы, в нем участвовало около 700 норманнских кораблей.

    Далее простирался Пиренейский полуостров, где угроза нависла над Лиссабоном, Севильей, Кадисом. Вражеские паруса маячили также у побережья Северной Африки, приводя в смятение местных мусульманских правителей. Норманны обогнули Европейский континент и вышли в Средиземное море. Здесь они высадились на Сицилии, затем в Италии, которую называли Лангабардаланд, то есть землей лангобардов. В 860 году норманны достигли Пизы. Целью некоторых отрядов являлся захват Рима, но до столицы мира викинги так и не добрались. Путь на восток привел их к землям Византийской империи (Грикланд, или Грикьяр, — Греция). Скандинавские руны обнаружены на мраморном льве из Пирея, портового города неподалеку от Афин. Познакомились норманны и с византийской столицей — Константинополем, который они называли Миклагардом, то есть «великим городом», что вполне соответствовало действительности. Уже в X веке варяги были хорошо известны в Византии и даже входили в состав личной гвардии императоров. Наконец, скандинавы соприкоснулись и с миром мусульманского Востока. Здесь находился город Йорсалир — Иерусалим, а викинга, побывавшего там, именовали йорсалирсфари.

    Отряды норманнов отличались высокой маневренностью, быстротой действий и натиска. Превосходная организация войска позволяла им совершенно неожиданно для противника появляться в разных местах тогдашней ойкумены, наводя ужас на христиан и мусульман. До христианизации самой Скандинавии тогда оставалось еще далеко, хотя отдельные попытки европейскими монахами предпринимались.

    В IX веке викинги достигли неведомых земель, абсолютно неизвестных ни Европе, ни Азии. Речь идет об открытии Исландии и территорий к западу от нее. Первые открытия происходили случайно. Мореплавателей относило течением, или они сбивались с курса и блуждали по океану. Еще до норманнов в Исландии побывали ирландские монахи, но освоить остров они не смогли да и, вероятно, такой задачи себе не ставили. Около 860-х годов некий викинг Наддод (судя по имени — не скандинав) достиг острова и назвал его Сньеланд (Снежная земля). Его спутник Гардар Свафарсон обошел Исландию кругом и там зазимовал. Он назвал эту землю Гардарсхольм. Затем норвежец Флоки Фильгерварсон приплыл из Фарер на побережье острова и переименовал его в Исландию (Землю льда). Колонизацию возглавил около 874 года Ингоульф Арнарсон, которого за убийство изгнали из Норвегии. В 877 году он основал Рейкьявик (буквально Дымящаяся бухта). Затем хлынул поток переселенцев, и вскоре Исландия стала обитаемой землей. В 930 году на острове был учрежден альтинг — общий сход всех жителей, решавший государственные дела (сейчас в Исландии парламент так и называется — альтинг). В 1000 году альтинг принял христианство.

    В X веке наступила очередь Гренландии. Норвежец Гуннбьерн Ульф-Краккасон сбился с пути и увидел очертания острова, но не пристал к нему. В 981 году изгнанный из Норвегии опять же за убийство конунг Эрик Торвальдсон, по прозвищу Рауди (Рыжий), который не смог прижиться и в Исландии, отправился на поиски этой земли и достиг ее в 985 — 986 годах. С его легкой руки остров получил наименование Гренландия (Зеленая страна). Зеленой она стала потому, что в то время климат там был более теплым, чем сейчас, и на побережье, куда причалил Эрик, росла трава. Гренландская колония просуществовала несколько веков, потом она вымерла в связи с похолоданием, и европейцам пришлось вновь открывать Гренландию.

    Аналогичная судьба ожидала и другую terra incognita. Летом 986 года норвежец Бьярни Херьюльфсон, направлявшийся в Гренландию, был отнесен к новой неведомой земле, но пристать к ней не решился. Это была Северная Америка. Около 1000 года сын Эрика Рыжего Лейф Эриксон на том же корабле, что и отец, отправился на поиски новой земли, и удача пришла к нему. Он открыл Хеллюланд (Земля плоских камней) — остров Баффинова земля; затем Маркланд (Лесная земля) — по-видимому, Лабрадор, и Винланд (Богатая или Виноградная земля) — остров Ньюфаундленд. Некоторые ученые даже полагают, что Лейф проник еще южнее и достиг района современного города Бостона, где Лейфу сооружен памятник. За свои открытия Лейф получил прозвище Счастливый. В Америке норманны встретились с аборигенами (скрелингами) — индейцами. Вскоре стали прибывать и другие поселенцы. Родился и первый европеец Нового Света — Снорри, сын Торфинна Карлсфени. Поселения существовали еще в XII веке. В 1059 году папа Николай II назначил в Винланд епископа для распространения христианства. В 1121 году в Винланд из Гренландии направился епископ Эрик Гнупсон, но его судьба неизвестна. Потом об Америке забыли, и европейцы открыли ее заново лишь в конце XV века благодаря плаваниям Христофора Колумба. Не исключено, что Колумб знал о путешествиях викингов.

    Всё это показывает нам, насколько обширной была сфера активности норманнов. Конечно, не могла остаться в стороне и Восточная Европа, прежде всего север будущей Древней Руси. На этих землях уже возникали первые города. Одним из важнейших была Ладога. Через нее шла оживленная торговля, она связывала Русь с северными странами. Поселение появилось и на так называемом городище под Новгородом (археологи называют его Рюриковым городищем). Сам Новгород возник позднее, в начале X века. Летописи говорят и о существовании поселений в Изборске и на Белоозере (городище Крутик, исследованное археологами). Варяги знали эти города. В Ладоге скандинавские древности находят в слоях уже середины VIII века. Норманны называли Ладогу Альдейгьюборг, а Новгород — Хольмгард. Всю же Русь — Гарды или Гардар. Позднее уже в книжной литературе стало употребляться название Гардарики. Под словом «гард» подразумевалось укрепленное поселение.

    С севера Руси торговые пути шли на юг. Так сформировался знаменитый «путь из варяг в греки», начинавшийся в Бирке на озере Меларен — крупном торговом центре Скандинавии, и заканчивавшийся в византийской столице. Другой путь шел через Волгу на Каспий. Он связал русские земли со странами Востока. Описание этих путей находим в «Повести временных лет»: «Когда же поляне жили отдельно по горам этим, тут был путь из Варяг в Греки и из Греков по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду (Константинополю), а от Царьграда можно приплыть в Понт море (Чёрное море), в которое впадает Днепр река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет, и направляется на север, и впадает в море Варяжское (Балтийское). Из того же леса течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское (Каспийское)».

    На торговых путях стояли первые русские города. Одним из важнейших пунктов был Смоленск. Под Смоленском археологи раскопали Гнёздовское городище, где обнаружили немало русских древностей. Вообще же по торговым путям находят разнообразные предметы, связанные с разными народами. Ведь, хотя путь этот был нелегок и небезопасен, на всем его протяжении шла бойкая торговля. Плыли купеческие лодки «из варяг в греки» и «из грек в варяги»: из Руси везли меха, воск и мед, из Византии — ткани и золото. Даже купцов из восточных стран можно было встретить здесь. Международные связи того времени столь обширны, что в одном из скандинавских торговых городов при раскопках обнаружили небольшую статую Будды! Русь торговала с восточными соседями — Волжской Булгарией и Хазарским каганатом, а арабский географ Ибн Хордадбех, в середине IX века составивший «Книгу путей и стран», отмечал: «Если говорить о купцах русах, то это одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных окраин страны славян к Румийскому (Черному) морю. Владетель ар-Рума (Византии) взимает с их десятину. Если они отправляются по Танису (Дону) — реке славян, то проезжают мимо Хамлиджа (Итиля), города хазар. Их владетель также взимает с них десятину. Затем они отправляются по морю Джурджан (Каспийскому) и высаживаются на любом берегу. Окружность этого моря 500 фарсахов (около 3000 километров). Иногда они везут свои товары от Джурджана (город на южном побережье Каспия) до Багдада на верблюдах. Переводчиками для них являются славянские слуги. Они утверждают, что они христиане и платят подушную подать (взимавшуюся в мусульманских государствах с иноверцев)».

    Варяги были хорошо известны славянским и финно-угорским племенам. С этими северными воинами и связано начало династии Рюриковичей.

    Рюрик: легенда и реальность

    Предоставим слово «Повести временных лет».

    «В год 6367 (859). Варяги из-за моря взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали дань с полян, и с северян, и с вятичей по белке от дыма (очага).

    В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные урмане (норвежцы) и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а наряда (управления) в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах — находники, а коренное население в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Белоозере — весь, в Муроме — мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Те же ответили: «Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде».

    Вот она, знаменитая «легенда о призвании» варяжских князей. Сколько «копий было сломано» из-за нее! Споры начались еще в XVIII веке и с тех пор длятся уже третью сотню лет. Камнем преткновения стала так называемая «норманнская теория» образования Русского государства. В советской историографии основателями этой теории были признаны три совершенно разных и мало связанных друг с другом ученых.

    Готлиб Зигфрид Байер (1694 — 1738) еще в первые годы существования Петербургской академии наук был приглашен в нее в качестве профессора филологии. Сам он был крупным востоковедом и знатоком древних языков, а вот русского языка не знал и летописи читал в латинском переводе. В изданиях Петербургской академии наук появились написанные Байером на латыни сочинения «О варягах» и «О происхождении Руси». В них он доказывал норманнское происхождение первых русских князей и самого Древнерусского государства.

    Идеи Байера развил его младший коллега Герард Фридрих Миллер (Мюллер) (1705 — 1783). В отличие от лингвиста Байера, Миллер был профессиональным историком и являлся профессором русской истории в Петербургской академии наук. Он также официально занимал должность историографа (кроме Миллера этой чести в России удостоились только князь Михаил Михайлович Щербатов при Екатерине Великой и Николай Михайлович Карамзин при Александре I). Заслуги Миллера перед русской наукой действительно велики. Он ввел в оборот несколько важных исторических памятников. А в 1733 — 1743 годах Миллер участвовал в прославленной Великой Северной экспедиции. Он входил в состав отряда, исследовавшего Сибирь. Миллер побывал во многих сибирских книгохранилищах, составил множество выписок из различных источников, и сейчас это собрание под названием «портфели Миллера» хранится в Государственном архиве древних актов в Москве. Оно поистине бесценно для историков, ибо оригиналы ряда документов, с которыми работал Миллер, не пощадило время. В 1749 году Миллер представил в академию свою большую работу «Происхождение имени и народа Российского». Он опирался на скандинавские источники, почти не уделяя русским внимания. В результате роль норманнов в формировании Русского государства была им преувеличена. Диссертация Миллера вызвала неудовольствие императрицы Елизаветы Петровны и по указу Канцелярии Академии наук была уничтожена. Так что «норманнизм» отнюдь не пользовался государственной поддержкой.

    Почему же дщерь Петра Великого возмутили выводы Миллера? Императрица Елизавета желала выглядеть спасительницей России от «немецкого засилья». Свергнув с престола императора Иоанна Антоновича и окружавших его иностранцев немецкого происхождения, Елизавета совершила, как ей хотелось представить обществу, патриотический шаг. Все эти Бироны, Минихи и Остерманы отправились в ссылку, а слава России и русского народа засияла еще ярче. Концепция Миллера не вписывалась в тогдашнюю официальную идеологию.

    По распоряжению Елизаветы Петровны написать русскую историю поручили Михаилу Васильевичу Ломоносову (1711 — 1765). Он более внимательно отнесся к анализу исторических свидетельств, но впал в другую крайность. Обрушившись на Миллера, Ломоносов не только пламенно защищал самобытность государственности в России, но и отрицал какое-либо существенное влияние на русскую историю норманнов. С Ломоносова начались в историографии попытки представить варягов не скандинавами, а племенами иного этнического происхождения. Впрочем, еще Василий Никитич Татищев (1686 — 1750), капитальный труд которого «История Российская» как бы стоял в стороне от основной линии споров, выдвинул версию о финском происхождении Рюрика и пришедших с ним варягов.

    Третий основоположник «норманнизма» — Август Людвиг Шлецер (1735 — 1809) пробыл на русской академической службе недолго. Но и по возвращении на родину не оставил научных занятий в области русских древностей. Итогом его исследований явился фундаментальный труд «Нестор», в котором Шлецер провел скрупулезный источниковедческий анализ «Повести временных лет». С этого времени, по сути, началось научное летописеведение. Шлецер не сомневался в значительной роли норманнов при образовании государства на Руси, но ко многим скандинавским источникам относился с преувеличенным недоверием. Так, например, этот заклятый, по определению советских историков, норманнист считал скандинавские саги «глупыми выдумками» и предлагал «выбросить эти исландские бредни из всей русской древнейшей истории». Весьма странная позиция для закоренелого норманниста.

    Но научная мысль развивается. То, что было приемлемо в XVIII веке, вряд ли может быть продуктивным в начале XXI. Но и до сих пор, несмотря ни на что, околонорманнистская полемика периодически возрождается, обретая былую остроту. Спад наметился еще в начале XIX века, благодаря совершенно новому уровню исследований, заданному Николаем Михайловичем Карамзиным (1766 — 1826). Вдумчивая работа с источниками, спокойное, довольно бесстрастное изложение и аргументированность выводов поставила его «Историю государства Российского» в ряд великих достижений русской научной мысли. Авторитет Карамзина, а затем и академика Михаила Петровича Погодина (1800 — 1875), на время притушил норманистские дискуссии. И Карамзин, и Погодин предпочитали следовать за русскими летописями, подкрепляя их данные иностранными источниками, и сформировали официальную историческую доктрину, согласно которой и Рюрик и другие первые русские князья были норманнами по происхождению.

    Но с середины XIX века возродились идеи Ломоносова. В 1876 году увидел свет капитальный труд «Варяги и Русь». Его автор — Степан Александрович Гедеонов (1815 — 1878). Сын директора Императорских театров, почетный член Петербургской академии наук, он с 1863 года служил директором Императорского Эрмитажа. Эрмитаж в то время был крупнейшим хранилищем русских древностей, а научная школа этого учреждения находилась на большой высоте. С. А. Гедеонов камня на камне не оставил от «норманнской теории». Его главный тезис заключался в тождестве варягов и балтийских славян. Получалось, что государственность и династия на Руси были хоть и иноземными, но все равно славянскими.

    «Варяги и Русь» стали поворотным пунктом в изучении норманнской проблемы. Во второй половине XIX века, да и в дальнейшем споры переместились в область происхождения самих варягов. Одни историки (академик А. А. Куник (тоже работавший в Эрмитаже), скандинавист К. Ф. Тиандер, датский востоковед Вильгельм Томсен, академик и ректор Московского университета С. М. Соловьев) считали варягов норманнами, другие (например, автор пятитомной «Истории России» и популярнейших гимназических учебников Д. И. Иловайский) — балтийскими славянами. Дмитрий Иванович Иловайский в своих обобщающих работах по русской истории даже вовсе не упоминал Рюрика, будто его и не существовало. К слову сказать, выдвигались и иные версии о происхождении варягов, но широкого распространения они не получили.

    Где же пролегал основной рубеж между двумя сторонами, почему, казалось бы, вокруг чисто научной проблемы ломалось столько копий? Все дело заключалось в понимании патриотизма. Эта идея стала доминирующей при решении вопроса о происхождении Руси в советское время, существует она и сейчас. Почему-то считали, а многие считают и ныне, что иностранное влияние в начале русской истории, присутствие иноземцев на Руси и неславянское происхождение правящей династии ущемляет чувство национального достоинства русских, показывает их неспособность к самостоятельной самоорганизации. Такое понимание патриотизма выглядит весьма странным. Ведь Древняя Русь не была какой-то жесткой, «закрытой» системой, в которую не должны были проникать никакие заграничные веяния. Не была такой наша Родина и в дальнейшем. Вспомним, какой след в русской истории оставили монголы или те же немцы при Петре I. Что уж говорить о древнейших временах, когда границы были настолько расплывчаты, что и пределы государства в IX веке обрисовать сложно. Русь находилась на пересечении разных путей, этнических и культурных влияний, и стыдиться этого по меньшей мере нелепо. Англичане, например, гордятся тем, что в их истории оставили след и римляне, и норманны, но для нас это почему-то унизительно. Как аргумент, часто выдвигают знаменитую летописную фразу «земля наша велика и обильна, лишь порядка в ней нет», понимая ее абсолютно неверно. Не о порядке идет речь в летописи, а о «наряде», то есть управлении. Нужен был князь, его и позвали.

    Этот ультрапатриотический настрой особенно был характерен для советской исторической науки 1930 — 1950 годов. Да и позже его накал не снижался. Тогда говорить не то что о влиянии скандинавов, но даже об их присутствии на Руси в древнейший период было невозможно. А страшный ярлык «норманиста» мог перечеркнуть всю деятельность ученого. Одновременно с этим история Древнерусского государства непрерывно удревнялась. Вообще стремление «прибавить» к своей истории одно-два, а то и десяток столетий — весьма распространенное явление, но в советское время оно проявилось очень уж сильно. Апофеозом стало празднование в 1982 году 1500-летия города Киева. Получалось, что Киев возник в конце V века, при византийском императоре Анастасии, с именем которого связывалось появление в Константинополе основателя Киева — князя Кия (о самом Кие речь впереди). Дата 862 год, как уже говорилось выше, вообще со страниц учебников истории исчезла. Рюрика считали чисто легендарной фигурой. Но все же проводились и серьезные исторические исследования, которые позволили более внимательно отнестись к проблеме.

    Нужно заметить, что полемика по поводу норманнизма имела смысл лишь тогда, когда считалось, что происхождение династии напрямую связано с образованием государства. Такая традиция характерна скорее для средневекового мышления. Но даже у автора «Повести временных лет» эти явления разделялись. Еще в начале своего повествования он как бы поставил три вопроса, на которые дает ответ летопись. Первый — «откуду есть пошла Русская земля» — связан с происхождением Руси, то есть народов, ее населяющих, прежде всего славянского. Второй — «кто в Киеве нача первее княжити» — касался происхождения княжеского рода. Ответом были рассказы о Кие и его братьях, Рюрике (хотя сам Рюрик в Киеве не княжил, но там княжили его потомки), Аскольде и Дире, Олеге, Игоре и Ольге. А описание самого процесса образования государства отвечало на третий вопрос: «и откуду Руская земля стала есть», то есть «как она создалась». Таким образом, сначала летописец рассказывал о происхождении народа, потом о происхождении династии, распространившей из Киева свою власть на другие племена, а ответ на третий вопрос получался после объединения двух первых — этнического, основного, и династического, «наложенного» на этнический. Только после этого становилось понятно (согласно представлениям летописца), что сформировалось Древнерусское государство благодаря деяниям первых князей среди данных народов.

    На современном же уровне развития исторической науки совершенно ясно, что от национальной принадлежности правящего рода сам процесс образования государства не зависит. Формирование государства происходит в результате долгого исторического развития. Поэтому в настоящее время околонорманнистские споры просто потеряли всякий смысл. Древнерусское государство возникло у восточных славян в IX веке. Двумя центрами, откуда оно началось, были Киев на юге и Новгородская земля на севере. Варяги же, хоть и сыграли заметную роль в ранней русской истории, конечно, не были создателями нашего государства, и поэтому происхождение династии Рюриковичей никак не может умалить «национальную гордость великороссов».

    Благодаря исследованиям многих учёных — историков-источниковедов, археологов, лингвистов определен сложный характер самого летописного рассказа о призвании варягов. В нем как бы переплелись реальные, исторические, и легендарные черты. Отделить одно от другого сложно, но в этом особенность средневекового исторического сознания, когда реальность и миф сочетались в нем и составляли нераздельное целое. И все же мы можем отметить несколько реалий в летописном повествовании.

    Прежде всего, подтверждается археологически этническая ситуация, которая сложилась тогда на севере русских земель. Эти территории были зоной активных контактов между разными народами. Археологи обнаружили немало славянских, угро-финских, балтских и скандинавских древностей в регионе, о котором говорит летопись. Вероятно, там сложилось и объединение нескольких племен, призвавших Рюрика на княжение. Это чудь, словене, кривичи и весь. Важно отметить, что это финно-угорские и славянские племена, причем финно-угорское — чудь стоит в летописном рассказе даже на первом месте. Это может свидетельствовать о том, что в исторической памяти долго сохранялся факт позднего (около VI — VII веков н. э.) прихода славянского населения на север Руси, в район Новгорода, где исконно обитали именно финно-угры.

    В летописном рассказе упомянут и «ряд», то есть своеобразный договор, заключенный местными племенами с пришлыми князьями. «Ряд» определял права и обязанности варяжских князей на чужой территории и ставил их в определенную зависимость от местного населения. Практика подобных соглашений известна и в других регионах Европы, например, в Англии.

    Наконец, необходимо признать и реальность самой фигуры Рюрика. Ведь его имя не мифично и не является искусственно созданным. Оно не объясняет тех или иных географических названий, как, например, присутствующие в летописи имена основателей Киева Кия и его братьев, родоначальников вятичей и радимичей — Вятко и Радима. Имя Рюрик историки выводили из разных языков, и существует несколько версий на этот счет.

    В самом факте приглашения иноземного правителя на Русь также нет ничего удивительного. Ведь при решении межплеменных конфликтов, о которых в той же «Повести временных лет» сказано вполне определенно под 859 годом, обращение к третьей, как бы независимой этнической силе было вполне естественным. Можно привести аналогию из истории западных славян, которые избрали своим королем иноземца, по-видимому франка, — Само. В качестве такой силы могли выступать и ютландец (датчанин) Рорик и ободрит (балтийский славянин) Рерик (таковы главные интерпретации личности Рюрика, о которых будет сказано в дальнейшем). Ни тот ни другой этнически не были связаны ни с варягами — шведами, собиравшими дань с северорусских областей, ни с самим населением этих территорий.

    В то же время в летописном рассказе воплотились и некоторые легендарные и фольклорные мотивы. Уже дореволюционные историки А. А. Куник и К. Ф. Тиандер обратили внимание на схожесть русского сказания с иностранными легендами об основателях государства. Так, у англо-саксов тоже была подобная легенда. Там в Англию прибыли со своими соплеменниками два брата-сакса Хенгист и Хорса, они создали свое государство и основали династию. Об этом известно из труда «Деяния саксов», написанного средневековым автором Видукиндом Корвейским. Историки даже назвали такие предания «переселенческими сказаниями». К. Ф. Тиандер считал, что в «Повести временных лет» сохранилось не одно, а целых три «переселенческих сказания» — в сообщениях о Кие, Рюрике и Аскольде и Дире.

    Столь же легендарен, вероятно, и мотив троичности братьев-князей. Можно предположить, что летописец выстраивал единую родословную русских князей. Вот почему Синеус и Трувор могли «превратиться» в братьев Рюрика. Но интересно, что троичность вообще отразилась в самых разных культурных традициях, и не только применительно к истории Руси (достаточно вспомнить христианский догмат о Святой Троице). В «Повести временных лет» троичность также присутствует неоднократно. Кий основывает Киев с двумя братьями Щеком и Хоривом. На три части делит свои владения князь Святослав Игоревич для своих трех сыновей — Ярополка, Олега и Владимира. После смерти Ярослава Мудрого старшими на Руси остаются три его сына — Изяслав, Святослав и Всеволод, так что историки говорят даже о некоем «триумвирате». Арабские учёные, рассказывая о Руси, говорят о трех центрах русов — Куйабе (Киеве), Славии (Новгороде) и Арсе (?). Даже европейский хронист Титмар Мерзебургский, описывая русские события после смерти князя Владимира, говорит о том, что он оставил трех сыновей-наследников, хотя на самом деле у Владимира сыновей было гораздо больше. А скифская легенда о прародителях народа — трёх братьях Липоксае, Арпоксае и Колаксае? Такова традиция мышления, проявляющаяся в разных памятниках и у разных народов. Может быть, глубинный «архетип» оставил свой след и здесь?

    Наконец, в рассказе о призвании князей воплотились и исторические идеи летописца. Прежде всего — идея единства княжеского рода. В соответствии с ней автор летописи создает и единую генеалогию династии, связывает всех деятелей родственными и функциональными отношениями: Синеус и Трувор — братья Рюрика, Олег — его родственник, а Аскольд и Дир — его соратники. Эта мысль нашла особенно яркое отражение в летописях значительно более позднего времени и в работах историков XVIII века. Здесь даже Аскольд и Ольга «оказались» генеалогически связанными с родом Рюрика. Впрочем, присутствие этой идеи в летописи само по себе не дает еще историкам права отрицать всю раннюю родословную русских князей.

    С помощью добровольного призвания оправдывалась власть иноземной династии над Русью. Происходило узаконение, или, говоря научным языком, легитимизация Рюриковичей на Руси. Не захват или вторжение, не насильственное подчинение, а приглашение на престол служило оправданием власти варяжских князей в Древнерусском государстве.

    Но призвание варягов также включало Русь в контекст общеевропейского и, шире, мирового исторического процесса. В «Повести временных лет» вообще очень много внимания уделено этому контексту, вот почему летописец начинает свой рассказ о происхождении и расселении народов, опираясь, конечно, на Библию. Славянские народы, в том числе и русский, занимают среди них свое особое и важное место. И наконец, призвание подчеркивало мысль о «даровании» Руси определенной династии и соответствующей формы правления. Призвание было сродни законному обретению княжеской династии, а власть князя из Рюрикова Дома считалась необходимым элементом государственной системы на всей территории Древнерусского государства. Даже в Новгороде, традиционно именуемом историками «боярской республикой», формально правили князья Рюриковичи. Приглашение Рюрика могло стать основой новгородской традиции приглашения князя на стол, или напротив, в летописном рассказе могли видеть историческое оправдание этой традиции.

    Следует обратить внимание и еще на некоторые аспекты сказания. Сам факт появления династии да и правящей элиты (братья-варяги пришли «с роды своими») извне уже являлся существенным фактором легитимизации. Князья и их приближенные происходили, таким образом, не из местной, «своей» среды; они — принципиально «иные», как бы из другой системы, другого мира — и уже этим оправдывалось их высокое положение. Таким образом, иностранное происхождение совсем не лишало династию и элиту прав, а, напротив, оправдывало их власть и ведущее положение в обществе.

    В этом плане можно, вслед за Куником и Тиандером, сопоставить русскую легенду с подобными преданиями других европейских традиций. В иностранных сказаниях тоже есть мотивы прихода родоначальника династии со своими приближенными, которые и составляют правящий слой, на земли каких-либо местных племен. В целом в европейских генеалогических легендах можно выделить несколько мотивов.

    Родоначальник, первый правитель имеет местное происхождение. Он оказывается или порожденным землей, как греческий Эрихтоний — получеловек-полузмей, или же связанным с землей по роду своих занятий, как польский пахарь Пяст, основатель древней королевской династии в Польше. В этом случае родоначальник носит черты «культурного» героя, «возделывающего», «обрабатывающего» свою Родину. Можно вспомнить и римскую легенду о пахаре Цициннате, в момент угрозы принимающем власть, а затем возвращающемся к своему делу.

    Родоначальник имеет божественное происхождение, то есть генетически связан с богами. Уже тем самым обеспечивается его законность в глазах подданных. Такие легенды были очень широко распространены. Греческие правившие династии возводили себя к богам-олимпийцам, а скандинавские и британские — к богам североевропейского пантеона. Основатели Древнеримского государства Ромул и Рем считались сыновьями бога войны Марса. Римские императоры династии Юлиев — потомками Венеры. Даже великие античные учёные Платон, Аристотель, Гиппократ среди своих предков числили богов. Этим подчеркивалась их уникальность.

    Родоначальник мог появиться и «извне». Иногда вообще неизвестно откуда — как своеобразный «дар богов». Например, основатель датского королевского рода Скильд (Скьельд), по свидетельству англосакского эпоса «Беовульф», был найден младенцем в лодке, причалившей к датскому берегу. Как не вспомнить здесь и библейский рассказ о Моисее, младенцем найденным египетской царицей у берегов Нила. Или же основатель государства, народа, династии появлялся из другой, далекой, а иногда и вовсе мифической страны. К примеру, английские хронисты XII века писали, что основателем Британии был Брут, представитель древнего римского рода. Таким образом они связывали свою историю с мировой (в данном случае через античность). Античную прародину придумывали себе и другие народы. А в средневековой Скандинавии возникла легенда о происхождении верховных скандинавских божеств. Их именовали асами и по созвучию предположили, что они пришли из Азии.

    Очевидно, что сказание о Рюрике и его братьях сходно именно с последним комплексом легенд. Хотя в той же «Повести временных лет» мы видим и другую легенду о прародителях, относящуюся еще к недатированному, как бы «доисторическому» периоду. Это рассказ о Кие, его братьях и сестре. Он, судя по происхождению имени самого князя, близок, по всей видимости, к первому пласту. Кий предстает в мифологизированном образе героя-кузнеца, приобретшего черты «культурного героя» местного происхождения. Он первопредок полян, их первый князь, почти равный по значимости самому императору Византии.

    В летописном рассказе о призвании важно отметить и мотив неопределенности происхождения князей. Нет четких географической («из-за моря» — из какой страны?), социальной (братья — кто?) и этнической (варяги — какие?) локализаций. Эта неопределенность усиливается и отсутствием в летописи каких бы то ни было сведений о самих князьях до момента призвания. Да и их биографии удивительно кратки. Пришел — умер: Рюрик, Синеус, Трувор, отчасти Аскольд, Дир. Вообще более или менее развернутые биографии князей Рюриковичей начинаются в «Повести временных лет» только с третьего поколения династии, то есть со Святослава Игоревича. Конечно, летописец просто мог и не знать конкретных фактов о жизни и деяниях первых русских князей. Поэтому в данном случае, может быть, корректнее говорить не о том смысле, который был заложен в летопись изначально, а о том, который сформировался в процессе дальнейшего развития средневекового исторического сознания.

    Тем не менее важно подчеркнуть особенности работы древнерусского летописца. Ведь во времена создания «Повести временных лет» книжная письменность была делом очень узкого слоя лиц, преимущественно относившихся к среде духовенства. Процесс письма, медленный и тщательный, и отношение к письму как к некоему важному и значимому действию определяли и отношение самого летописца к своему труду. Письмо воспринималось им как своего рода священнодействие, послушание, даже подвижничество. В этих условиях создатель летописи стремился скорее отразить как можно больше исторической информации и сделать это наиболее объективно, нежели путем субъективной редакторской работы искажать историческую правду, как зачастую предполагали историки. Естественно, субъективное отношение к тем или иным событиям у летописца проявлялось в том числе и с помощью использования библейских аналогий. Однако личный взгляд кардинально не снижал уровня объективности автора. Впоследствии летописи XVI — XVII веков, например Никоновская, пытались расцветить правления первых князей какими-либо деталями. Но это опять-таки не означает домысливания событий абсолютно во всех случаях: и в поздних источниках могли найти отражение сведения, не зафиксированные ранними памятниками.

    Легендарные мотивы в известии о появлении Рюрика на Руси именно как основателя княжеского рода могли способствовать некоторой «сакрализации» самого этого имени. Исследователей не раз удивлял факт очень редкого использования имени Рюрик в дальнейшей истории династии. Но в принципе такова судьба значительной части имен родоначальников других раннесредневековых династий. Примерами могут служить основатели французской династии Меровей (равно как и Гуго Капет), польской — Пяст, венгерской — Арпад, датской — Скьельд. Как правило, имена таких предков не становятся родовыми именно из-за мифологизированной значимости их носителей. И имя Рюрик в данном случае не является исключением. Оно появилось вновь только в середине XI века у одного из сыновей внука Ярослава Мудрого — князя Ростислава Владимировича. Следует отметить, что эта ветвь рода была «изгойской», «выпавшей» из общей системы престолонаследия. Возможно, поэтому Ростислав и назвал трех своих сыновей именами основателя династии Рюрика и основателя христианской ее «части» святого Владимира (в крещении Василия) — Рюрик, Василько, Володарь. Так он стремился подчеркнуть свою преемственность от общего княжеского корня. Среди потомков Ростислава эта традиция существовала и далее: князья Владимирко Володаревич, Ярослав Осмомысл, Владимир Ярославич. В середине XII века имя Рюрик появилось еще два раза. Его носили Рюрик Ростиславич, внук Мстислава Великого, и Рюрик Ольгович из черниговской ветви Рюриковичей (по женской линии тоже потомок Мстислава).

    Происхождение правителя извне, из другой культурной или этнической среды само по себе, повторяю, способствовало укреплению прав его потомков на власть. Полагаю, что именно с этой точки зрения можно рассматривать и генеалогические легенды русской аристократии. Дело в том, что большинство русских древних дворянских родов также имели легенды об иноземном происхождении своих родоначальников. Эти предания сформировались в XVI—XVII веках, а может быть, и раньше. В исторической науке такие легенды именуются «легендами о выездах». Направлений «выездов» было два: Европа и Орда. Причем Европа «покрывалась» словом «немцы», а затем иногда следовало уточнение, например, «из Немец, из Свейской (то есть шведской) земли», «Из Немец, из Фряжской (итальянской — варяжской) земли» и т. д. Романовы происходили от выходца из Пруссии Гланды Камбилы, Пушкины — от пруса Ратши, Толстые — от литовца Индриса, Лермонтовы — от шотландца Лермонта, Годуновы — от татарского мурзы Чета и т. д. Так чуть ли не вся русская аристократия, оказывается, имела иностранные корни.

    Позже «легенды о выездах» все больше и больше стали превращаться в фантастические сказки. Вымыслы их авторов, как правило, представителей самих родов, не знали границ. Русская фамилия Козодавлевы искала предков в Германии — Кос фон Давен, Колмнины возводили себя к итальянскому роду Колонна, Бестужевы придумали предка шотландца Беста, а Супоневы (чисто русская фамилия) «обнаружили» в предках испанского короля Супа (!). На этом фоне легенды о знатном происхождении безродного Меншикова или мелкопоместного дворянина Потемкина выглядят невинными баснями. А Римские-Корсаковы еще в конце XVII века выдвинули идею о происхождении своего рода со времен Римской империи и стали-таки носить двойную фамилию!

    Отношение к этим легендам у историков всегда было критическим. Один из основателей русской научной генеалогии Леонид Михайлович Савелов считал все эти рассказы абсолютно ничего не имевшими с действительностью. Но за критицизмом стали звучать и иные голоса. Историки в России и в эмиграции анализировали некоторые из этих легенд, наиболее древние, и обнаруживали отдельные исторические реалии, в них отразившиеся. Такие исследования были проведены по предку Пушкиных — Ратше, по предку Романовых — Гланде Камбиле. А эмигрант-генеалог Н. П. Михайлов даже обнаружил в архивах Ватикана документы о приезде на Русь некоего итальянца Савелли, который стал предком русского рода Савеловых и, следовательно, самого Леонида Михайловича Савелова. В Италии Савелли занимали не последнее место среди нобилей и двое римских пап — Гонорий III и Гонорий IV принадлежали к этой фамилии. В России представителем рода Савеловых тоже было высшее духовное лицо — только Русской православной церкви — девятый московский патриарх Иоаким (патриарх в 1674—1690 годах). Такова ирония истории!

    Но независимо от того, содержалось или нет в «легендах о выездах» историческое зерно, они имели большое значение для русского дворянства. Это тоже были своего рода «переселенческие» сказания, хотя и появившиеся достаточно поздно, по сути сходные с легендой о Рюрике. Как основатель самой главной, первой династии правителей Руси оказался иноземцем, так и предки второй династии — Романовых произошли из Пруссии, так и другие роды в позднее средневековье стали фиксировать тот же мотив иноземного прародителя. Своеобразное этническое дистанцирование элиты ставило ее как бы «над» остальным обществом и тем самым оправдывало ее руководящее социальное положение.

    Но вернемся к Рюрику. Если он был реальным историческим лицом, то что мы знаем о нем? «Повесть временных лет» свидетельствует о призвании Рюрика на княжение в Новгород. В то же время другие летописи, в том числе Новгородская Первая и Ипатьевская, говорят о первоначальном вокняжении Рюрика в Ладоге и лишь потом в Новгороде. По всей видимости, Рюрик действительно сначала стал правителем Ладоги, которую некоторые современные археологи именуют «первой столицей Руси». Затем, может быть, центром княжения Рюрика стало городище под Новгородом. Потом постепенно власть Рюрика распространилась и на другие окрестные территории (Изборск, Белоозеро, Ростов, Муром), где княжили его братья — Синеус и Трувор и «мужи» Рюрика. Но главный вопрос остается: каково же происхождение первого русского князя, а значит, и династии, которую он основал?

    Рерик славянский и Рорик ютландский

    Интересные сведения по древней истории новгородской земли донесли до нас некоторые русские летописи. В Новгородской Первой летописи в списке посадников города первым стоит имя некоего Гостомысла. Более подробно о нём говорит целый ряд летописей позднего происхождения. В Новгородской Четвёртой, Софийских, Ермолинской, Львовской летописях в части, посвящённой предыстории Руси, рассказывается о том, что ильменские словене основали Новгород и посадили там старейшину Гостомысла. Наконец, Воскресенская летопись (XVI в.) рисует красочную картину: Гостомысл перед смертью обращается к новгородским мужам с призывом искать князя, которым и оказывается пришедший с братьями Рюрик. Исследователи давно занимались определением характера этого предания. В эпоху Василия III (начало XVI в.) австрийский посол барон Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках» привёл известие о Гостомысле как историческое. Очевидно, что традиция новгородского летописания сохранила это имя, взятое, возможно, из каких-то местных преданий, бытовавших исстари в Новгороде. Такое предположение в какой-то степени объясняет и дальнейшее развитие сюжета легенды в Иоакимовской летописи. Она была составлена, вероятно, в XVII веке, но не сохранилась. Известна лишь по «Истории Российской» уже упоминавшегося В. Н. Татищева, использовавшего её в своём труде. Здесь рассказывается о древней истории славян и родословной их князей: о Славене, его потомке Вандале, жене Вандала «от варяг” — Адвинде и трёх их сыновьях — Изборе, Владимире (Древнем) и Столпосвяте. В девятом поколении от Владимира Древнего указывается некий Буривой, воевавший с соседями, но побеждённый ими при реке Кумени. Ему наследовал сын — Гостомысл, имевший, в свою очередь, трёх дочерей и четырёх сыновей, старшим из которых был Выбор. Все сыновья погибли в битвах с врагами или умерли «дома”. Дочери были выданы замуж, но неизвестно «доподлинно” за кого: старшая, как пишет Татищев, за князем в Изборске. Сыном средней — Умилы — был Рюрик. Рассказывается также и о чудесном сне Гостомысла. Новгородскому старейшине снится, что из чрева его средней дочери вырастает огромное дерево, покрывающее своими плодами и ветвями весь «Великий Град”, то есть всю страну. Волхвы объясняют это как доброе предзнаменование, свидетельствующее, что потомство Умилы чрезвычайно разрастётся и будет править всей славянской землёй. Перед смертью Гостомысл велит пригласить в Новгород своего внука Рюрика, и таким образом династия Рюриковичей оказывается по женской линии своеобразным продолжением рода древних славянских правителей.

    Отношение к этим рассказам было неоднозначным. Слишком уж очевидна их мифичность. Ряд имён вообще возник, вероятно, лишь из желания объяснить соответствующие топонимы (например, название Выборга, которое на самом деле имеет шведское происхождение). Против достоверности Иоакимовской летописи выступали и Н. М. Карамзин, и другие историки. Но всё же какое-то реальное зерно в ней есть. Легенда о Гостомысле возникла, конечно, чтобы как-то объяснить призвание Рюрика на Русь. Но имя «старейшины» в новгородских летописях свидетельствует об отголосках древних преданий. Ведь некий «король Гостимусл» упоминается в немецких латиноязычных анналах, где под 844 годом сообщается о походе короля Людовика Немецкого на земли ободритов, то есть балтийских славян, в результате которого и погиб этот вождь. Другие западнославянские князья присягнули на верность Людовику, но, как только опасность миновала, тотчас же нарушили свою клятву. Некоторые исследователи попытались отождествить ободритского Гостимусла и новгородского Гостомысла, полагая, что сведения о славянском правителе могли сохраниться в русских источниках.

    Татищев рассказывает и об удивительном сне Гостомысла. Похожие легенды были широко распространены в эпических сказаниях и других народов, например, известна такая легенда, повествующая о рождении Кира Великого. В своде скандинавских саг «Круг Земной”, составленном знаменитым исландским учёным Снорри Стурлусоном в XIII веке, также имеются схожие мотивы. В этом произведении рассказывается о древней истории Норвегии и её королей, начиная с легендарных богов-асов. Жена одного из норвежских правителей, конунга Хальвдана Чёрного, Рагнхильд перед рождением сына видит похожий сон, точно так же объяснённый прорицателями. И действительно сын Рагнхильд, великий конунг Харальд Прекрасноволосый, не только объединил всю Норвегию под своей властью, но и стал основателем разветвлённого рода норвежских королей.

    Мотив вещего сна вообще широко известен в древних преданиях. Он как бы предвосхищает последующие знаменательные события. Но сам по себе рассказ о Гостомысле заставляет задуматься: не имел ли Рюрик славянских корней, не был ли связан родством с предшествующими славянскими правителями? Совпадение имён Гостомысла и ободритского князя дало серьёзный аргумент тем исследователям, кто отстаивает славянское происхождение древнерусских князей.

    Ободриты были не восточными, а западными славянами. Они жили на южном побережье Балтийского моря. Их земли располагались по рекам Одер и Эльба (Лаба), поэтому их ещё именуют полабскими славянами, позже на эти территории пришли германцы, и местная славянская история закончилась. На северо-западе ободриты соседствовали с Ютландией, то есть датскими землями. Одним из ободритских городов являлся Рерик. Историки склонны видеть в нём древний Мекленбург. Примечательно само название города, напоминающее имя древнерусского князя. По названию столицы и самих ободритов иногда именовали рарожанами или рериками. Рерик был крупным торговым центром во второй половине VIII — начале IX века. В 808 году датский конунг Готтрик захватил Рерик и перевёл оттуда купцов в датский город Хедебю. С этого времени значение «ободритской столицы» начинает падать вплоть до её завоевания в 844 году. Название города произошло, по всей вероятности, от слова «ререг” или «рарог”, что означает сокол. На этом основании некоторые историки начиная с Иловайского и Гедеонова выдвинули предположение, что имя Рюрик имеет западнославянские корни. Эта мысль органично вплеталась в гипотезу о западнославянском происхождении варягов. Подобные предположения небеспочвенны. Археологические раскопки действительно зафиксировали проникновение поморославянского населения на север Руси. Так что какие-то связи русских земель с ободритами безусловно существовали. Но признание варягов западными славянами представляется слишком поспешным.

    Помимо этого, приверженцы «ободритской теории” ссылаются на так называемые знаки Рюриковичей. Речь идёт о широко известных знаках, которые обнаружены на древнерусских монетах, на печатях князей, на плинфе каменных сооружений, глиняной посуде, украшениях, мечах и многих других предметах. Эти знаки представляют собой тамгообразные изображения в виде двузубцев, а затем трезубцев. Ещё со времён Карамзина их стали считать родовой принадлежностью, родовыми знаками князей Рюриковичей, хотя о том, что же в действительности изображали эти знаки, разгорелась длительная дискуссия. Какие только предположения не высказывались! В знаках видели и воинскую эмблему — якорь (И. А. Бартоломей), шлем, возможно норманнский (П. Н. Милюков), секиру или топор с двумя лезвиями, так называемую франциску (П. М. Сорокин, А. В. Орешников), лук со стрелой. И некое условное геральдико-нумизматическое изображение: светильника (А. Воейков, И. П. Сахаров), хоругви (Ф. А. Жиль, Я. Волошинский), церковного портала (С. Г. Строганов), птицы — норманнского ворона (барон Б. В. Кёне) или голубя (А. А. Куник). Распространённой была версия о том, что это государственная эмблема: трезубец (Н. М. Карамзин), часть византийского скипетра (А. А. Уваров и граф И. И.Толстой), держава (А. А.Куник), даже скифский скипетр (Д. Я. Самоквасов). Существует мнение, что знак являлся символом княжеской собственности, весьма распространённой в домонгольский период. Встречается и несколько более «формальных” прочтений: монограмма (руническая или византийская), геометрический орнамент (византийский, скандинавский, восточный, славянский), наконец, некая церковно-христианская эмблема (христограмма), представлявшая собой лигатуру альфы и омеги.

    Не вполне ясна и эволюция знаков — от простого к сложному или наоборот. Некоторые исследователи полагают, что знаки могли иметь южное, возможно, боспорское происхождение. Дело в том, что в Боспорском царстве известны аналоги русского трезубца. Другое дело, что там они могли обозначать трезубец морского бога Посейдона или иметь какое-либо иное значение. Одни из последних интерпретаций знаков — символ «якорь-крест» и условное изображение скандинавского корабля.

    И среди всего этого многообразия есть версия, впервые высказанная С. А. Гедеоновым. Знаки Рюриковичей, оказывается, не что иное, как схематическое изображение летящего вниз сокола — рерика. Вспомним русские былины и сказки (богатырь Вольга или Финист Ясный Сокол). В то же время ни у славян, ни у скандинавов сокол не являлся божеством. Но, по мнению приверженцев гипотезы Гедеонова, он был древним тотемом русского княжеского рода, имевшего западнославянскую прародину.

    Однако нужно помнить, что это лишь одна из десятков интерпретаций знаков Рюриковичей. Только в последнее время трудами видного историка С. В. Белецкого примерно установлено наследование изображений знаков в династии Рюриковичей и принадлежность различных форм знаков тем или иным князьям. На Руси эти знаки известны с конца IX века, то есть со времени образования единого Древнерусского государства с центром в Киеве. Теперь осталось мало сомнений в том, что это лично-родовые эмблемы древнерусских князей. Однако каково их происхождение и что конкретно они означали (а на Руси интерпретация знаков могла быть совершенно другой и меняться со временем), до сих пор остаётся неясным и вряд ли когда-либо прояснится окончательно.

    В XX веке трезубец (тризуб) обрёл второе рождение. Теперь он является гербом независимой Украины, которая претендует на древнерусское историческое наследие.

    Ещё один аргумент в пользу «ободритской теории» — легенда о Рюрике, зафиксированная в Мекленбурге в XVII веке. Якобы у ободритов был князь по имени Годлав (или Годолюб, или Готлиб) — отец трёх братьев: Рурика, Сивара и Трувара. Они пришли в Руссию, где стали князьями — Рюрик в Новгороде, Сивар — в Пскове, Трувар — в Белоозере. Рюрик основал княжескую династию. Эта легенда была записана несколькими европейскими авторами, в том числе французом Ксавье Мармье в его книге «Письма о севере» (Париж, 1840). На этот рассказ впервые обратили внимание русские эмигранты Сергей Лесной (Парамонов) и протоиерей С. Ляшевский. В своих псевдонаучных трудах, где домыслы сопровождают исторические данные, они построили целую концепцию древней русской, «до-олеговой» истории. Годлав, Гостомысл и Рюрик оказались связанными единым родством — представителями некоей разветвлённой мекленбургской династии. Но к легендам XVI — XVII веков отношение должно быть крайне внимательное и осторожное. В них отголоски исторической правды столь сильно переплетены с вымыслом, что отделить одно от другого — задача неимоверно сложная. Дилетантский же подход — слепо верить всему, не утруждая себя анализом источников. Сергей Лесной прославился как активный пропагандист так называемой «Велесовой книги» — фальшивки, якобы рассказывающей о древней истории славян.

    Итак, какие-то славянские предки у Рюрика могли быть, возможно, он по женской линии являлся потомком местных славянских вождей, таких, как Гостомысл. Но известно ли что-нибудь о его скандинавских прародителях? Любопытная гипотеза на этот счёт появилась в первой половине XIX века. Ординарный профессор Дерптского университета Ф. Крузе в 1836 году предположил, что Рюрик новгородский тождествен скандинавскому конунгу Рорику (Roricus), бывшему в IX веке правителем областей в Ютландии и Фрисландии. Ютландия — полуостров, на котором находится Дания, а Фрисландия — земли к западу от неё, на побережье Северного моря. О Рорике сообщают латинские анналы Франкской империи, составлявшиеся в IX веке.

    Рорик принадлежал к династии правителей Ютландии. У конунга Хальвдана было четверо сыновей: Ануло, Харальд Клак, Регинфрид и Хемминг. К этой же семье принадлежал и Рорик. В одних источниках он представлен братом Харальда, в других — его племянником. Ануло и Регинфрид были убиты в начале 810-х годов в стычках с врагами, и известно о них очень мало. Хемминг погиб позже, в 837 году. Как бы то ни было, Рорик принадлежал к потомству Хальвдана. Вполне возможно, что именно этот Хальвдан к 782 году потерял свои владения и отправил посольство к Карлу Великому, пытаясь выхлопотать себе какой-нибудь лен. Харальд начинает активно действовать с конца 810-х годов. В 819 году он попытался вернуться в Данию, где находились его родовые земли, но не смог там укрепиться, и в 823 году начал искать поддержку у императора Людовика Благочестивого. Наконец, в 826 году в столицу Франкской империи — город Ингельгейм-на-Рейне, недалеко от Майнца, прибыл Харальд Клак с женой, сыном Готфридом и племянником в сопровождении 400 датчан (значит, чуть более сотни кораблей) и торжественно принял крещение с семьёй в присутствии самого императора. Этот шаг позволил ему получить от Людовика в удел область Рюстрингению во Фрисландии, находившуюся в его владении довольно долго. Таким образом, совершенно ясно, что крещение преследовало определённые политические цели. В источниках не говорится о присутствии в Ингельгейме Рорика. Но если признать его племянником новообращённого, то факт крещения вполне мог иметь место. Рорик, по всей видимости, к этому времени был ещё ребёнком.

    Таким образом, после крещения род Харальда получил некоторые земли, но уже в 837 году погиб Хемминг, названный в источниках «христианнейшим”. В начале 840-х годов умер и Харальд Клак, и тогда на политическую арену выходит сам Рорик. После смерти Людовика Благочестивого Рорик поссорился с новым императором Лотарём и бежал к Людовику Немецкому. При этом он потерял владения во Фризии. Лишённый удела, Рорик пиратствовал, разоряя Фрисландское побережье. Вероятно, он же участвовал в крупной операции в 845 году. Тогда большая флотилия вошла в устье Эльбы и угрожала Гамбургу. Нападение нескольких сот кораблей было отбито, а затем среди викингов началось моровое поветрие, и Рорик приказал своей дружине поститься в течение двух недель и отпустить всех пленников-христиан. На основании этого известия некоторые историки делали вывод, что Рорик или был христианином, или испытывал симпатии к христианству.

    Следующий удар был нанесён по городу Дорестадту, крупному центру Фрисландии. В 850 году Рорик заключил мир с императором Лотарём и вернул себе Фризию с Дорестадтом. В этот период начал активно ддействовать сын Харальда Клака Готфрид, который иногда помогал Рорику в его авантюрах. В 854 году умер датский владетель Хорик I, и начались усобицы между его родичами. Этим не преминул воспользоваться Лотарь, разделивший Фризию между своими сыновьями и, вероятно, оставивший Рорика и Готфрида опять без уделов. Новый датский правитель Хорик II пожаловал в 857 году Рорику часть своих земель между Северным морем и рекой Эйдер, и начался ютландский период жизни нашего героя.

    На шесть лет Рорик исчезает затем со страниц хроник. Появился он только в 863 году. В январе его флотилия поднялась вверх по Рейну и дошла до Нейсса. Только к апрелю, разорив прирейнские земли, Рорик ушёл, оставив Лотаря напуганным и растерянным. При этом Рорик в анналах назван недавно принявшим христианство. Те же анналы сообщают, что осенью 867 года изгнанный из Фризии Рорик вновь вместе с датчанами угрожал императору, и Лотарю пришлось собрать ополчение для защиты от набегов этого конунга. Наконец, в 869 году давний враг Рорика Лотарь умер, и в 870-м его братья Карл Лысый (Плешивый) и Людовик Немецкий в Мерсене разделили его владения, за исключением Италии, оставшейся у сына Лотаря — Людовика II вместе с императорским титулом. Рорик не упустил случая добиться земель и для себя. По сообщению Фульденских анналов, в том же году, осенью, Рорик встречался с Карлом в Нимвегене. Затем через два года, осенью 872 года произошла очередная встреча, на этот раз Рорик был с сыном Харальда Клака — Родульфом. Переговоры проходили в городе Трейэктуме (теперь Маастрихт) на Маасе. Рорику были возвращены земли во Фризии, и он признал себя верным вассалом Карла. Родульф же чем-то не угодил королю и остался без удела. В июне следующего, 873 года Рорик присягнул на верность Людовику, а после этого о нём ничего неизвестно. Во всяком случае, в 882 году родственник Рорика — Готфрид окончательно укрепился в его бывших владениях во Фрисландии.

    Заманчивое отождествление Рюрика и Рорика поддержали несколько исследователей. Особенно основательную работу провёл русский эмигрант Н. Т. Беляев, опубликовавший свой труд в Праге в 1929 году. С тех пор гипотеза Крузе — Беляева популярна в исторической науке. Её поддержали и Г. В. Вернадский, и Б. А. Рыбаков, и другие учёные. Конечно, окончательно доказать её невозможно. Ведь нет источников, в которых прямо бы говорилось о тождестве Рюриков. Как не существует, впрочем, и источников, делающих это отождествление нереальным. Но в его пользу можно привести лишь косвенные доводы. Прежде всего, сходство имён: имена «Рорик» и «Рюрик» восходят к одному скандинавскому прототипу Hroerekr — «могучий славой». Большие лакуны в сообщениях европейских анналов: в эти промежутки Рорик вполне мог оказаться на Руси. Фрисландия, как и ободриты, поддерживала торговые связи с северной Русью. Археологические находки свидетельствуют, что уже во второй половине VIII века Ладога была вовлечена в сферу не только восточнобалтийской, но и фризской торговли, которая шла через Данию. Причём эти находки позволяют предполагать присутствие в Ладоге фризских ремесленников. Так что обращение местных племён именно к ютландскому правителю выглядит вполне логичным. Ведь он не был непосредственно связан ни с Русью, ни со шведами, нападавшими на восточных славян. Расстояния, отделявшие Рорика от Русского Севера, для варягов, разумеется, не были непреодолимыми. Тем более знакома была им и Русь, где варяги побывали задолго до Рюрика. Датировка же русских летописей, как это неоднократно подчёркивалось многими историками, довольно условна, и зачастую события, растянувшиеся во времени, могли быть сведены к статье под одним годом.

    Тем не менее серьёзным возражением тождеству Рюриков являются сведения о встречах Рорика с Карлом Лысым в начале 870-х годов. Конечно, одновременно управлять землями во Фрисландии и на севере Руси Рюрик не мог. Но его правление в Новгороде могло быть неспокойным (на это есть намёки в Никоновской летописи), не исключена возможность его длительной отлучки, возможно, он использовал Новгород и как своеобразный запасный вариант в своей бурной деятельности.

    Интересно, что только в 882 году владения Рюрика окончательно переходят к его родичам. Не связано ли это с походом на Киев Олега, преемника Рюрика, и временным исключением Новгорода из сферы великокняжеского влияния? Вполне возможно, что, только потеряв тесную связь с новгородскими правителями, владетели в Северной Европе решили распорядиться оставшимся леном Рорика во Фризии по собственному усмотрению. В любом случае у нас нет достаточных оснований для того, чтобы отвергнуть версию о тождестве Рорика и Рюрика, как не имеющую под собой никакой почвы. Но если действительно Рюрик новгородский и Рорик фрисландский — одно и то же лицо, то каково его происхождение?

    Рорик принадлежал к династии ютландских правителей, связанных родственными узами с датскими и норвежскими династиями. Попытаемся рассмотреть его восходящую родословную. Для этого нам необходимы данные скандинавских саг, которые являются основным источником при построении родословий конунгов. Хотя саги и нельзя рассматривать как исторический источник без должной критики, тем не менее некоторые моменты в них в определённой степени достоверны. В особенности это относится к генеалогии, являвшейся важным элементом жизни каждого героя. Родовое начало в сагах чрезвычайно значимо, что связано, прежде всего, с пониманием древними скандинавами исторического развития. Для них история — результат деятельности конкретных личностей в конкретных обстоятельствах, поэтому саги и отличаются своеобразной «приземлённостью».

    По мужской линии Рорик, по всей видимости, происходил от древней датской династии Скьёлдунгов. Предок (вероятно, прадед) Рорика и отец Хальвдана — легендарный конунг данов Харальд Хильдитенн (Боезуб, Боевой Клык, Клык Битвы), уже будучи стариком, погиб в битве при Бравалле во время усобной войны со своим племянником, конунгом Уппсалы Сигурдом Кольцо (Сигурд Ринг). Историки обычно относят это знаменательное в скандинавской истории событие примерно к 770 — 775 годам. Харальд Боезуб был сыном Хрёрика Метательное Кольцо (Колец Расточитель) и Ауд Богатой, дочери Ивара Приобретателя (Многославного). Отметим, что весьма вероятно сам Рорик получил имя в честь своего выдающегося предка. Это имя употреблялось и среди представителей датской и норвежской династий конунгов IX — X веков, известно оно также по шведским руническим надписям XI века.

    Скьёлдунгам была посвящена отдельная сага, записанная в конце XII века и относящаяся к разряду королевских саг. К сожалению, сохранился только её небольшой исландский фрагмент и латинское переложение. Сага рассказывает о происхождении Скьёлдунгов от Скьёльда — одного из многочисленных сыновей верховного бога Одина, «отдавшего” ему Данию в управление. По другой версии, изложенной в англосакской эпической поэме «Беовульф», Скильд (так называет Скьёльда поэма) был бездомным ребёнком, которого море прибило в лодке к датским берегам. Среди потомков Скильда — Хрольв Жердинка, вероятно, действительно являвшийся правителем данов и имевший резиденцию в Лейре на севере Зеландии (близ современного Роскилле).

    Помимо рода Скьёлдунгов, Рорик и ютландские правители по другим линиям тоже вели своё происхождение от Одина, что замыкает все династии конунгов в единый генеалогический комплекс.

    Родословие матери Харальда Боезуба — Ауд Богатой известно из «Саги о Хервёр”, которая относится к сагам «о древних временах”. Эти саги традиционно считаются малодостоверными, а потому их ещё называют «лживыми». Но всё-таки и они, по-видимому, несут в себе крупицы исторической информации. «Сага о Хервёр» повествует об истории чуть ли не V — VI веков и объединяет различные легенды, бытовавшие в Северной Европе. В них рассказывается о берсерках — свирепых и неуязвимых воинах, родословие которых начинается тоже от Одина через его сына Сигрлами. Подобно другим сыновьям Одина, ставшим правителями разных стран, Сигрлами был якобы королём Гардарики, то есть Руси. Его жена — некая Хейдис, дочь Гилфи — потомка древних шведских правителей. Сигрлами наследовал сын — Свафрлами, тоже король Гардарики-Руси, он же был первым владельцем волшебного меча Тюрфинга, вокруг которого разворачиваются последующие события саги. Дочь Свафрлами — Эйфур вышла замуж за потомка великанов Арнгрима, который жил в Галогаланде, области на севере Норвегии. От этого брака родилось 12 сыновей — берсерков, и среди них король готов Ангантюр. Он погиб в одном из сражений (под именем Онгентеов фигурирует и в «Беовульфе»). Ангантюр женился на Свафе (или Тофе), дочери Бьяртмара, ярла Альдейгьюборга, то есть Ладоги. Их дочь — Хервёр, которой и посвящена сага, вышла замуж за судью Гофунда и имела двух сыновей — Ангантюра и Хейдрика, убившего брата в усобной стычке. Хейдрик стал великим героем, королём Рейдготаланда (Южная Швеция). Он был женат несколько раз: от Хельги, дочери короля Рейдготланда Харальда, родился Ангантюр (уже третий), от дочери Гумли, короля Гуноланда (гуннов), родился Хлёдр, король гуннов, воевавший с братом Ангантюром, королём готов. Ещё одной женой Хейдрика была некая Сифка из Финнланда (Западная Финляндия). Наконец, от дочери короля Холмгарда (Новгорода) Роллауга родилась дочь Хервёр, которую убил брат Хлёдр. Сам Хейдрик тоже погиб от руки одного из своих рабов. Его сын Ангантюр и был предком Ивара и Ауд Богатой.

    Конечно, это родословие, имевшее целью связать знаменитого исторического конунга с легендарными героями, потомками богов и великанов, носит чисто мифический характер. Но реальность присутствует даже здесь. «Житие святого Виллиброрда”, написанное Алкуином, свидетельствует о том, что этот англо-сакский миссионер около 714 года посетил «дикий народ данов”, королём которых был некий Онгенд (Ангантюр?). Центр владений Ангантюра находился, вероятно, в Рибе на западном побережье Ютландии.

    Родословие Хервёр интересно и тем, что в нём упоминаются мифические правители Руси, Новгорода, Ладоги. Это лишний раз показывает, что тесные контакты северорусских областей со Скандинавией оставили глубокий след в сознании людей и трансформировались в свидетельства легенд. Причём эти связи были устойчивыми и для скандинавов весьма важными, что отразилось и в генеалогии, где очень почётным является родство сагических героев с новгородскими и ладожскими правителями.

    Более реальна генеалогия Инглингов, норвежских правителей, тоже родственников Рорика. Вторым браком Ауд была замужем за «королём Гардарики” Радбардом. А Радбард происходил из рода Инглингов. Существуют две версии начальной генеалогии Инглингов. Их родоначальником считался сын Одина — Ингви, правитель Швеции, от имени которого произошло название династии. Это имя носил и бог Фрейр, сын морского бога Ньёрда: «Имя Ингви долго считалось в его роде почётным званием, и его родичи стали потом называться Инглингами”, — писал Снорри Стурлусон. Одна из ветвей Инглингов правила в Норвегии (к этому роду принадлежал и Харальд Прекрасноволосый), другая — в Швеции. Её основателем считался сын Радбарда и Ауд — Рандвер. Потомок Рандвера — Олаф Шётконунг христианизировал Швецию. А его дочь Ингигерд в 1019 году стала женой Ярослава Мудрого, потомка Рюрика. Поскольку Рюрик также происходил от Ауд и Хрёрика Колец Расточителя, то Ярослав и Ингигерд, возможно, доводились друг другу дальними родственниками. Так причудливо переплетались династии Рюриковичей, норвежских, шведских и датских правителей.

    «Его род и верная дружина»

    Но если Рюрик — личность реальная, хотя почти и неидентифицируемая, то его летописные братья, казалось, и вовсе пришли из сферы легенд и преданий. И действительно, летописный рассказ лаконичен. Оба брата недолго княжат в двух городах, а через два года умирают, оставив свои владения Рюрику. Это всегда вызвало подозрения, так же как и троичность приглашённых князей. Другое дело, если летописец условно назвал Синеуса и Трувора братьями Рюрика, ведь именовали же себя братьями древнерусские князья, хотя на самом деле таковыми не являлись. Мог летописец и искусственно объединить имена трёх князей, создавая таким образом общую родословную всего княжеского рода. Предположений может быть много, но существовали ли Синеус и Трувор в действительности?

    Прежде всего, историков настораживали их имена. Прототипы искали у разных народов. Например, скандинавские — Торвар («страж Тора», Тор — древнескандинавский бог) и Сигньот («победу использующий»). Или западнославянские — Трубор и Синуш. Однозначного мнения так и не сложилось. И если в случае с Синеусом напрашивается, хоть и странная, но естественная аналогия — «сине-ус», то Трувор близко подходит к скандинавскому «оригиналу» — Торвар. Тем не менее до сих пор в большинстве учебников по русской истории можно прочесть, что ни Синеус, ни Трувор в реальности не существовали. Сомнения, зародившиеся благодаря пресловутой троичности, переросли в отрицание самих героев.

    Основателем этой, казалось бы, нигилистическо-антинорманнистской мысли был, как ни странно, «основатель норманнизма» Г. З. Байер. Именно он первый предположил, что имена Синеус и Трувор есть не что иное, как неправильно понятые скандинавские словосочетания. Синеус вроде бы означает «свой род» (сине-хус), а Трувор — «верная дружина» (тру-варинг). Таким образом Рюрик пришёл на Русь со своим домом и с верной дружиной. Летописец же не понял скандинавские словосочетания и решил, будто это имена братьев Рюрика. Потом он якобы придумал братьям княжения, а чтобы выпутаться из этой ситуации, ещё и одновременную смерть через два года.

    «Свой род» и «верная дружина» совершили поистине победное шествие по страницам исторических сочинений. Особенно определённо поддержал эту гипотезу академик Б. А. Рыбаков. Благодаря его авторитету данная версия получила всеобщее распространение и до сих пор пристутствует чуть ли не во всех учебниках русской истории. Более того, если Б. А. Рыбаков считал, что летописец не понял устное шведское предание, то некоторые авторы пошли дальше, предположив, что летописец не понял скандинавский текст, написанный руническим алфавитом. Слабо знакомый со шведским языком летописец не смог разобраться в грамматических хитросплетениях рассказа или в рябящей череде рун надписи.

    Конечно, такой взгляд привлекателен, но абсолютно нереален. Не говоря уже о том, что нет свидетельств о скандинавских источниках русской летописи, сама по себе версия о «роде» и «дружине» покоится на слишком шатких основаниях. Такая этимология совершенно противоречит нормам синтаксиса и морфологии древнескандинавских языков. Более того, даже семантически предлагаемые слова отнюдь не означали ни «рода», ни «дружины». Подобные предположения могли существовать в начале XVIII века, когда ещё лингвистика и изучение древних языков находились в стадии формирования. Но ныне примитивные аналогии вряд ли можно использовать для объяснения имён.

    Кроме того, становится странным контекст, в котором упомянуты Синеус и Трувор. Вспомним сам летописный рассказ: «И избрались трое братьев с роды своими, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске». Получается, что летописец дважды перевёл одно и то же, только один раз верно («с роды своими»), а другой раз неправильно («Синеус»). И ещё. Оказывается, что родичи Рюрика отправились в Белоозеро, а дружина — почему-то в Изборск. А ведь это конкретные указания, а не просто вымышленная информация.

    Есть и ещё одно объяснение. Синеус и Трувор — эпитеты Рюрика: «победоносный» и «верный». Но не видим ли мы здесь буквального перевода имён? Ведь всякое имя несёт в себе определённое значение, зачастую и эпитет, и разве допустимо таким образом интерпретировать их? Тогда можно сказать, что подавляющего большинства исторических героев не существовало вовсе, раз их имена — всего лишь эпитеты. Конечно, это парадокс абсурда, но он показывает, к чему на самом деле ведёт подобная логика.

    Поэтому оставим наших несчастных персонажей с их подлинными, но не совсем понятными именами в покое и зададимся вопросом, откуда возникли эти образы? Может быть, это какие-то местные правители, память о которых сохранилась в летописном повествовании? Оказывается, в Белоозере и в Изборске бытовали местные легенды о Труворе и Синеусе. В Белоозере даже показывали могилу Синеуса. А в Изборске до сих пор стоит крест Трувора. Что это — «реализованная» летопись или летописная реальность? Ответа на этот вопрос нет, но ясно одно — и Синеус, и Трувор, по всей видимости, действительно существовали, но были ли они родственниками Рюрика, неизвестно.

    В 864 году, после смерти братьев, Рюрик стал правителем всей северной Руси. Власть его распространилась на значительную территорию. «Повесть временных лет» вплоть до его смерти ничего не сообщает об основателе княжеской династии. Поздние летописи, например Никоновская XVI века, добавляют некоторые детали, но насколько они реальны — сказать трудно. Так, в Никоновской летописи рассказывается о мятеже в Новгороде против Рюрика, происшедшем в 864 году. Его предводителем был некий Вадим Храбрый. Само имя «Вадим», вероятно, происходит от русского слова «вадить», то есть возмущать, подстрекать. Так могли называть человека, призывавшего людей к бунту. Видимо, варяжская власть не всем была по душе. Но действительность покрыта мраком тайны.

    После смерти Рюрика в 879 году к власти пришёл другой варяжский князь, возможно, родственник Рюрика — Олег.

    «Мать городов русских»

    А что же в это время происходило на юге, в Поднепровье? У полян также существовало своё княжество, первым правителем которого считали основателя Киева — Кия. «Повесть временных лет» содержит противоречивые данные о нём. С одной стороны, Кий — князь полян, основатель города, деятельный правитель, ходивший на Византию, с другой — перевозчик на Днепре. Летописец явно склоняется к первой точке зрения: могущественный князь, конечно, предпочтительнее, чем скромный паромщик. Но если взглянуть на легенду о Кие непредвзято, в ней проявится немало интересных и загадочных черт.

    Легенда о Кие удивительным образом соотносится с легендой о призвании варяжских князей. И там, и здесь, мы видим трёх братьев, только на севере они — пришлые, а на юге — местного происхождения. Соответственно и имена у варяжских — иноземные, а у полянских — свои, «киевские», ведь они объясняют местную топонимику. Город Киев назван в честь старшего брата Кия, горы Щековица и Хоривица по именам двух других братьев — Щека и Хорива. И сестра их Лыбедь оставила свой «след» — так называется киевская речка. Та же троичность основателей-первопредков, только в киевском рассказе присутствует четвёртый персонаж — сестра.

    Легенда о Кие выглядит более древней, чем легенда о варягах. Означает ли сказанное, что это — только легенда, или же в ней присутствует и реальность?

    Долгое время полагали, что летописный рассказ об основании Киева — реален, а о призвании варягов — вымышлен. Историки говорили о времени Кия, о городе Кия, относили его деятельность к VI, а то и к концу V века, когда в Византии правили императоры Анастасий и Юстиниан, при которых византийцы воевали со славянами. Апофеозом явилось празднование 1500-летия Киева в 1982 году. Но если рассмотреть летописные известия повнимательней, то в них обнаруживаются и некоторые мифологические черты.

    Например, Кий — перевозчик. Он связывает два берега реки, он перевозит людей через Днепр — важнейшую реку полян (этимология названия «Днепр» восходит к индоевропейскому слову «река»). Не есть ли это воплощение одного из архетипов сознания — связи двух миров, жизни и смерти, подобно образу Харона в древнегреческих мифах. Кий — сакральный первопредок полян, превратившийся в их первого князя, основателя города. А само имя Кий имеет славянские корни, это «молот» — и не имеется ли здесь в виду герой-кузнец, создатель, строитель, демиург?

    Видные учёные В. В. Иванов и В. Н. Топоров исследовали легенду о Кие и его братьях, сопоставив её с другими легендами и мотивами. Они пришли к выводу, что в ней отразился широко распространённый миф о герое-кузнеце, даже братьях-кузнецах, победивших змея. Кузнец воплощал доброе, созидательное начало, в то время как змей — злое, отрицательное. Даже топография Киева оказалась связанной с мифом: киевские горы и подол. Кузнец одолел змея и использовал его силу на благое дело — так появились под городом Змиевы валы.

    Итак, легенда о Кие несёт в себе черты мифа, отголоски древнего народного предания. Первоначально Кий — герой, прародитель, который лишь потом в сознании людей превратился в первого князя, реального правителя. Но когда же сформировалась эта легенда?

    У летописного рассказа обнаружилась интересная параллель. В «Истории Тарона» армянского автора Зеноба Глака, писавшего в VIII веке, содержится похожая легенда. Там также действуют три брата — Куар, Ментей и Хореан, которые основывают в стране полуни (полян?) на горах город, названный по имени старшего из братьев. Эта армянская легенда настолько хорошо соотносится с русской, что впору считать её заимствованной от Руси. Получается, что уже в VII — VIII веках, может быть, через посредство Византии, славянская легенда об основателях Киева проникла в Армению, где, возможно, какое-то время бытовала в устной форме, а затем была записана. Это показывает, насколько древние пласты сохранились в составе «Повести временных лет» и насколько глубоки корни славянских исторических преданий. Археологически в Киеве выявлены слои и отдельные находки VII — IX веков, что позволяет считать реальным существование там поселения в это время. А это значит, что легенда об основателях города сложилась, по крайней мере, уже в VII веке. Если прототип легендарного Кия существовал в действительности, то он должен был жить примерно в ту же эпоху.

    Итак, к середине IX века на юге Руси, в Поднепровье, сложилось княжество полян с центром в Киеве. И вот, по летописному рассказу, к городу подошли ладьи с дружинами Аскольда и Дира. Аскольд и Дир укрепились в Киеве и стали там княжить. Летописи практически ничего не сообщают об их происхождении. «Повесть временных лет» отмечает, что оба князя не были родственниками Рюрика, а являлись его «боярами», то есть знатными приближёнными. Вероятно, Аскольд и Дир возглавляли небольшие отряды варягов, которые двигались по русским рекам, по пути «из варяг в греки». Известны и другие, подобные, правители древнерусских городов — Рогволод в Полоцке, Туры — в Турове.

    Существует несколько этимологий имён князей, в том числе скандинавская (Hoskuldr, Dyrr). Но были ли Аскольд и Дир современниками? Это тоже ставится под сомнение. «Двоичность», так же как и «троичность», князей почему-то вызывает подозрения у историков. Дмитрий Сергеевич Лихачёв полагал, что соправительство «необычно для Руси». Но всё-таки оно существовало, хотя и в более поздний период. А в древней Скандинавии, например, соправительство было распространено.

    В то же время некоторые свидетельства как бы разделяют Аскольда и Дира. Когда князья погибли от руки Олега, их похоронили не вместе, а порознь. Аскольд был похоронен на месте, где потом некий Олма построил церковь святого Николая. А Дира погребли на месте, недалеко от которого впоследствии соорудили церковь святой Ирины (вблизи Софийского собора). Это, впрочем, можно объяснить тем, что Аскольд мог быть христианином, в то время как Дир оставался язычником (об этом чуть позже). Византийская «Хронография» Продолжателя Феофана сообщает о крещении русов в период правления императора Василия Македонянина (царствовал в 867 — 886 годах) и упоминает у них только одного князя (не называя имени). О «князе русском» Аскольде говорится и в Никоновской летописи XVI века. Но самым известным, конечно, стало сообщение арабского писателя и путешественника ал-Мас’уди. Учёный-энциклопедист, работавший в первой половине X века (умер в 956 году), он написал книгу «Мурудж аз-захаб” (название обычно переводят как «Золотые луга», хотя правильнее «Промывальни золота и рудники самоцветов”). В ней сказано следующее: «Первый из славянских царей есть царь Дира, он имеет обширные города и многие обитаемые страны, мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами”. Мас’уди, вероятно, пользовался трудами арабских авторов середины IX века, поэтому приведённые сведения относятся, по-видимому, к этому столетию. Определённый артикль «ал” в имени правителя ясно указывает на реальность и конкретность личности (что, кстати, разрушает все предположения о том, что Дир — не самостоятельная личность, а лишь эпитет или титул Аскольда). Об Аскольде у Мас’уди ни слова. Но далее он пишет: «Вслед за ним (то есть Диром. — Е. П.) следует царь ал-Олванг (так примерно прочёл это имя видный востоковед А. П. Новосельцев. — Е. П.), у которого много владений, обширная страна, большое войско и обильное военное снаряжение”. Имя второго князя, вероятно, означает Олега, то есть идёт речь о двух русских княжествах накануне их столкновения: южном (Дира) и северном (Олега). Следовательно, в целом Мас’уди не противоречит «Повести временных лет», а значит, вопрос о соправительстве Аксольда и Дира остаётся открытым.

    Нужно сказать и ещё об одной гипотезе. Польский хронист Ян Длугош в XV веке написал свою прославленную «Историю», в которой уделил внимание и киевским князьям: «После смерти Кия, Щека и Хорива, наследуя по прямой линии, их сыновья и племянники много лет господствовали у русских, пока наследование не перешло к двум родным братьям Оскалду, очевидно, и Диру...” В своё время А. Л. Шлёцер назвал этот пассаж «недоразумением”. Однако академик А. А. Шахматов, опираясь на Длугоша, возвёл род Аскольда и Дира к Кию, сочтя это известие более древним, чем сведения «Повести временных лет». С тех пор в советской науке версия о происхождении Аскольда и Дира (или одного Аскольда) от Кия стала распространённой, особенно благодаря поддержке академика Б. А. Рыбакова.

    Но всё-таки фраза Длугоша не даёт оснований для далеко идущих выводов. Во-первых, она носит неопределённый характер: «очевидно”, «наследование перешло” — каким образом это произошло, Длугош не уточняет. Из отрывка лишь следует, что на земле, где когда-то правили Кий с братьями, потом княжили Аскольд и Дир. Во-вторых, непонятно, почему польскому хронисту XV века должно доверять больше, чем русским летописям значительно более раннего времени. Тем более что известия Длугоша о древнерусских событиях (например, в описании усобицы сыновей святого Владимира 1015 — 1019 годов) зачастую не всегда точны. Но самое главное, известия Длугоша непосредственно связаны с его концепцией происхождения русского народа от поляков. Длугош обосновывал претензии Польши на древнерусские, в том числе и киевские, земли. Сопоставив этнонимы «поляки” и «поляне” (которые в действительности имеют похожую этимологию, но не связаны между собой), хронист пришёл к заключению, что поляки были этнической основой русских, а сам легендарный Кий — поляком (вспомним мнение автора «Повести временных лет» о том, что радимичи и вятичи — «от рода ляхов»). Поскольку Аскольд и Дир были его потомками, то Киевом управляла изначально польская династия, считает Длугош. А это значит, что Рюриковичи узурпировали власть над Киевом.

    «Повесть временных лет» описывает поход руси на Константинополь: «Пошли Аскольд и Дир войной на греков и пришли к ним... Царь же (византийский император) был в это время в походе на агарян (арабов), дошёл уже до Чёрной реки, когда епарх (правитель города) прислал ему весть, что русь идёт походом на Царьград, и возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда (залив Золотой Рог), множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошёл в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и омочили в море её полу. Была в это время тишина, и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русов, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

    Это событие приурочено в летописи к 866 году. Однако, в иностранных источниках оно датировано 860 годом. Известна даже точная дата появления русских кораблей у стен столицы Византии — 18 июня. Это первая точная дата русской истории. Странно после этого выглядит празднование в 1996 году 300-летия русского флота. В этом году следовало праздновать, по крайней мере, его 1136-летие. Вот как о походе русов говорится в «Хронографии» Продолжателя Феофана: «Потом набег росов (это скифское племя, необузданное и жестокое), которые опустошили ромейские (византийские) земли, сам Понт Евксинский (Чёрное море) предали огню и оцепили город (Константинополь). Михаил в то время воевал с исамилитами (арабами). Впрочем, насытившись гневом Божиим, они вернулись домой — правивший тогда церковью Фотий молил Бога об этом — а вскоре прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их к Божьему крещению. Что и произошло».

    О крещении русов упоминает и сам константинопольский патриарх Фотий. Эти сообщения позволили некоторым историкам считать, что киевский князь Аскольд был крещён, причём в качестве его возможного христианского имени называют имя Николай (на месте могилы Аскольда, как мы помним, была впоследствии построена церковь Святого Николая). Крещением князя объясняется и лёгкий захват Олегом Киева. Большинству горожан-язычников князь-христианин оставался чуждым, поэтому они и не поддержали его. Но всё это пока только предположения, однако несомненно одно: уже во второй половине IX века на Русь проникла христианская вера.

    Появление русов у стен Константинополя в 860 году не было первым выходом Руси на международную арену. В византийских житиях Стефана Сурожского и Георгия Амастридского сообщается о нападениях русов на византийские земли примерно в конце VIII — начале IX века. А 18 мая 839 года ко двору франкского императора Людовика Благочестивого (сына Карла Великого) в город Ингельгейм-на-Рейне прибыло посольство от византийского императора Феофила. Вместе с послами находились и послы хакана русов. Вот как об этом сообщается в латиноязычных Бертинских анналах, написанных придворным капелланом императора Пруденцием: «Он (император Феофил) также послал с ними (визнатийскими послами) неких людей, которые утверждали, что они, то есть народ их, именуется Рос; чей король, называемый хаканус, направил их к нему, как они уверяли, ради дружбы. И он (Феофил) просил в упомянутом письме, чтобы, если возможно, по милости императора (Людовика) и с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться (на родину), потому что путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он не хотел бы, чтобы они возвращались этим путём, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности. Тщательно расследовав (цели) их прибытия, император выяснил, что они из народа свеонов (шведов), и, сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их до тех пор, пока не удастся доподлинно выяснить, явились ли они с честными намерениями или нет. Об этом он не замедлил (...) сообщить Феофилу, а также о том, что из любви к нему принял их ласково и что, если они окажутся достойными доверия, он отпустит их, предоставив возможность безопасного возвращения на родину и помощь; если же нет, то с нашими послами отправит их пред его очи, дабы тот сам решил, как с ними следует поступить».

    Значит, правитель Руси уже тогда носил титул «хакан», так же как и правитель соседнего могущественного Хазарского каганата. Следует думать, что уже в середине IX века Древнерусское государство представляло собой реальную силу, в том числе и в международных делах. «Русами» назвали напавших в октябре 844 года на Севилью язычников-норманнов («маджус» — «огнепоклонников») арабские авторы. А по известию того же ал-Мас’уди Чёрное море называли «русским» (о том же говорится и в «Повести временных лет»).

    Великан исторического сумрака

    Среди первых русских князей, образы которых овеяны преданиями и легендами, одно из почетных мест принадлежит князю Олегу. «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...» — эти пушкинские строки знакомы всем нам с детства. А вот о том, кем же был на самом деле этот «вещий» князь и каковы плоды его деятельности, знают немногие. Эпитет «вещий», теперь уже неотделимый от имени князя Олега, словно стал символом таинственности и загадочности его фигуры. И правда, в истории Олега так причудливо переплетены реальность и вымысел, что отделить одно от другого сложно, а выявить саму историческую канву — задача еще более трудная. Впрочем, то же самое относится и ко всем русским князьям заманчивой языческой эпохи — «детства» нашего государства. Один из историков XIX века даже назвал Олега «великаном русского исторического сумрака».

    На свет, тогда еще не Божий, выходит эта масштабная личность, по летописным данным, в 879 году, после смерти Рюрика. Сын Рюрика — Игорь был в момент смерти отца еще ребенком. Потом историки будут часто задавать себе вопрос: как могло получиться, что малолетний в 879 году Игорь погибнет от рук представителей одного из восточнославянских племен — древлян в 944-м? Сколько же прожил этот князь? Окажется, что около 65 лет. И историки не поверят этому. Многие решат, что летописец нарочно придумал, будто Игорь был сыном Рюрика, чтобы связать двух русских князей узами родства и представить династию Рюриковичей в виде единого рода, непрерывной линии.

    Основаниями для сомнений станут два текста. Один — «Слово о законе и благодати» Илариона, киевского митрополита XI века. Второй — «Повесть и похвала князю Владимиру» некоего Иакова Мниха, то есть монаха Иакова, жившего также в XI веке. Оба источника, называя предков святого Владимира, остановятся в своем перечислении на деде крестителя Руси — «старом», то есть «прежнем, древнем» в смысле последовательности поколений, Игоре. А где же Рюрик? Но спросим себя, а зачем нужно было авторам этих творений перечислять всех предков Владимира? Почему обязательно они должны были дойти до прадеда своего героя? И потом, ведь перечисляли они только киевских князей, указывали тех Рюриковичей, которые в Киеве княжили. А Рюрик был князем Новгорода. Первым же Рюриковичем, правившем в Киеве, был именно Игорь. Да и сам характер сочинений Илариона и Иакова (по сути это проповедь и панегирик) не предполагал генеалогической точности. Это же не историческая хроника, не летопись, в конце концов. Оставим всякие гипотезы и версии на совести их авторов. Признаем одно: ВСЕ летописные источники однозначно говорят — Игорь был сыном Рюрика. И пока нет других, в которых говорилось бы обратное, мы обязаны верить имеющимся. Неупоминание же — не есть аргумент в пользу отрицания. Внимательное отношение к историческому источнику должно быть всегда на первом месте! Итак, Рюриковичи — именно так называлась эта великая династия. И продолжилась она от Игоря, сына Рюрика.

    Но младенец, конечно, править государством не мог. И поэтому власть Рюрик передал Олегу, по всей видимости, своему сподвижнику. Олег стал своего рода «кормильцем» Игоря, регентом в период его малолетства. Но и потом, когда Игорь вырос, Олег не выпускал княжескую власть из рук. В договоре Руси с Византией он именуется «великим князем русским». Может быть, эпитет «великий» здесь означает просто первенство, высший статус, а не власть над всей Русью. Но факт остается фактом, Олег был русским князем и, вероятно, оставался им до самой смерти.

    Кем же был Олег? На этот счет летописи молчат. Лишь позже появились версии, связывающие его с родом Рюрика. Согласно им, Олег — брат Рюриковой жены, то есть дядя Игоря по матери. Нужно заметить, что значение материнской линии родства было немаловажным в те времена, а дядя по матери мог считаться более близким родственником, чем родные по отцу, и даже мог воспитывать племянника. Может быть, составители легенды решили таким образом «увязать» Олега и Рюриковичей, объяснить его высокое положение при Игоре? Так ли это было на самом деле, не знает никто.

    Эпитет «вещий» тоже вызывает вопросы. Что он означает? Возможно, князь обладал даром предсказания, предвидения, ведь к концу жизни Олега относится знаменитая легенда о его смерти от своего коня. Возможно, князь был одновременно и языческим жрецом, главой какого-то культа. Об этом могут свидетельствовать те атрибуты, которые с ним связаны: конский череп, змея — символ мудрости. Летопись показывает Олега очень умным, хитрым человеком, умеющим избежать опасности, а когда нужно, и обмануть. Именно так был взят Киев, так подошел князь к стенам Царьграда, так отказался от византийских яств, догадываясь, что они отравлены. В этом проявилась его «вещая» сущность, этим он поразил даже славившихся своей хитростью и лицемерием византийцев. Но «вещий» Олег все-таки был посрамлен. Не поверив жрецам, презрев их «вещие» способности, самонадеянно положившись лишь на свою интуицию, он пал жертвой собственного неверия. «Вещий» князь преступил свои функции, он вторгся в чужую, неведомую область, отверг ее и не выдержал испытания. «Вещие» волхвы оказались сильнее «вещего» Олега. Может быть, именно в этом смысл легенды о нем? От судьбы не уйдешь...

    Но вернемся к реальным Олеговым делам. Став князем, он продолжил подчинение славянских племен. В 882 году Олег вместе с Игорем двинулся в поход на юг. Его дружина была большой. Здесь и варяги, и чудь, и словене, и меря, и весь, и кривичи — все подвластные славянские и угро-финские племена. Олег подошел к Смоленску, столице кривичей, стоявшему на важном торговом пути. Князь «принял власть в городе» и посадил в нем своего «мужа», то есть наместника. Видимо, овладение Смоленском было безболезненным, может быть, жители сами отдались под власть могучего правителя. Следующий город — Любеч взяли, вероятно, с боем. Там тоже остался Олегов наместник. А дальше вниз по Днепру князь спустился к Киеву. Этот город, стоявший в земле полян, уже тогда был крупным центром, важным и в торговом, и в хозяйственном отношении. Здесь правили Аскольд и Дир.

    С помощью хитрости Олег захватил город, а князей убил. Князь, отряд которого был не очень большим, спрятал своих воинов за бортами кораблей, а сам назвался купцом, идущим в Византию. Он позвал Аскольда и Дира к себе, а когда они пришли, воины Олега выскочили из ладей и убили гостей. Основанием для захвата Киева явился маленький Игорь. Олег якобы показал его киевским князьям со словами: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода (может быть, и вправду родственник Рюрика?). А это сын Рюрика». «И сел Олег, княжа в Киеве. и сказал Олег: «Да будет это мать городам русским». И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава» (Ярослава Мудрого). Так рассказывает летопись о правлении Олега. Слова «мать городов» есть не что иное, как греческое слово «метрополия», то есть столица, центр большого государства. На этом примере видно, что государство Олега было уже весьма большим и силилось не уступать Византии.

    И действительно, в 883 году Олег покорил соседних с полянами древлян и обложил их данью по черной кунице. В 884 году победил северян и возложил на них легкую дань, потому что большую дань платили северяне хазарам. «Я враг их (хазар), и вам им платить незачем», — заявил Олег северянам. В 885 году Олег так же поступил и с радимичами. Только с дальними уличами и тиверцами не воевал. Так князь освобождал славян от дани Хазарскому каганату — присоединяя их к своему, славянскому, государству. Хазары стали смертельными врагами Олега, но открыто он с ними не враждовал — только у Пушкина Олег предает «мечу и пожару» хазарские земли. Ликвидацию Хазарского государства осуществит лишь сын Игоря — Святослав в 960-х годах. Однако Олег уже подрубил основу его могущества: он вырвал данников-славян из рук хазар и прервал хазарскую торговлю со славянами и Северной Европой. Археологические находки показали, что поток восточного серебра на север начал иссякать. На Восточно-Европейской равнине возникло новое сильное государство. В 882 году север и юг Руси были объединены. Некоторые историки считают 882 год годом образования Древнерусского государства.

    В 907 году Олег собрал большое войско из всех подвластных ему племен и на 2000 кораблях двинулся в поход. Его целью была Византийская империя, на которую уже и раньше нападали русы. Вскоре воины Олега приплыли к Константинополю (Царьграду) и начали разорять его окрестности. Но греки преградили путь русским воинам. Константинополь находился на берегу залива Золотой Рог, а при входе в него от одного берега на другой была протянута массивная золотая цепь. В минуту опасности византийцы поднимали ее со дна моря и перегораживали проход в залив. Так они сделали и на этот раз. Корабли Олега не могли подойти близко к городу, и тогда князь отдал приказ поставить их на большие деревянные колеса. Когда подул сильный попутный ветер, на кораблях подняли паруса, и ладьи якобы по суше, как по морю, подошли к стенам византийской столицы (на самом деле корабли, вероятно, волоком перетащили по земле). Греки были поражены случившимся. Видя, что военным путем русов не победить, они отправили Олегу, как бы в знак мира, отравленные яства и вино, но князь разгадал их замыслы и отказался от даров. С византийцами он заключил мир, взяв большую дань, а в знак победы, по легенде, прибил свой щит к воротам Константинополя.

    В 907 и 911 годах были оформлены мирные договоры между Византией и Русью, тексты которых сохранились в «Повести временных лет». Это первые дошедшие до нас международные договоры молодого Русского государства. Они определяли порядок взаимоотношений между странами, их жителями, в том числе и в области торговли. Русь уверенной поступью вышла на международную арену. Теперь она заявила о себе как о серьезной и самостоятельной силе, проводящей свою внешнюю политику. На некоторое время между двумя странами установился мир. В 907 году византийские императоры «заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скота, и утвердили мир». Этот отрывок говорит о том, что в государстве Олега существовали свои законы, по которым жили люди, что Русь была еще языческой страной и что русские, как и византийцы, имели свой текст этого международного договора. Договор 907 года многие историки считали предварительным, но крупный специалист в области древнерусской дипломатии А. Н. Сахаров пришёл к выводу о его большом самостоятельном значении в истории международных отношений того времени. Русские же послы, заключившие договор, в 911 году получили от императора богатые дары — золото, шелка, драгоценные ткани — и отпущены были из Константинополя с «великою честью». Договор 911 года утвердили 2 сентября.

    «И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами». Но недолго пришлось храброму князю наслаждаться своими победами. Вскоре киевский правитель скончался. «Повесть временных лет» так рассказывает об этом: «И пришла осень, и вспомнил Олег коня своего, которого прежде поставил кормить, решив никогда на него не садиться. Ибо спрашивал он волхвов и кудесников: «От чего я умру?» И сказал ему один кудесник: «Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, — от него тебе и умереть!» Запали слова эти в душу Олегу, и сказал он: «Никогда не сяду на него и не увижу его больше». И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков. А когда вернулся в Киев и прошло четыре года, — на пятый год помянул он своего коня, от которого волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: «Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?» Тот же ответил: «Умер». Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: «Неверно говорят волхвы, но все то ложь: конь умер, а я жив». И приказал оседлать себе коня: «Да увижу кости его». И приехал на то место, где лежали его голые кости и череп голый, слез с коня, посмеялся и сказал: «От этого ли черепа смерть мне принять?» И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея, и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемою Щековица. Есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три».

    И вот у этой-то истории Олеговой смерти обнаруживается интересная аналогия. Это история норвежского конунга Одда Стрелы, изложенная в соответствующей скандинавской саге («Орвар-Одд сага»). Следует, однако, учитывать, что этот памятник принадлежит к такому специфическому виду саг, как «саги о древних временах», называвшиеся также «лживыми», «баснословными». Древнейшая ее запись относится, вероятно, к XIII веку, а сам Одд упоминается и в других «сагах о древних временах» («Сага о Хервер»), и в исландских родовых сагах («Сага об Эгиле», «Сага о Гисли»).

    Согласно саге, Одд был сыном Грима Бородатого (Мохнатые Щеки) с острова Рафниста (область Халогаланд на северо-западе Норвегии) и с детства воспитывался в доме друга отца Ингиальда с сыном последнего Асмундом. Однажды дом Ингиальда посетила пророчица Гейдр, которая предсказала судьбу всем, кроме Одда, который никак не хотел выйти к ней и узнать свое будущее. Однако Гейдр все-таки рассказала Одду о его дальнейшей жизни: якобы он проживет 300 лет, совершит множество подвигов, обретет славу и большое богатство в дальних краях, но умрет на родине. Причиной его смерти будет любимый конь. Одд обиделся на колдунью, поскольку лучшим концом для викинга была гибель в бою, а вовсе не спокойная смерть дома, и ударил прорицательницу до крови, за что Ингиальду пришлось платить ей большие деньги. На следующий день Одд с Асмундом убили коня Одда Факси (буквально — грива) и навалили над трупом курган из камней. Потом Одд, Асмунд и другие норвежские юноши отправились странствовать. Одд оказался в Финмаркене, то есть Финляндии, где стал владельцем волшебных стрел короля Гузи (отсюда у Одда появилось прозвище Стрела), потом в районе Вины (Северной Двины) и в Бьярмаланде (так назывались, вероятно, территории Беломорья). Затем Одд побывал на острове великанов, вернулся в Скандинавию, где участвовал в битве на острове Самсэ между местными конунгами, а затем отправился на Орнейские острова, был в Шотландии, Ирландии (здесь погиб его друг Асмунд), на Готланде, в Греции, Аквитании, на Сицилии (здесь Одд даже принял крещение от некоего аббата Гуго), то есть объездил почти весь мир. По дороге в Иерусалим Одд был отнесен бурей в Хуналанд (страну гуннов), где в городе Кэнугарде (так норманны называли Киев) правил король Геррауд. Он оставил Одда жить при своем дворе, поскольку даже в Хуналанде было известно, что Одд — великий герой. Во время службы у Геррауда отважный конунг совершил поход на Бьялкаланд, соседнее государство с Хуналандом, подчинил эту страну Геррауду и разрушил там языческих идолов. Потом Одд женился на дочери Геррауда Силькисиф («шелковая дева»), а после его смерти долгое время сам правил Хуналандом. Уже будучи стариком, Одд решил побывать на родине, чтобы узнать, кому теперь принадлежат его наследственные владения на острове Рафниста. Узнав о правильном переходе наследства, на обратном пути Одд посетил Берурьод, где когда-то находился дом его воспитателя Ингиальда. Высадившись на берег, Одд показал своим спутникам местá его детства и рассказал о предсказании колдуньи, которое, как он думал теперь, уже и не исполнится. Вдруг герой наткнулся на какой-то холмик, а пошевелив в земле копьем, нашел конский череп (это был череп Факси), из которого выползла змея и ужалила Одда в ногу. Через некоторое время Одд умер, был похоронен в каменной гробнице, а в Хуналанде стали править Силькисиф с сыновьями. У Одда от дочери ирландского короля была дочь Рагнхильд, а от Силькисиф — сыновья Асмунд (назван в честь друга Одда) и Геррауд (назван в честь своего деда).

    Как видим, в саге отражены многие «ходячие» легендарные мотивы: сбывающееся, несмотря ни на что, пророчество колдуньи, магическое значение коня и конского черепа, остров великанов (вспомним соответствия в приключениях Одиссея и Синдбада Морехода) и т. д. Но в то же время здесь присутствуют и конкретные географические названия Восточной Европы: Вина (Северная Двина) и Бьярмаланд, куда часто в сагах отправляются навстречу подвигам герои; Кэнугард (Киев), упоминаемые в саге русские города Сурдалар (Суздаль), Морамар (Муром) и другие. Мотивы крещения Одда и уничтожения им идолов в Бьялкаланде появились, вероятно, в уже христианизированной Скандинавии, хотя и в эпоху викингов Иерусалим был известен норманнам (они называли этот город Йорсалир). Маршрут путешествия из Халогаланда в Бьярмаланд аналогичен реальному путешествию норвежца Оттара, рассказ о котором был записан британским королем Альфредом Великим в 880-х годах и в таком виде дошел до нас. Некоторые географические названия в рассказе об Одде непонятны, например, Бьялкаланд, в которой некоторые исследователи видели глухие земли к северо-востоку от Руси или даже Сибирь. Впрочем, столь же неопределенна и географическая локализация Хуналанда. Очевидно, что речь идет лишь о какой-то территории на юге Восточной Европы, ведь саму Русь викинги называли Гардар, а впоследствии Гардарики. Смерть Одда от змеи как бы замыкает логический круг саги, объединяя ее начало и конец. Каменная гробница, в которой похоронили героя, по мнению историков, могла представлять собой ладьеобразную ограду из камней, использовавшуюся при погребениях.

    В исландских родовых сагах генеалогия Одда освещена более подробно. Согласно «Саге о Гисли», Одд был не сыном, а братом Грима Мохнатые Щеки (от которого еще идет целая ветвь потомков), а оба они — сыновья Кетиля Лосося и внуки Халльбьерна Полутролля. В «Саге об Эгиле» отцом Халльбьерна с острова Рафниста назван Ульв Бесстрашный. По условной хронологии родовых саг, Одд мог действовать где-то в конце IX — начале X века. Имя Силькисиф упоминается и в некоторых других сагах, где оно обозначает принцессу из Руси, как, например, в «Саге об Ингваре-путешественнике». Таким образом, Одд мог быть и реальной исторической фигурой, но в саге, ему посвященной, этот образ получился в результате многочисленных напластований очень сложным, как бы собирательным. Разнообразные мотивы, распространенные в сагах, сопутствуют ему, и за ними разглядеть черты реальной личности очень сложно.

    Интересен заключительный пассаж саги, где говорится, что после смерти Одда Силькисиф «стала сама управлять землей гуннов вместе со своим сыном. Очень знаменитый человек вышел со временем из этого сына Одда». По всей видимости, здесь имеется в виду старший сын Одда — Асмунд. Рассказ саги, таким образом, обнаруживает параллели с известиями «Повести временных лет». Ведь воспитателя Святослава, сына Игоря, звали Асмуд. Так выстраивается привлекательная логическая картина: Олег — воспитатель Игоря, его сын Асмуд — воспитатель сына Святослава Игоревича. Слова о «знаменитом человеке» из концовки саги могут служить косвенным подтверждением вышесказанного.

    И конечно же, сам рассказ о смерти Одда явно перекликается с летописным известием о гибели Олега от укуса змеи, выползшей из черепа любимого коня князя. Интересно, что место смерти Олега по-разному определяется русскими летописями. «Повесть временных лет» сообщает, что Олег умер в Киеве и был похоронен там же на горе Щековице. Известия же других годов летописей указывают другое место захоронения: у киевских Жидовских ворот. А Новгородская Первая летопись называет еще два места: в Ладоге (там до сих пор, кстати, существует могила) и «за морем».

    Исследователи пытались определить, где же в действительности был похоронен Олег. А. А. Шахматов полагал, что в древнейшей летописной традиции, нашедшей отражение в новгородском летописании, была зафиксирована смерть Олега «за морем», а сообщение о смерти в Киеве является позднейшей вставкой. Но важно отметить, что «могилой» на Руси называлось не само захоронение, а холм, насыпанный для отправления тризны по герою, поэтому на Руси могло существовать несколько таких могил как в Киеве, так и в Ладоге, поскольку тризну по русскому князю справляли наверняка в разных местах.

    Так как же объяснить то обстоятельство, что сведения об Олеге нашли отражение в саге? Только одним — древнерусский князь Олег был настолько значительной фигурой в истории того времени, настолько известным правителем и объединителем русских земель, что предания, связанные с его личностью, сохранились как в «Повести временных лет», так и в далекой полумифической саге — русском историческом и скандинавском эпическо-литературном произведениях.

    Олег остался в русской истории как объединитель северной и южной Руси в одно государство. Во время его правления Русь впервые заявила о себе как о новой сильной стране, слава о которой гремела и в Византии, и на Европейском Севере.

    «Жалкая судьба» сына Рюрика

    Когда сын Игоря и внук Рюрика — отважный князь-воин Святослав сражался с византийским императором Иоанном Цимисхием, он получил от последнего предупреждение с напоминанием о «жалкой судьбе» его отца, убитого одним из «германских племён» (так византийский историк назвал древлян). Правда, император умолчал о победоносном походе руси на Византию в 944 году и заключении выгодного для «варваров-скифов» мира. Но судьба князя Игоря действительно была печальной. Смерть настигла его не на поле брани, а на родной земле, от рук своих же подданных.

    Игорь принял власть над Русью после смерти Олега. Таким образом, он был первым князем Рюриковичем, занявшим киевский престол. О ранних годах его жизни ничего неизвестно, за исключением того, что в 903 году ему привели жену Ольгу, родом из Пскова. Правление Игоря ознаменовалось несколькими крупными военными походами, причём не только в южном, но и в восточном направлении. Помимо Византии, русов привлекали берега Каспийского моря, манившего своими богатствами, ведь по Волге через море шёл знаменитый торговый путь, который связывал Русь со странами арабского Востока. На побережье Каспия раскинулись богатые земли и города, утопавшие в роскоши и достатке. Теперь это территории современных Азербайджана и северного Ирана. Сюда стекались товары купеческих караванов, плывших по Волге, здесь стоял город Дербент, ставший опорным пунктом арабского влияния на Северном Кавказе. Изобилие Каспия притягивало хищные взоры русов, недаром много позже, уже в другую историческую эпоху, сюда же в походы «за зипунами» отправлялись ватаги донских казаков (вспомним Степана Разина и персидскую княжну).

    Но преградой на пути стоял Хазарский каганат. Однако поскольку Дербент и прикаспийские земли соперничали в торговых делах с Хазарией, правители каганата пропускали через свои земли отряды русов. Кроме того, по свидетельству уже упроминавшегося ал-Мас’уди, русы и славяне (арабские авторы, как правило, разделяют два этих понятия) состояли на службе у хазарского царя и даже находились в его войске. Так что жителей Руси хорошо знали в Хазарии. В течение конца IX — первой половины X века русы совершили несколько походов русов на Каспий. Они удивительным образом соотносятся с походами Руси на Византию, что дало возможность историкам связывать оба направления русской военной активности между собой. Но сложно сказать, насколько каспийские походы были делом государственной политики того времени. Можно думать, что по крайней мере некоторые из них предпринимались на свой страх и риск отдельными отрядами русской дружины или просто организованными военными группами русов. О первом каспийском походе известно очень мало, и некоторые учёные даже сомневаются в его существовании.

    Персидский автор XIII века Ибн-Исфендийар в своей «Истории Табаристана» (написана в 1216 — 1217 годах) упомянул о набеге русов на город Абаскун (Абесгун), который располагался на южном побережье Каспийского моря. Это произошло во время правления ал-Хасана ибн-Зайда, то есть между 864 и 884 годами. Более точно датировать это событие невозможно, но вероятна его связь с походом русов на Византию в 860 году. Пройдя через территорию хазар, с которыми, по всей видимости, существовала какая-то договорённость, русы двинулись вдоль каспийского побережья, всюду на своём пути производя «опустошения» и «грабежи». Захватить сам Абаскун не удалось. Подоспевшее войско ибн-Зайда разбило русов. Тот же Ибн-Исфендийар сообщает ещё о двух русских набегах, состоявшихся около 909 — 912 годов: «...В море появилось шестнадцать кораблей, принадлежащих русам, и пошли они в Абаскун, как и во время Хасана Ибн-Зайда Алида, когда русы прибыли в Абаскун и вели войну, а Хасан Зайд отправил войско и всех перебил. В это время, когда появилось шестнадцать кораблей русов, они разрушили и разграбили Абаскун и побережье моря в той стороне, многих мусульман убили и ограбили... В следующем году русы прибыли в большом числе, подожгли Сари (город в северном Иране)... увели в плен людей и поспешно удалились в море. Дойдя до Чашм-руда в Дейлемане, часть их вышла на берег, а часть осталась в море. Гилы (жители Гиляна, ныне провинция Ирана) ночью пришли на берег моря и сожгли корабли и убили тех, которые находились на берегу; другие, находившиеся в море, убежали. Поскольку царь ширваншах получил об этом известие, он приказал устроить в море засаду и в конечном счёте ни одного из них не оставил в живых, и так частое появление русов в этой стороне было приостановлено».

    Как видим, набеги преследовали чисто грабительские цели. Такой же характер имел и поход, описанный ал-Мас’уди. Он состоялся вскоре после 912/913 года. Около 500 русских кораблей, на каждом из которых было по сотне человек, прошли через Чёрное и Азовское моря в Дон. Русы просили хазарского правителя пропустить их через земли каганата. Царь согласился при условии, что половину добычи русы отдадут хазарам. Поднявшись вверх по Дону, флотилия достигла Волги, потом суда перетащили волоком, и русы спустились в Каспийское море. Здесь они хозяйничали несколько месяцев: «...Их отряды отправились в Гилян, Дейлем, Табаристан, Абескун на гурганском берегу, в область нефтяных источников и в Азербайджан, потому что главный город Азербайджана отстоит от моря всего на три дня пути. Они проливали кровь, захватывали женщин и детей, грабили имущество, снаряжали отряды для набегов, уничтожали и жгли (дома)... При возвращении от набегов они удалялись на острова, расположенные у нефтяных источников и в нескольких милях оттуда».

    Царь Ширвана Али, собрав флот, попытался выбить русов с островов, но потерпел неудачу. Захватив большую добычу, войско вернулось на Волгу, и половина богатств, как и было условлено, отошла хазарскому царю. Однако хазарские мусульмане потребовали от царя расправиться с русами, чтобы отомстить за смерть своих единоверцев на Каспии. Царь не смог предотвратить стычку, но послал к русам предупредить о готовящемся нападении. Это не спасло русские отряды. В жестокой битве в низовьях Волги русы были уничтожены, а уцелевшая часть спаслась бегством на север, где была истреблена буртасами и волжскими булгарами. Так трагически завершился этот стремительный рейд на Каспий, и, вероятно, следует согласиться с мнением М. И. Артамонова, что этот поход «не был официальным предприятием Русского государства, а был организован на свой страх и риск варяжско-русской дружиной».

    Последний русский поход на Каспий произошёл, очевидно, уже после гибели князя Игоря. О нём сохранились сведения в нескольких источниках, наиболее важным из которых является труд персидского историка, писавшего по-арабски, — Ибн-Мискавейха, умершего в 1030 году. Его «Книга испытания народов и осуществления заданий» представляет собой историческую хронику, доведённую до начала 980-х годов. При описании каспийского похода русов Ибн-Мискавейх ссылается на свидетельства очевидцев. На этот раз русы направили свой главный удар на город Бердаа, стоявший близ реки Куры. Для нападения они выбрали удачный момент, поскольку местный правитель Марзубан Ибн-Мухаммед в это время воевал в Сирии. Небольшой гарнизон города не смог оказать сколько-нибудь заметного сопротивления. Русы без труда овладели городом, но, в отличие от предшествующих набегов, заявили местным жителям, что обещают им свободу и защиту при условии подчинения. Иными словами, русы пытались установить в Бердаа свою власть. Но мирные отношения длились недолго. Горожане сопротивлялись, и русы часть их перебили. Оставшимся пришлось выкупать свою жизнь, причём в обмен на ценности русы выдавали кусок глины с печатью, что было гарантией от последующих грабежей. Тем временем Марзубан подоспел со своим войском к Бердаа, но так и не смог выбить оттуда русов. Осада затянулась. Среди русов началась эпидемия, возможно, вызванная попытками горожанок их отравить. Измотанные болезнями и беспрестанными стычками, потеряв в одной из вылазок своего предводителя, захватчики решили оставить город. Ночью с большой добычей они прорвались к Куре, сели на свои корабли и отплыли на родину.

    Об этих событиях рассказывают также армянский историк X века Мовсес Каганкатваци, арабский автор XIII века Ибн ал-Асир и некоторые другие. Поход на Бердаа, по-видимому, следует датировать 945 годом. Он интересен прежде всего тем, что, как мы уже отмечали, русы не просто грабили прикаспийские земли, но и пытались установить в них свою власть.

    Однако с князем Игорем все эти набеги непосредственно не связаны. Он возглавлял «главные» походы Руси — на Византию. Первый из них состоялся в 941 году. Вот как его описывает «Повесть временных лет»: «Пошёл Игорь на греков. И послали болгары весть царю, что идут руские на Царьград: 10 тысяч кораблей. И пришли, и подплыли, и стали воевать... А кого захватили — одних распинали, в других же, перед собой их ставя, стреляли. Хватали, связывали назад руки и вбивали железные гвозди в головы. Много же и святых церквей предали огню, монастыри и сёла пожгли и по обоим берегам Суда захватили немало богатств. Когда же пришли с востока воины... то окружили русь. Русские же, посовещавшись, вышли против греков с оружием, и в жестоком сражении едва одолели греки. Русские же к вечеру возвратились к дружине своей и ночью, сев в ладьи, отплыли. Феофан же (византийский военачальник) встретил их в ладьях с огнём (смесь горючих веществ, разливавшаяся по воде) и стал трубами пускать огонь на ладьи русских. И было видно страшное чудо. Русские же, увидев пламя, бросились в воду морскую, стремясь спастись, и так оставшиеся возвратились домой. И придя в землю свою, поведали — каждый своим — о происшедшем и о ладейном огне. «Будто молнию небесную, — говорили они, — имеют у себя греки и, пуская её, пожгли нас; оттого и не одолели их». Игорь же, вернувшись, начал собирать множество воинов и послал за море к варягам, приглашая их на греков, снова собираясь идти на них».

    Рассказ об этом походе сохранился и в «Хронографии» византийского автора, условно называемого Продолжателем Феофана: «Одиннадцатого июня четырнадцатого индикта (941 г.) на десяти тысячах судов приплыли к Константинополю росы... Против них со всеми дромонами и триерами (военные корабли), которые только оказались в городе, был отправлен патрикий (высокий титул в Византии). Он снарядил и привёл в порядок флот, укрепил себя постом и слезами и приготовился сражаться с росами. Когда росы приблизились и подошли к Фаросу (Фаросом называется сооружение, на котором горит огонь, указающий путь идущим в ночи), патрикий, расположившийся у входа в Евксинский понт... неожиданно напал на них... Первым вышедший на своём дромоне патрикий рассеял строй кораблей росов, множество их спалил огнём, остальные же обратил в бегство. Вышедшие вслед за ним другие дромоны и триеры довершили разгром, много кораблей потопили вместе с командой, многих убили, а ещё больше взяли живыми. Уцелевшие поплыли к восточному берегу... И послан был тогда по суше им наперехват из стратигов (военная должность) патрикий Варда Фока с всадниками и отборными воинами. Росы отправили было в Вифинию (византийская провинция на побережье Малой Азии) изрядный отряд, чтобы запастись провиантом и всем необходимым, но Варда Фока этот отряд настиг, разбил наголову, обратил в бегство и убил его воинов... Много злодеяний совершили росы до прихода ромейского войска: предали огню побережье, а из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов. Однако надвигалась зима, у росов кончалось продовольствие, они боялись наступающего войска... не меньше опасались и морских сражений и искусных манёвров патрикия Феофана и потому решили вернуться домой. Стараясь пройти незаметно для флота, они в сентябре пятнадцатого индикта (сентябрь того же 941 г.) ночью пустились в плавание к фракийскому берегу, но были встречены упомянутым парикием Феофаном и не сумели укрыться от его неусыпной и доблестной души. Тотчас же завязывается второе сражение, и множество кораблей пустил на дно, и многих росов убил упомянутый муж. Лишь немногим удалось спастись на своих судах, подойти к побережью и бежать с наступлением ночи. Патрикий же Феофан, вернувшийся с победой и великими трофеями, был принят с честью и великолепием и почтён саном паракимомена (высокий придворный титул)».

    А вот как о том же пишет кремонский епископ Лиудпранд, дважды побывавший в Византии в качестве посла (в 949 и 968 годах), в своём произведении «Возмездие»: «Королём этого народа (руси) был (некто) по имени Ингер (Игорь), который, собрав тысячу и даже более того кораблей, явился к Константинополю. Император Роман (византийский император Роман Лакапин), услыхав об этом, терзался раздумьями, ибо весь его флот был отправлен против сарацин (арабов)... После того как он провёл немало бессонных ночей в раздумьях, а Ингер разорял всё побережье, Роману сообщили, что у него есть только 15 полуполоманных хеландий (тип кораблей), брошенных их владельцами вследствие их ветхости. Узнав об этом, он велел призвать к себе корабельных плотников и сказал им: «Поспешите и без промедления подготовьте оставшиеся хеландии, а огнемётные машины поставьте не только на носу, но и на корме, а сверх того — даже по бортам». Когда хеландии по его приказу были таким образом подготовлены, он посадил на них опытнейших мужей и приказал им двинуться против короля Ингера. Наконец они прибыли. Завидев их расположившихся в море, король Ингер повелел своему войску не убивать их, а взять живыми. И тогда милосердный и сострадательный Господь, который пожелал не просто защитить почитающих Его, поклоняющихся и молящихся Ему, но и даровать им победу, сделал так, что море стало спокойным и свободным от ветров — иначе грекам было бы неудобно стрелять огнём. Итак, расположившись посреди русского флота, они принялись метать вокруг себя огонь. Увидев такое, русские тут же стали бросаться с кораблей в море, предпочитая утонуть в волнах, нежели сгореть в пламени. Иные, обременённые панцирями и шлемами, шли на дно, и их больше не видели, некоторые же, державшиеся на плаву, сгорали даже посреди морских волн. В тот день не уцелел никто, кроме спасшихся бегством на берег. Однако корабли русских, будучи небольшими, отошли на мелководье, чего не могли сделать греческие хеландии из-за своей глубокой посадки. После этого Ингер в великом смятении ушёл восвояси; победоносные же греки, ликуя, вернулись в Константинополь, ведя с собой многих оставшихся в живых русских пленных, которых Роман повелел всех обезглавить...»

    Итак, первый поход закончился поражением. Но в 944 году Игорь решил повторить кампанию. «Игорь же собрал воинов многих: варягов, русь и полян, и словен, и кривичей, и тиверцев, и нанял печенегов, и заложников у них взял, и пошёл на греков в ладьях и на конях, стремясь отомстить за себя. Услышав об этом, корсунцы (жители крымского города Херсонеса) послали к Роману (византийскому императору Роману Лакапину) со словами: «Вот идут русские, без числа кораблей их, покрыли море корабли». Также и болгары послали весть, говоря: «Идут русские и наняли себе печенегов». Услышав об этом, царь послал к Игорю лучших бояр с мольбою, говоря: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и ещё к той дани». Также и к печенегам послал паволоки и много золота. Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину и стал с ней держать совет, и поведал ей речь царёву. Сказала же дружина Игоря: «Если так говорит царь, то чего нам ещё нужно, — не бившись, взять золото, и серебро, и паволоки? Разве знает кто — кому одолеть, нам ли, им ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть». Послушал их Игорь и повелел печенегам воевать болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и паволоки на всех воинов, возвратился назад и пришёл к Киеву восвояси».

    После этого похода византийцы поспешили заключить с Русью мир. Он был скреплён договором, утверждённым осенью 944 года. Этот русско-византийский договор вошёл в текст «Повести временных лет», и благодаря ему мы многое знаем о политической и экономической жизни Древнерусского государства, о его международных связях. Этот договор интересен ещё и тем, что в нём упоминается целый ряд русских князей, которых представляли их послы. Свои послы были у Игоря, его жены Ольги и Святослава. Кроме того, согласно договору, у Игоря были племянники от сестёр — Игорь и Акун. Упомянуты и другие лица, возможно, также принадлежавшие к роду Рюрика: Володислав, Улеб, Предслава, но в какой степени родства они состояли с Игорем, неизвестно. Историки неоднократно по-разному пытались очертить родственный круг упомянутых в договоре людей, но все эти гипотезы так и остаются не более чем гипотезами. Ясно одно — династия Рюриковичей уже в середине X века была довольно большой и разветвлённой, однако сведений о её боковых ветвях русские летописи не сохранили.

    Известен и ещё один русский князь — некий Хелгу (скандинавский прототип имени Олег), который упомянут в так называемом Кембриджском документе. Это письмо некоего хазарского иудея, подданного хазарского царя Иосифа, неизвестному лицу, отправленное, вероятно, из Константинополя. Оно было обнаружено в 1912 году американским учёным С. Шехтером среди рукописей Кембриджской университетской библиотеки. Исследователи считают его подлинным документом X века.

    Среди прочих, в письме описываются и события, имеющие непосредственное отношение к Руси. После гонений на иудеев в Византии при Романе Лакапине и ответных гонений на христиан царя Иосифа Роман послал большие дары царю Руси Хелгу и побудил его напасть на город Самкрай (Самкерц), то есть Тмутаракань, принадлежавший хазарам. Хелгу захватил город ночью, воспользовавшись отсутствием градоначальника. Тогда хазарский наместник в Керчи по имени Песах начал разорять византийские владения в Крыму, взял три города и осадил Шуршун (Херсон). Взяв дань с горожан, Песах освободил многих пленных хазар в Херсоне и начал войну с Хелгу, которая закончилась поражением последнего. Песах принудил Хелгу напасть на Византию, и русское войско четыре месяца с моря осаждало Константинополь. Оно было разгромлено византийцами с помощью «греческого огня”, Хелгу бежал, «постыдился вернуться” в свою страну, ушёл морем в Парас (Персию) и там погиб со всем своим войском. Тогда Русь подчинилась хазарам — завершает рассказ автор письма.

    События, описываемые в документе, относятся ко времени между 932 годом (когда Роман Лакапин устроил гонения на иудеев, а царём Хазарии примерно в это же время стал Иосиф) и 944 годом (конец правления Романа). Ясно, что в письме говорится о походе Руси на Византию в 941 году. Но дальнейшая судьба Хелгу заставила некоторых исследователей связать сведения Кембриджского документа с известиями о походе русов на Бердаа. Конечно, больше всего вопросов вызвала личность самого «царя» Хелгу. Одни считали, что речь идёт об Игоре, а Хелгу — это его титул («священный»), другие — что о самом вещем Олеге (в связи с этим хронология жизни Олега удлинялась), наконец, третьи видели в Хелгу правителя какой-то самостоятельной части Руси (может быть, причерноморской или тмутараканской) или просто независимого от Киева воеводу, названного почему-то «царём». Вопросы так и остаются пока без ответа. Очевидно лишь, что сведения об Олеге и русском походе 941 года всё-таки отразились в этом источнике, достоверность которого повышается временем его создания, но не бесспорна из-за тенденциозного преувеличения (русы попали под власть хазар) или плохой информированности автора. Не удаляясь в область передатировок, можно лишь отметить, что в середине X века на Руси действовал какой-то князь Олег, возможно, родственник династии Рюриковичей.

    Вскоре после заключения договора 944 года князь Игорь отправился в полюдье. Каждый год поздней осенью, в ноябре, русские князья отправлялись по подвластным племенам собирать с них дань. Это и называлось полюдьем. В полюдье князя сопровождала его дружина, роль которой в государственном управлении того времени была необычайно велика. Итак, осенью 944 года Игорь, как всегда, поехал за данью и в том числе собрал её с племени древлян. Древляне, столицей которых являлся город Искоростень, жили недалеко от полян, чьим центром исстари был Киев. Однако княжеская дружина потребовала большей дани, чем обычно, и потому Игорь взял с древлян вдвое больше. Но, возвратясь в Киев, он подумал, что добыча могла бы быть ещё большей. Тогда с малой дружиной он повернул назад и вновь появился в Искоростене, требуя дополнительного сбора. Древляне во главе со своим князем Малом собрались на вече. «Если повадится волк к овцам, то вынесет всё стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьём его, то всех нас погубит», — решили они. «И послали к нему, — свидетельствует летопись, — говоря: «Зачем идёшь опять? Забрал уже всю дань». И не послушал их Игорь; и древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружинников его, так как было их мало».

    По сообщению византийского историка Льва Диакона, смерть князя была ужасной. Древляне привязали его за руки к двум согнутым стволам деревьев, потом отпустили их, и тело несчастного князя оказалось разорванным надвое.

    Первая русская святая

    Ясным осенним утром жители столицы могущественной Византии — Константинополя стали свидетелями примечательного события. В городской гавани стояли большие богато украшенные ладьи, на которых с многочисленной свитой к императору Константину Багрянородному прибыла правительница северной варварской страны — Ольга, «архонтисса росов». Русскую княгиню сопровождало целое посольство, среди которого выделялся и христианский священник Григорий. Гордо ступила правительница Киева под своды императорского дворца. В огромном, поражавшем великолепием тронном зале состоялся прием у василевса. Константин долго беседовал с Ольгой и дивился ее разуму и красоте. По словам летописи, он даже сказал ей: «Достойна ты царствовать с нами в столице нашей». Ольга же, поразмыслив, отвечала: «Я — язычница, если же хочешь крестить меня, то крести меня сам — иначе не крещусь». «И крестил ее царь с патриархом, — продолжает летопись. — И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице — матери Константина Великого. И благословил ее патриарх, и отпустил. После крещения призвал ее царь и сказал ей: «Хочу взять тебя в жены». Она же ответила: «Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью? А у христиан не разрешается это — ты сам знаешь». И сказал ей царь: «Переклюкала (перехитрила) ты меня, Ольга». И дал ей многочисленные дары — золото, и серебро, и паволоки (ткани), и сосуды различные; и отпустил ее, назвав своею дочерью».

    Так повествует «Повесть временных лет» о крещении княгини Ольги. Ольга стала первой христианкой в княжеской семье, и потому Русская православная церковь причислила ее к лику святых и почитает в качестве равноапостольной, то есть крестительницы, провозвестницы русского православия. Между тем земная жизнь русской княгини была бурной и неоднозначной. Мы мало что знаем о ней, ведь исторических источников от той далекой эпохи сохранилось слишком мало, и скупы они на многие фактические подробности. Тем не менее попытаемся рассказать о жизни и государственной деятельности этой примечательной женщины, первой женщины на Руси, о которой сохранила история память.

    Происхождение Ольги окутано туманом тайны. Русские летописи говорят лишь, что родом она была из древнего русского города Плескова, который позже стал называться Псковом. Да и сам Псков впервые упоминается в летописи как раз в связи с рождением княгини. Кем она была по происхождению — славянкой или варяжкой, из бедной семьи или из знатной, — неизвестно. Знаем только, что в 903 году ее «привел» в качестве невесты княжичу Игорю его воспитатель и пестун князь Олег. Тогда Игорь уже возмужал, пришло ему время жениться, и Олег выбрал для своего подопечного жену. Интересно, что само имя Ольга представляет собой женскую форму имени Олег. Связаны эти два исторических персонажа и в другом смысловом контексте: ведь Олег в русских летописях называется вещим, а Ольга — мудрой. Она как бы продолжила духовную традицию своего великого предшественника и «передала» свою мудрость внуку Владимиру. Эта внутренняя связь была для русских книжников очень важна, может быть, именно поэтому имена Ольги и Олега в летописных известиях связаны друг с другом. Уже позже в исторических памятниках появится и псковское село Будутино (или Выбутино), исстари принадлежавшее Ольге, там потом якобы появится на свет и Владимир. Вот почему некоторые историки прошлого даже предполагали, что Ольга являлась родственницей вещему Олегу, и семья его таким образом породнилась с княжеской династией Рюриковичей. Но все это лишь предположения.

    Много позже, в XV—XVI веках, возникли разные легенды о происхождении Ольги, так или иначе пытавшиеся объяснить, почему же именно ее взял в жены князь Игорь. Одна из таких легенд считала, что происходила Ольга якобы из рода болгарских князей и родилась в древней болгарской столице городе Плиске (так преобразилось в сознании создателя легенды название русского Пскова-Плескова). Теперь все становилось на свои места. Ольга — не просто неизвестная девушка, а ровня русскому князю. Болгария в те времена уже была христианской страной, там развивалась и славянская письменность, распространяемая учениками солунских братьев — Кирилла и Мефодия. Потому и была Ольга милостива к христианству, потому и хотела крестить всю Русь. А если она и вправду была болгарской княжной, тогда понятной становится и внешняя политика ее сына Святослава, воевавшего с Византией и Болгарией, буквально «рвавшегося» из Руси на юг и хотевшего даже сделать своей столицей город Перечславец на Дунае. Ведь Святослав оказывался потомком болгарских царей! Но красивая эта легенда вряд ли соответствует истине. Ведь возникла она спустя много веков после жизни княгини, когда на Руси широко распространилось влияние культуры балканских, южнославянских народов, а сама Русь стала наследницей гибнувшей Византии.

    Когда Ольгу канонизировали, когда прославил ее русский народ, появились и легенды о ее жизни, а некоторые из них даже вошли в ее жития. Одно из таких преданий рисует Ольгу простой крестьянской девушкой, родившейся в селе Выбутино. Как-то раз в тех местах появился Игорь. Он охотился в псковских лесах, а Ольга перевезла его в лодке через реку. Игорь был поражен ее красотой и потом женился на ней. Эта сказочная легенда сделала Ольгу плотью от плоти, кровью от крови русского народа — и ее простое происхождение подчеркивало ее величие. Крестьянская девушка, ставшая русской княгиней, крестившаяся в Константинополе, принесла христианскую веру — православную — на нашу родину, и весь народ обратился к ней. Выходит, местной была эта девушка, привнесшая исконные традиции в иноземную княжескую династию.

    А первый русский историк В. Н. Татищев даже сделал Ольгу внучкой новгородского старейшины Гостомысла, правившего на Руси еще в дорюриковы времена. Ольга теперь появилась на свет не в Пскове или в Выбутине, а в другом древнем городе — Изборске, да и подлинным именем ее было Прекраса, Ольгой стала она «в супружестве». Такова «участь» героев древней истории всех народов. Скупые слова исторических памятников оставляют слишком много вопросов, и последующие поколения стремятся добавить что-нибудь новое, наполнив известные факты интересным содержанием и расцветив рассказ яркими подробностями. Говоря об Ольге, мы не раз еще столкнемся с разнообразными легендами и многочисленными загадками, которыми так изобилует начальная русская история.

    После сообщения о женитьбе Игоря и Ольги летопись ничего не говорит о судьбе княгини на протяжении целых 40 лет. Да и о самом князе Игоре известно не слишком много. Его внешняя политика была столь же активной, хоть и не столь удачной, как деятельность его предшественника Олега. Игорь ходил войной на Византию в 941 году, но потерпел сокрушительное поражение. Через три года он решил повторить поход. На этот раз собрав громадное войско, Игорь двинулся на Империю через территорию соседней Болгарии, и приближение столь внушительной силы не на шутку встревожило византийцев. Греки прислали посольство и поспешили заключить мир, не доводя дело до войны. Русско-византийский договор 944 года вошел в текст «Повести временных лет», и благодаря ему мы многое знаем о политической и экономической жизни Древнерусского государства, о его международных связях. Воевал Игорь и с печенегами, в начале X века появившимися в южнорусских степях. Совершали русы походы на Каспий, приводя в ужас местных мусульманских правителей. Но жизнь Игоря оборвалась трагически.

    Гибель мужа потрясла Ольгу. Вскоре к ней явилось древлянское посольство. 20 «лучших мужей» приплыли в ладье в Киев и пришли к княгине, говоря: «Послала нас Деревская земля с такими словами: «Мужа твоего мы убили, так как муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья хорошие, потому что берегут Деревскую землю, — пойди замуж за князя нашего за Мала"«. С точки зрения современного человека, такое предложение выглядит по меньшей мере странным, однако в древних обществах такое вполне могло быть: победитель, убийца правителя, мог вместе с властью взять в жены и вдову убитого. Таким образом, как бы обеспечивалась законная преемственность власти. Но Ольга не согласилась с этим предложением. Она задумала жестоко отомстить древлянам за смерть мужа.

    Первому посольству она сказала, что хочет воздать ему честь и назавтра пригласит в княжеский терем. Но на приглашение княгини послы должны были отвечать: «Ни едем на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в ладье». Так и случилось, а перед этим княгиня приказала выкопать во дворе большую яму. Когда же послов принесли в ладье, Ольга приказала бросить их в яму и живых засыпать землей. При этом она спросила их: «Хороша ли вам честь?» — на что посланцы Мала отвечали: «Горше нам Игоревой смерти». После этого Ольга послала к древлянам сказать: «Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя, иначе не пустят меня киевские люди». Древляне отправили второе посольство (странно, что, согласно летописи, даже не поинтересовались, что же случилось с первым). Новым послам Ольга приказала вымыться в бане, прежде чем прийти к ней. Древлян заперли в бане и подожгли. Так погибло второе посольство древлян. Тогда княгиня послала к древлянам со словами: «Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие в городе, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и сотворю тризну по своем муже». Древляне свезли к могиле Игоря много меда (под медом в Древней Руси подразумевался терпкий, хмельной напиток), туда же пришла с небольшой дружиной и Ольга. Началась тризна, то есть большой поминальный пир. Древляне напились, и Ольга приказала своим дружинникам перебить их. 5000 древлян погибли от мечей киевских воинов.

    После этого Ольга вернулась в Киев и собрала войско. Вместе с ней отправился на войну и сын Святослав. Летопись рисует его маленьким мальчиком, но поскольку, по традиции, именно князь должен был начать битву, бросив в врага копье, то и Святослав бросил свое копье, упавшее прямо перед его конем. Киевское и древлянское войска схлестнулись в сражении. Древляне были разбиты и бежали в Искоростень. А Ольга, подойдя к городу, начала его осаду. Взять древлянскую столицу с ходу не удалось. Осажденные отчаянно сопротивлялись. Все лето простояла Ольга под Искоростенем и, наконец, придумала новую хитрость. Она предложила древлянам мир, с условием, что они выплатят ей дань. «Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому-то и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас этой малости», — льстиво заявила она. Получив требуемую дань, княгиня раздала своим воинам по птице и распорядилась привязать к лапкам голубей и воробьев паклю и зажечь ее. Вечером голуби и воробьи были пущены на волю и полетели в свои гнезда, в город. Скоро весь Искоростень запылал в огне страшного пожара. Обезумевшие люди бросились за крепостные стены, но тут их настигали дружинники Ольги и безжалостно убивали. От города остались дымящиеся руины, население было частью убито, а частью пленено. Оставшиеся должны были платить непомерную дань, треть которой шла в личную казну княгини в город Вышгород. Так рассказывает «Повесть временных лет» о расправе Ольги над древлянами.

    Все это повествование пронизано легендарными мотивами. Историки давно обратили внимание на то, что три мести Ольги древлянам соответствуют элементам языческого похоронного обряда: сначала покойника несли в ладье, затем сжигали, а потом следовала тризна по умершему. Мотив сожжения в доме (или вообще в замкнутом пространстве) распространен в легендах ряда народов. В качестве примера можно привести рассказ о шведской королеве Сигрид Гордой, которая сожгла двух своих женихов во время пира в доме. Кстати, одним из них был некий конунг Виссавальд (Всеволод) из Руси. Сигрид жила в конце X века, и, может быть, мотив об Ольге отразился и в рассказе о Сигрид? Но как бы то ни было, сказания о мести Ольги вполне вписываются в общий контекст языческой обрядности. Так, например, описание тризны, во время которой погибло 5000 древлян, исследователи сопоставили с описанием похоронного обряда гуннов над их вождем Аттилой, который умер в 453 году, — и оба описания свидетельствуют о схожести обрядов.

    Сожжение Искоростеня с помощью птиц легендарно. На самом деле практически такое неосуществимо, ведь птицы с горящей паклей не летят обратно в свои гнезда. Однако обычай поджигать птицам хвосты вообще очень древний — он имел культовое значение. Его применение в качестве военной хитрости (реально невозможной) отмечено в легендах многих северных народов, в том числе в Англии, в скандинавских странах. Вполне вероятно, что эти предания имеют какой-то общий фольклорный источник, отразившийся и в летописном рассказе об Ольге.

    Разгромив древлян, Ольга решила предотвратить подобные мятежи впоследствии. Поэтому она установила точные размеры полюдья и определила конкретные места сбора дани. Такие нововведения она сделала не только в Древлянской земле, но также и в Новгородской, и на тех территориях, которые подчинялись киевской власти. Таким образом она стремилась укрепить внутреннее единство Древнерусского государства. И действительно, за время ее правления мы не встретим упоминаний о том, чтобы какие-либо из племен вышли из-под контроля киевской княгини.

    Наконец, важнейшим достижением Ольги следует считать установление мирных отношений с Византийской империей. Империя, разумеется, относилась к Руси как к варварской стране, разговор с которой возможен только с позиций силы. Все предшественники Ольги — Аскольд и Дир, Олег, Игорь — воевали с Византией. После нескольких походов заключались и мирные договоры, но целью русских князей в основном оставалась нажива. Русским купцам необходимо было обеспечить свободу торговли в Средиземноморском регионе, и достигалось это также военными походами. Ольга пошла совсем по другому пути. С этой целью она и совершила свою знаменитую поездку в Константинополь.

    До сих пор точно не определена сама дата этого знаменательного события. Русские летописи в большинстве своем датируют поездку Ольги 955 годом. Но упоминания о приемах русской княгини оставил и сам император Константин Багрянородный в своем сочинении «О церемониях византийского двора». Однако он, к сожалению, тоже не указал год, хотя пометил два приема архонтиссы росов 9 сентября, в среду, и 18 октября, в воскресенье. Путем соотнесения числа и дня недели можно определить, что приемы Ольги, о которых говорит Константин, состоялись или в 946 или в 957 году. Конечно, Ольга могла побывать в Константинополе и не один раз, но ситуация осложняется тем, что русские летописи свидетельствуют о крещении княгини именно в Византии, а Константин совершенно не упоминает об этом. Хотя, в общем, это можно объяснить, ведь цель сочинения византийского императора состояла совсем в другом — дать конкретные рекомендации на конкретных примерах по дипломатическому этикету. Однако и имя княгини в его трактате — Эльга, а никак не Елена, то есть она фигурирует в сочинении императора под своим языческим, а не христианским именем.

    Все эти противоречия породили множество разнообразных гипотез в исторической науке. Одни историки считали, что Ольга ездила в Константинополь и крестилась там в 957 году, и объявляли дату русских летописей ошибочной. Другие полагали, что Ольга побывала в Константинополе дважды или даже трижды. Третьи вообще считали, что княгиня крестилась уже в Киеве, а в Византию отправилась христианкой. Основанием для этого служил и факт присутствия в свите Ольги священника Григория. Но ведь само по себе это еще мало о чем говорит. Григорий мог быть переводчиком, духовником одного из послов — христианина или же готовил Ольгу к принятию такого важного таинства. Возникало предположение, что княгиня вторично крестилась в Константинополе, уже официально, а до того времени была тайной христианкой. В общем, версий достаточно. Сейчас распространено несколько мнений, в том числе и о поездке Ольги в 946 году. Такая дипломатическая миссия, когда Ольга только-только утвердилась на киевском престоле, выглядит вполне естественной — необходимо было заручиться поддержкой могущественного южного соседа. В то же время Ольга могла приезжать в Византию и в дальнейшем.

    Как бы то ни было, поездка Ольги имела два важнейших результата. Во-первых, между Русью и Византией надолго установился мир, а русские воины в качестве союзников или наемников даже участвовали в военных действиях византийской армии и флота в Сирии, на юге Франции и в Италии. А во-вторых, и это самое главное, — Ольга стала христианкой. Она приняла новое имя Елена, так звали мать римского императора, основавшего Константинополь, Константина Великого, и жену самого Константина Багрянородного.

    Конечно, рассказ летописи о сватовстве императора к Ольге не следует воспринимать буквально. Константин тогда был женат и, разумеется, прекрасно знал, что крестный отец не может жениться на крестной дочери. Легенда о сватовстве подчеркивала высокое положение Ольги и ее общение на равных с правителем могущественнейшей в ту пору державы. С другой стороны, она объясняла крещение Ольги, демонстрировала ее хитрость, которая помогла ей принять новую веру.

    Ольга стала первой христианкой в княжеской семье, но поездка в Византию показала ей, что, пока Русь остается языческой страной, она не сможет на равных поддерживать отношения с другими сильными государствами. Поэтому Ольга, как могла, пыталась распространить христианство на Руси. Однако все ее усилия оказались тщетны. Когда она предложила креститься своему сыну Святославу, он лишь презрительно усмехнулся в ответ. Против крещения была настроена княжеская дружина, ей выгодно было воевать с другими странами и безнаказанно грабить их. А против княжеской дружины князь выступать не мог — он был силен лишь до тех пор, пока его поддерживали его дружинники. Поэтому отношения Ольги и Святослава оставались натянутыми. Кроме того, видимо, не находя поддержки у Византии, Ольга обратилась к западному христианству.

    В латинской хронике, которую на рубеже IX—Х веков начал аббат Прюмского монастыря, расположенного к северу от города Трира, по имени Регинон, а продолжил первый архиепископ города Магдебурга Адальберт, рассказывается об этой попытке. Причем Адальберт писал о себе самом, поскольку именно он и возглавил миссию на Русь. В 959 году к немецкому королю Оттону I прибыло посольство от «королевы ругов Елены» с просьбой отправить на Русь епископа и священников. В 961 году Оттон назначил епископом Адальберта, и тот поехал на Русь. Но его миссия провалилась. Через год «Адальберт, назначенный епископом к ругам, вернулся, не сумев преуспеть ни в чем из того, чего ради он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его спутников были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся». Вот, вероятно, почему князь Владимир ответил посланцам Рима на призыв принять христианство «их образца»: «Идите, откуда пришли, ибо отцы наши не приняли этого». Все же пусть небольшая, но христианская община в Киеве существовала. Стояла и первая русская церковь — Святого Илии.

    Итак, Ольга стала русской княгиней, но когда же князем сделался ее сын Святослав? Во всех источниках мы видим Ольгу самостоятельной, полноправной княгиней. Описание ее приема Константином Багрянородным говорит о том, что дары, поднесенные послам Святослава (в отличие от послов Ольги), были чрезвычайно скромными. Цифры денежных сумм настолько малосопоставимы, что «объем полномочий княгини во время малолетства Святослава следует трактовать не как простое регентство, а как абсолютное полновластие, при котором окружавшие подраставшего наследника люди занимали третьеразрядное место в киевской придворной иерархии» (Г. Г. Литаврин).

    В известии Адальберта о посольстве к королю Оттону I упоминается только Ольга как «королева» Руси. Везде Ольга выступает как полноправная правительница. Но, открыв любой учебник истории, мы почему-то увидим такие даты княжений: Ольги — 945 — 964 годы, а Святослава — 964 — 972. Почему же возникли такие датировки? В летописях ничего не говорится о передаче Ольгой власти сыну в 964 году. Просто сообщается, что он «возмужал» (странно поздно — в 22 года, если исходить из даты его рождения — 942 год, в таком случае «регентство» Ольги слишком затянулось) и начал военные походы, что отнюдь не свидетельствует о начале самостоятельного княжения. Резкий переход Святослава к активным внешнеполитическим действиям истолковывался некоторыми историками даже как государственный переворот. С этим, в частности, связывался факт неудачи миссии Адальберта, а следовательно, и всей политики христианизации, проводимой Ольгой. Языческая сила взяла верх, и власть ушла из рук христианской партии.

    Но в любом случае и добровольная передача власти, и государственный переворот предполагают, прежде всего, захват рычагов управления, контроль над внутренней ситуацией. В случае Святослава этого не наблюдается. Он проявляет исключительно внешнеполитическую активность, его внимание направлено вовне Руси, а Ольга всегда находится в Киеве и даже пытается защищать город от печенегов в 968 году. Думается, что Ольга никогда не отдавала власть сыну. Она вплоть до своей смерти сохраняла положение полновластной правительницы, а бурная военная деятельность Святослава, буквально рвавшегося за пределы Руси, ясно показывает, КТО на самом деле управлял государством. Интересно отметить, что Святослав, вернувшись из очередного похода, раздал сыновьям уделы на Руси в 970 году, только после смерти матери, когда уже вся полнота власти принадлежала ему.

    В 968 году Ольга с сыновьями Святослава жила в Киеве, в то время как сам Святослав был на Дунае. В этот год, по рассказу летописей, на Русь пришли орды степного народа — печенегов, кочевавших по бескрайним просторам к югу от Древнерусского государства. Они взяли Киев в осаду, «и нельзя было ни выйти из города, ни вести послать, и изнемогали люди от голода и жажды». Уже хотели было киевляне сдаться врагу, не надеясь на помощь русских дружин во главе с воеводой Претичем, стоявших далеко за Днепром, но тут один мальчик решил отправиться за подмогой. Ночью он перебрался через городскую стену и вошел в печенежский стан. Враги не спали, они сидели вокруг костров и мечтали о богатой добыче, которую надеялись захватить в Киеве. Мальчик шел между кострами, держа в руках уздечку, и спрашивая, не видел ли кто его коня. Поскольку он говорил по-печенежски, степняки принимали его за своего. Так добрался молодой киевлянин до Днепра и под градом печенежских стрел переплыл на другую сторону. Русский воевода узнал, что творится в Киеве, и на следующее утро его воины стали собираться в поход. Поднявшийся шум испугал печенегов, подумавших о подходе дружинников Святослава. В страхе бежали они из-под стен города. Киевляне сразу же послали за Святославом: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул, а нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут-таки нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, детей своих?» Святослав спешно вернулся со своей дружиной, в жарких схватках разбил печенегов и отогнал их в степь. Киев был спасен.

    Но Святослав не хотел оставаться на Руси и вновь собрался на Дунай. Ольга же заболела и просила сына не уезжать до ее смерти. «Когда похоронишь меня, — отправляйся, куда захочешь», — сказала она. Через три дня, 11 июля 969 года Ольга умерла и была похоронена по христианскому обряду. В 1007 году ее останки перенесли в Десятинную церковь, построенную в 996 году. Дело княгини продолжил ее внук — князь Владимир, крестившийся в 988 году и затем распространивший христианство по всей Руси.

    Святослав и его сыновья

    Время рождения сына Игоря и Ольги — князя Святослава вызывает вопросы. «Повесть временных лет» не датирует это событие, отмечая лишь, что в 945 — 946 годах Святослав был ещё ребёнком. Когда войска Ольги и древлян стояли напротив друг друга, готовые к битве, сигналом к сражению послужило копье, брошенное Святославом в сторону врага. Но поскольку он тогда ещё был мал, копьё упало впереди его коня. Некоторые древнерусские летописи, в том числе Ипатьевская, отмечают рождение Святослава под 942 годом. Это, впрочем, противоречит другим летописным данным: ведь Игорь родился в конце 870-х годов, Ольга в 880-х — самое позднее в начале 890-х, а поженились они в 903 году. Получается, что только через 40 лет брака у двух пожилых людей родился сын, что выглядит маловероятным. Поэтому учёные пытались как-то объяснить эти противоречия.

    К сожалению, и здесь не обошлось без нигилизма. Так, археолог С. П. Толстов писал даже, что «генеалогия Рюриковичей до Святослава шита белыми нитками”, а Л. Н. Гумилёв полагал, что Святослав вовсе не был сыном Игоря (или был сыном другого Игоря, не Рюриковича). Но источники не дают возможности усомниться в прямом родстве Святослава с Игорем и Ольгой. Не только русские летописи, но и иностранные авторы, такие, как Лев Диакон и Константин Багрянородный, называют Святослава сыном Игоря и Ольги.

    Найти выход из сложной хронологической ситуации могут помочь дополнительные сведения из некоторых исторических произведений. Согласно «Летописцу Переяславля-Суздальского”, Владимир, умерший в 1015 году, прожил 73 года, то есть родился в 941 — 942 годах, а ведь он не был первенцем Святослава. Немецкий хронист Титмар Мерзебургский также писал о преклонном возрасте Владимира, умершего «отягчённым годами». А по данным В. Н. Татищева, сославшегося в данном случае на Ростовскую и Новгородскую летописи, Святослав родился в 920 году. И наконец, сообщение Константина Багрянородного в его трактате «Об управлении Империей» (составлен в 948 — 952 гг.) о том, что сын Ингора Сфендослав сидел в Немогарде (большинство исследователей видят в этом названии Новгород). По-видимому, Святослав княжил в Новгороде до того, как официально стал князем киевским, то есть до осени 944 года. В таком случае совершенно непонятно, как двухлетний младенец мог княжить в таком крупном центре Руси да ещё и посылать своего представителя на русско-византийские переговоры (при заключении договора 944 года Святослав был представлен отдельным послом). Конечно, можно предположить, что за Святослава правил его кормилец Асмуд, то есть и княжение, и посольство были простыми формальностями, но тогда какой они имели смысл? Княжичи на Руси могли принимать участие во взрослой жизни с семи-восьми лет, но чтобы младенец двух лет был представлен особо на внешнеполитических переговорах и формально был князем во втором по значению русском городе (причём Константин пишет, что Святослав именно «сидел”, княжил, а не просто владел) — такого никогда не бывало ни до, ни после Святослава!

    Всё это позволяет сделать вывод, что Святослав родился раньше 942 года, возможно, в начале 920-х годов, то есть на 20 лет ранее датировки Ипатьевской летописи. Ошибку можно объяснить, предположив, что около 942 года родился не Святослав, а кто-то из его сыновей. На ещё одну сторону этой проблемы обратил в своё время внимание великий историк С. М. Соловьёв. По летописям известен рассказ о том, что мать Святополка Окаянного была приведена сыну Святослава Ярополку в жёны отцом, причём первоначально она была монахиней. Если за этой легендой стоит исторический факт, то в 970 году Ярополк уже был женат, что плохо согласуется с датой рождения Святослава в 942-м. Соловьёв объяснил это тем, что князья могли женить и своих малолетних детей, даже если невеста намного старше: «Разница лет при многожёнстве ничего не значила”. Однако само летописное известие лишний раз свидетельствует о сложности рассматриваемой проблемы.

    При анализе датировки рождения Святослава бросается в глаза аналогия с таким же поздним рождением Игоря. По летописным данным, Игорь в момент смерти Рюрика был ещё очень мал (по Воскресенской летописи — двух лет от роду). Святослав как бы повторяет эту ситуацию: ему примерно три года (если признать, что Игорь погиб поздней осенью 944 года, то Святославу тоже было два года). При Игоре воспитатель Олег, который фактически является самостоятельным князем вплоть до своей смерти. При Святославе — Ольга, которая также удерживает бразды правления в своих руках очень долго. Может быть, с помощью аналогии с Игорем летописец попытался объяснить фактическую узурпацию власти Ольгой, представив Святослава ребёнком?

    Если Святослав родился раньше, то получается, что Ольга просто отстранила сына от верховной власти. Может быть, в этом следует видеть одну из причин его безудержной военной активности?

    Интересно, что, принадлежа к варяжской по происхождению династии, Святослав носил чисто славянское имя. У Константина Багрянородного и Льва Диакона имя князя передано как Сфендослав, что доказывает сохранение в то время в славянском языке носовых гласных. Факт первоначального княжения Святослава в Новгороде можно рассматривать, по сути, как самое раннее проявление династической традиции Рюриковичей сажать на новгородский стол старшего сына, наследника или одного из сыновей великого князя. Таким образом, подчёркивалось и единство двух важнейших древнерусских центров и особое положение Новгорода в системе Древнерусского государства. Святослав начал эту традицию, возникшую почти сразу после оформления Киева как древнерусской столицы (Игорь — первый киевский князь из рода Рюриковичей).

    Святослав прославился как отважный и доблестный витязь, деливший со своими дружинниками все трудности и лишения. Он не возил с собой шатра, постели, посуды и котлов, не любил дорогой одежды, а вместе с воинами спал под открытым небом, на земле, положив под голову седло, ел полусырое мясо, испечённое на углях. Под стать образу жизни была и внешность князя — могучего богатыря, закалённого в лишениях и грозного на вид. Святослав был смелым и талантливым полководцем — враги боялись его. «Иду на Вы!», то есть иду на вас, — так обычно предупреждал он противника перед началом войны.

    Почти всю свою жизнь Святослав провёл в войнах с соседними государствами. В 964 году он двинулся в земли вятичей, плативших дань хазарам. Это был первый удар по могуществу Хазарского каганата. Вятичи жили в междуречье Оки и Волги, этот глухой край отделяли от остальной Руси дремучие, труднопроходимые леса, и поход туда стал первым подвигом Святослава (много позже Владимир Мономах с гордостью писал, что прошёл сквозь землю вятичей). Затем в 965 году Святослав разгромил Хазарский каганат. Он взял важную крепость, защищавшую Хазарию с Дона, — Белую Вежу (Саркел). Саркел был построен для хазар византийцами ещё в конце 830-х годов. Теперь вся Волга оказалась под контролем Руси, и это не могло не обеспокоить византийцев. С богатыми дарами в Киеве появился посланец Константинополя сановник Калокир, который предложил Святославу направить свой удар на Дунайскую Болгарию. В то время она вышла из-под контроля Византии и перестала соблюдать условия мирного договора, ранее заключённого между двумя странами. Святослав, преследовавший свои цели, согласился. Князю показалась заманчивой мысль овладеть Нижним Дунаем. Ведь это был богатый в хозяйственном и торговом отношении край. Если бы он вошёл в состав Руси, то её границы расширились бы и вплотную подошли к рубежам самой Византийской империи.

    В 967 году Святослав начал войну с болгарами. Удача сопутствовала ему. По сообщению летописей, русы взяли 80 городов по Дунаю, а Святослав обосновался в дунайском городе Переяславец. Сюда византийцы присылали ему всевозможные дары, в том числе золото и серебро. В 968 году Святославу пришлось отлучиться, чтобы спасти Киев от нашествия печенегов, но потом он вернулся на Дунай. Летопись сохранила его слова: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае — ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же — меха и воск, мёд и рабы». Такая позиция усилила пропасть между Святославом и киевской верхушкой. Киевляне упрекали своего князя: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул...» Вероятно, поэтому и не прислали ему на помощь войска, когда Святослав возвращался после войны с византийцами в Киев.

    Но всё-таки Святослава тянуло на Дунай. Вскоре он опять был там, вновь взял Переяславец, вернувшийся за время его отсутствия к болгарам, а затем вспыхнула и война с Византией. Императором тогда являлся армянин по происхождению Иоанн Цимисхий (Цимисхий в переводе на русский язык означает «туфелька»). Он был известен как опытный полководец, но и Святослав не уступал ему в воинском мастерстве. Столкновение двух героев становилось неизбежным. Византийский историк Лев Диакон донёс до нас подлинные слова русского князя: «Сфендослав (Святослав) очень гордился своими победами над мисянами (жители византийской провинции Мисия); он уже прочно овладел их страной и весь проникся варварской наглостью и спесью (здесь, конечно, нужно учитывать, что Святослав являлся для византийцев смертельным врагом). Ромейским послам Сфендослав ответил надменно и дерзко: «Я уйду из этой богатой страны не раньше, чем получу большую денежную дань и выкуп за все захваченные мною в ходе войны города и за всех пленных. Если же ромеи не захотят заплатить то, что я требую, пусть тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира с тавроскифами (так Лев Диакон называет жителей Руси)».

    Император Иоанн, получив такой ответ от скифа, снова отправил к нему послов, поручив им передать следующее: «Мы верим в то, что провидение управляет вселенной, и исповедуем все христианские законы; поэтому мы считаем, что не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов неосквернённым и благодаря споспешествованию Бога неколебимый мир. Вот почему мы настоятельно убеждаем и советуем вам, как друзьям, тотчас же, без промедления и оговорок, покинуть страну, которая вам отнюдь не принадлежит. Знайте, что если вы не последуете сему доброму совету, то не мы, а вы окажетесь нарушителями заключённого в давние времена мира. (...) если вы сами не уйдёте из страны, то мы изгоним вас из неё против вашей воли. Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря (Игоря), который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору (Керченский пролив) прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его дальнейшей жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев (вернее, на древлян), он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое. Я думаю, что и ты не вернёшься в своё отечество, если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, — ты найдёшь погибель здесь со всем своим войском, и не один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи». Это послание рассердило Сфендослава, и он, охваченный варварским бешенством и безумием, послал такой ответ: «Я не вижу никакой необходимости для императора ромеев спешить к нам; пусть он не изнуряет свои силы на путешествие в сию страну — мы сами разобьём вскоре свои шатры у ворот Византия (Константинополя) и возведём вокруг города крепкие заслоны, а если он выйдет к нам, если решится противостоять такой беде, мы храбро встретим его и покажем ему на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих (византийское войско состояло во многом из крестьян, в то время как в дружине Святослава были воины-профессионалы), а мужи крови, которые оружием побеждают врага. Зря он по неразумию своему принимает росов за изнеженных баб и тщится запугать нас подобными угрозами, как грудных младенцев, которых стращают всякими пугалами». Получив известие об этих безумных речах, император решил незамедлительно со всем усердием готовиться к войне, дабы предупредить нашествие Сфендослава и преградить ему доступ к столице...»

    Известие о приближении дружин Святослава привело в смятение коварных греков. Русы продвигались к Константинополю. Но Цимисхию удалось мобилизовать свои силы, и Святослав отступил. В кровопролитных битвах решалась судьба Балкан. Наконец Святослав оставил столицу Болгарии — Преслав Великий и укрепился в крепости на Дунае Доростоле (ныне Силистра). Здесь в 971 году его войско было окружено стотысячной армией императора византийцев. Воеводы Святослава считали дальнейшую борьбу бессмысленной и предложили князю сдаться. Но он решительно отказался и обратился к своим немногочисленным воинам с призывом: «Не посрамим землю русскую, но ляжем костьми. Мёртвые срама не имут. Станем крепко, я впереди вас пойду!»

    О той же битве рассказывает и Лев Диакон: «В то время как государь (император Иоанн) медленно продвигался по направлению к войску росов, от их фаланги отделилось несколько одержимых отчаянной дерзостью храбрецов, которые, устроив засаду, совершили внезапное нападение и убили некоторых воинов из передового отряда ромеев. Увидев их трупы, разбросанные вдоль дороги, император опустил поводья и остановил коня. Гибель соотечественников привела его в негодование, и он приказал выследить совершивших это злодеяние. Телохранители Иоанна, тщательно обыскав окрестные леса и кустарники, схватили этих разбойников и связанными привели к императору. Он тотчас же приказал их умертвить, и телохранители, без промедления обнажив мечи, изрубили всех их до одного на куски. Тогда войска подошли к пространству, лежащему перед Доростолом... тавроскифы плотно сомкнули щиты и копья, придав своим рядам вид стены, и ожидали противника на поле битвы. Император выстроил против них ромеев, расположив одетых в панцири всадников по бокам, а лучников и пращников позади, и, приказав им безостановочно стрелять, повёл фалангу в бой. Воины сошлись врукопашную, завязалась яростная битва, и в первых схватках обе стороны долго сражались с одинаковым успехом. Росы, стяжавшие среди соседних народов славу победителей в боях, считали, что их постигнет ужасное бедствие, если они потерпят постыдное поражение от ромеев, и дрались, напрягая все силы. Ромеев же одолевали стыд и злоба при мысли о том, что они, побеждавшие оружием и мужеством всех противников, отступят как неопытные в битвах новички и потеряют в короткое время свою великую славу, потерпев поражение от народа, сражающегося в пешем строю и вовсе не умеющего ездить верхом. Побуждаемые такими мыслями, оба войска сражались с непревзойдённой храбростью; росы, которыми руководило их врождённое зверство и бешенство, в яростном порыве устремлялись, ревя как одержимые, на ромеев, а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство. Много воинов пало с обеих сторон, бой шёл с переменным успехом, и до самого вечера нельзя было определить, на чью сторону склоняется победа. Но когда светило стало клониться к западу, император бросил на скифов всю конницу во весь опор; громким голосом призвал он воинов показать на деле природную ромейскую доблесть и вселил в них бодрость духа. Они устремились с необыкновенной силой, трубачи протрубили к сражению, и могучий клич раздался над ромейскими рядами. Скифы, не выдержав такого натиска, обратились в бегство и были оттеснены за стены; они потеряли в этом бою многих своих воинов. А ромеи запели победные гимны и прославляли императора. Он раздавал им награды и устраивал пиры, усиливая их рвение в битвах».

    Но, несмотря на «победные гимны», Иоанн понял, что Святослав стоит насмерть. Видя, что ему не удастся сломить сопротивление русских, византийский император пошёл на мир. Лев Диакон так описал встречу Святослава с Цимисхием: «Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на вёслах и грёб вместе с его приближёнными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны её свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамлённым двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближённых только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал. Так закончилась война ромеев со скифами».

    В результате Русь и Византия заключили новый мирный договор — не во дворце или в канцелярии, а прямо на поле брани. Русы обязались впредь не нападать на Болгарию и византийские земли, а греки обещали беспрепятственно пропустить войско Святослава домой, снабдив его небольшим запасом продовольствия. Восстанавливались и торговые отношения между двумя державами. Текст договора, как и обычно, составлялся в двух экземплярах и скреплялся печатями. Следует думать, что на печати русского князя красовалось изображение двузубца — родового знака Рюриковичей.

    Возвращаясь на родину, русское воинство разделилось. Одна его часть, во главе с воеводой Свенельдом, направилась по суше, а Святослав с дружиной поплыл по Дунаю в Чёрное море. Затем вошли в Днепр и двинулись на север. Но весной 972 года на днепровских порогах, где суда приходилось перетаскивать волоком, на русскую дружину напали печенеги. Святослав погиб в бою. А печенежский хан Куря сделал из черепа князя, оковав его золотом, чашу. Из этой чаши он пил вино, надеясь, что к нему перейдут ум и мужество славного полководца.

    Князь Святослав Игоревич навеки остался в русской истории как отважный воин и великий полководец, покрывший славой русское оружие и укрепивший международный престиж Руси.

    У Святослава было трое сыновей. Ещё при жизни он сделал старшего сына Ярополка своим наследником в Киеве, второго сына Олега — князем древлянским, а младшего Владимира, родившегося от наложницы Малуши, по требованию самих новгородцев, князем Новгорода.

    Происхождение Малуши неизвестно. В летописях лишь глухо сообщается, что она была дочерью некоего Малка Любечанина. Сестрой Малуши был Добрыня, далёкий прообраз былинного богатыря Добрыни Никитича. Сама же Малуша являлась рабыней княгини Ольги, а потому Владимира княжна Рогнеда и назвала «робичичем», то есть сыном рабыни (но об этом чуть ниже). В историографии возникла интересная гипотеза о родословной Малуши. Выдвигалось предположение о том, что она на самом деле дочь древлянского князя Мала, ставшая после гибели отца рабыней победительницы — княгини Ольги. Но эта версия наталкивается на такие неразрешимые противоречия, что не может быть признана заслуживающей внимания.

    Любопытно, что о матери Владимира, правда, не упоминая имени, говорит и скандинавская «Сага об Олаве Трюггвасоне». У конунга Гардарики Вальдамара была старая, дряхлая мать. Она считалась языческой пророчицей, и многие её предсказания сбывались. В Гардарики был обычай: в первый день йоля (языческий зимний праздник, впоследствии отождествлённый с Рождеством), вечером, мать Владимира выносили в кресле в палату, ставили напротив места князя, и старая пророчица предсказывала будущее. Владимир относился к матери с большим уважением и почтением, спрашивал её, не угрожает ли какая опасность Гардарики. В один из вечеров княгиня предсказала рождение в Норвегии Олава Трюггвасона, впоследствии побывавшего на Руси.

    Мотив пророчества распространён в средневековой литературе. Но при всей легендарности этого рассказа (исследователи полагают, что в образе матери Владимира могли отразиться черты мудрой княгини Ольги) он добавляет новые краски начальной русской истории.

    После смерти Святослава Ярополк стал уже полноправным князем Киева. Но его правление оказалось недолгим. Воеводой при Ярополке, так же как и при его отце и деде, остался Свенельд. «Повесть временных лет» рассказывает, как однажды сын Свенельда — Лют охотился в лесах недалеко от Киева. В это же время на охоту поехал и князь Олег Святославич. «Кто это посмел охотиться на княжеских землях?” — спросил Олег своего воеводу, увидев вдалеке нескольких всадников. «Лют Свенельдич,” — отвечали ему. Тогда князь решил наказать ослушника. Догнав Люта, Олег в гневе убил его. С тех пор Свенельд затаил злобу на Олега и начал уговаривать Ярополка пойти войной на брата.

    В 977 году между Святославичами началась усобица. Ярополк двинулся в поход на Древлянское княжество. В первой же битве Олег потерпел поражение и бежал в город Овруч. Как и многие русские города, Овруч был окружён рвом, через который к городским воротам был перекинут мост. Воины Олега и окрестные жители со всех сторон стекались под стены города, надеясь укрыться от приближавшихся дружин Ярополка. На мосту, ведущем в крепость, столпилось множество людей, они теснили и отталкивали друг друга. В эту давку попал и сам Олег. Он с трудом пробивал себе дорогу среди обезумевших от страха людей и, наконец, был сброшен с коня прямо в ров. Сверху падали на него тела задавленных воинов и трупы коней... Когда Ярополк захватил Овруч, он нашёл в городском рву бездыханное тело брата. Князь сокрушался, что начал войну, но остановить её уже было нельзя.

    Владимир, княживший в Новгороде, узнал о случившемся и бежал к родственникам в Скандинавию. В 980 году он вернулся на Русь с большой варяжской дружиной и двинулся на юг, к Киеву. По пути молодой князь решил захватить большой и богатый город Полоцк, где княжил Рóгволод. У Рогволода было два сына и красавица дочь, которую звали Рогнедой. Владимир посватался к Рогнеде, но гордая княжна отказала ему («не хочу розути робичича», сказала она, так как по обычаю жена разувала своего мужа после свадьбы), тем более что на ней собирался жениться Ярополк. Тогда Владимир внезапно напал на Полоцк, захватил город и сжёг его. Рогволод и его сыновья погибли, а Рогнеде поневоле пришлось стать женой победителя. Она родила Владимиру четырёх сыновей, одним из которых был Ярослав Мудрый.

    Теперь настал черёд и Ярополка. По совету воеводы Блуда, которого Владимир подкупил, Ярополк бежал из Киева, бросив город на произвол судьбы. Лишённые предводителя киевляне даже не сопротивлялись надвигавшемуся войску. Ворота Киева открылись, и Владимир торжественно сел на княжеском престоле своего отца. Ярополк между тем укрылся в небольшом городке Родень, но силы его были истощены. Когда Владимир подошёл к городу, приближённые Ярополка посоветовали своему князю сдаться без боя. С тяжёлым сердцем отправился Ярополк в ставку брата. И только вошёл он в сени дома Владимира, как два охранявших двери варяга подняли его мечами за пазухи. Окровавленное тело князя безжизненно повисло на острых мечах...

    Так началось киевское княжение Владимира.

    Равноапостольный креститель Руси

    Став киевским князем, Владимир объединил русские земли под своей властью. Он создал большую державу, но она оставалась языческой, в то время как в соседних странах уже утвердились религии, основанные на монотеизме. Будучи проницательным политиком, князь прекрасно понимал, что, пока Русь исповедует язычество, она не сможет встать вровень с другими сильными государствами.

    Чтобы скрепить единство Руси, Владимир, по всей видимости, сначала решил создать единый пантеон славянских богов. Под 980 годом, рассказывая о первых годах княжения Владимира, «Повесть временных лет» отмечает: «И стал Владимир княжить в Киеве один, и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью земля Русская и холм тот». В исторических исследованиях эти деяния Владимира обычно именуют «языческой реформой». Отвлекаясь от конкретной идентификации божеств (о функциях многих из них до сих пор не существует единого мнения), можно заметить, что в приниципе сам летописный текст ещё не свидетельствует о какой-то «развёрнутой» реформе. Владимир приказал поставить в Киеве идолов, то есть создал ещё одно языческое капище. Возможно, за этим стояло желание объявить данных богов едиными для поклонения на всей Руси. Ведь ранее славянские племена поклонялись разным богам, каждое племя — своим, и богов, вероятно, было много. Но не свидетельствует ли летописный рассказ и об общей примитивности языческих культов на Руси до Владимира? Летописца как бы удивляют человеческие жертвоприношения, судя по всему весьма рьяно осуществлявшиеся владимировыми жрецами. Возможно, Владимир попытался укрепить язычество и из разрозненных, мелких культов, создать общий, более «организованный» пантеон. Примечательно, что среди названных богов отсутствует Велес. Видимо, он уже тогда воспринимался как бог «негативный», «отрицательный», своего рода противоположный Перуну и другим «светлым» богам (Хорс, Даждьбог).

    Но язычество, пусть даже и «организованное», уже не могло отвечать потребностям времени. Оно тормозило развитие Руси и обрекало её на безвестное прозябание, подобно другим аборигенным племенам. Единство государства требовало единой веры и единого Бога.

    Летописи донесли до нас красочные рассказы о выборе вер Владимиром. Князь для начала решил познакомиться со всеми религиями окрестных государств. В Киев прибыли посланцы разных стран: и православные священники из Византии, и католические — из Германии, и мусульманские муллы из Волжской Булгарии, и иудейские раввины из Хазарского каганата. Все они выступили перед князем, и каждый расхваливал свою веру: «Пришли болгары магометанской веры, говоря: «Ты, князь, мудр и смыслен, а закона не знаешь, уверуй в закон наш и поклонись Магомету». И спросил Владимир: «Какова же вера ваша?» «Веруем Богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина...» Нелюбо было Владимиру воздержание от свиного мяса, а о питье, напротив, сказал он: «Руси есть веселие пить: не можем без того быть». Потом пришли иноземцы из Рима и сказали: «Пришли мы, посланные папой», и обратились к Владимиру: «Так говорит тебе папа: «Земля твоя такая же, как и наша, а вера ваша не похожа на веру нашу, так как наша вера — свет; кланяемся мы Богу, сотворившему небо и землю, звёзды и месяц и всё, что дышит, а ваши боги — просто дерево»... Сказал же Владимир немцам: «Идите, откуда пришли, ибо отцы наши не приняли этого». Услышав об этом, пришли хазарские иудеи и сказали: «Слышали мы, что приходили болгары и христиане, уча тебя каждый своей вере. Христиане же веруют в того, кого мы распяли, а мы веруем в единого Бога Авраамова, Исаакова и Иаковля»... Владимир же спросил: «А где земля ваша?»... И ответили: «Разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по различным странам за грехи наши, а землю нашу отдал христианам». Сказал на это Владимир: «Как же вы иных учите, а сами отвергнуты Богом и рассеяны? Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы вы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?»

    После этого Владимир отправил послов в разные страны, чтобы они сами рассказали ему о увиденных богослужениях. Наибольшее впечатление на послов оказала православная литургия (которая тогда, вероятно, была несколько иной, чем теперь), и они восторженно описали её князю. Владимир изучил христианское вероучение и остановил свой выбор на православии.

    Крещению русского князя помог случай. В то время византийскими императорами были братья Василий II Булгароктон (Болгаробойца) и Константин VIII — сыновья императора Романа II от брака с дочерью простого харчевника Анастасией, ставшей императрицей Феофано, и внуки Константина Багрянородного. Их военачальник Варда Фока поднял мятеж и провозгласил себя императором. Войскам братьев никак не удавалось справиться с популярным самозванцем. Тогда они обратились к русскому князю с просьбой о помощи. Владимир согласился, но поставил условие. Он хотел жениться на сестре императоров — принцессе Анне, родившейся буквально за два дня до смерти отца, 13 марта 963 года. Но брак не мог состояться без крещения князя, ведь Владимир был язычником, а Анна — христианкой. Несмотря на помощь, посланную Владимиром византийцам, императоры не спешили выполнить данное ему обещание. Тогда Владимир с большим войском подошёл к крымскому городу Херсонесу (в Древней Руси он назывался Корсунь), входившему во владения Византии. Город пал, и Анне волей-неволей пришлось отправиться на встречу с будущим мужем. И вот в Херсонесе греческий священник в 988 году крестил русского князя и его дружинников. Владимира нарекли христианским именем Василий.

    Вернувшись из Херсонеса в Киев, Владимир приказал разрушить идолов, стоявших на высоком холме над Днепром. Деревянные статуи языческих богов были повалены и разрублены в щепки, а самого главного идола, изображавшего златоусого Перуна, сбросили в реку. Греческие священники, приехавшие с Владимиром, ходили по городу и проповедовали новую веру. Затем Владимир приказал собрать всех киевлян у Днепра. Несколько дней длилось крещение. Все входили в воду, кто по шею, кто по пояс, а младенцев взрослые держали на руках. Священники же на берегу совершали обряд крещения. Так началось распространение христианства по Русской земле.

    Владимир направил в русские города священников для крещения всех славянских племён. Покорные княжеской воле, многие принимали христианство, но в душе ещё долго оставались язычниками. Другие и вовсе не хотели креститься, бежали в отдалённые места и глухие леса. Долго ещё ходили по русским городам и сёлам волхвы и кудесники, призывая народ исполнять древние религиозные обряды. Власть жёстко подавляла эти выступления, которые, впрочем, были немногочисленны и локальны. Постепенно жители Руси приобщились к христианской вере, и старые языческие убеждения исчезли. Ушли в прошлое кровавые жертвоприношения, было запрещено многожёнство.

    Введение христианства способствовало бурному развитию русской культуры, сближению Руси с Византией и европейскими странами. В городах строились красивые храмы и монастыри, при них создавались школы, распространялась грамотность. Сам креститель Руси князь Владимир почитается одним из главных христианских святых — равноапостольным (также и в католической церкви).

    В памяти народа он остался как славный и мудрый правитель, его образ — Владимир Красное Солнышко — вошёл в былины. С эпохой князя Владимира русский народ связывал самые героические деяния древности: при дворе князя служили прославленные богатыри — Илья Муромец (на самом деле живший в конце XI века и закончивший свой земной путь в Киево-Печерском монастыре), Добрыня Никитич (его прообраз — родной дядя Владимира по матери), Алёша (Александр или Алексей) Попович (погибший в битве на реке Калке в 1223 году (?).

    В устном народном творчестве Владимир не всегда изображался безупречным князем, да и в действительности он не отличался безудержной храбростью и удалью своего отца — Святослава. Но для дружины он ничего не жалел. Летописи сохранили красочные рассказы о пирах Владимира, когда каждое воскресенье на его дворе собирались бояре, дружинники и знатные горожане, и лилось рекой вино, а столы ломились от всевозможных яств. Заботился князь и о бедняках. Всякий неимущий человек мог прийти к князю и получить от него пищу, питьё или деньги из казны. А кроме того, различную снедь нередко развозили на телегах по Киеву и раздавали немощным и больным. «Решил он на дворе своём в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам и лучшим мужам — и при князе и без князя. Бывало там множество мяса — говядины и дичины, — было всё в изобилии. Когда же, бывало, подопьются, то начнут роптать на князя, говоря: «Горе головам нашим: дал он нам есть деревянными ложками, а не серебряными». Услышав это, Владимир повелел исковать серебряные ложки, сказав так: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото, как дед мой и отец с дружиной доискались золота и серебра». Ибо Владимир любил дружину и с нею совещался об устройстве страны, и о войне, и о законах страны, и жил в мире с окрестными князьями — с Болеславом Польским, и со Стефаном Венгерским, и с Андрихом Чешским. И были между ними мир и любовь» («Повесть временных лет»).

    Владимир был книжником, читал много духовной литературы, строил церкви и стремился к распространению на Руси христианства. С западными соседями установились мирные, добрососедские отношения. Но большую опасность для Руси представляли печенеги. Этот воинственный кочевой народ совершал постоянные набеги на Русь, стремясь захватить богатую добычу, в том числе и русских пленников, которых затем продавали в рабство. Поэтому Владимир решил укрепить южные рубежи страны. Для этого на русском порубежье насыпали земляные валы, строили крепости, где создавали пограничные заставы. Службу на них несли воины из северных племён Руси. В числе других городов Владимир основал Белгород и Переяславль. Переяславль был построен на месте победы над печенегами. Сохранилась легенда, что перед этой битвой с сильнейшим печенежским воином сразился молодой киевлянин, который мог на скаку остановить разъярённого быка и вырвать ему клок кожи с бока. Киевлянин одолел печенега в единоборстве, а потом русские ратники рассеяли печенежское войско. Новый же город Владимир назвал так потому, что русский юноша «перенял славу» печенежского богатыря.

    Объединив Русь, Владимир организовал и новую систему управления страной. Прежние племенные династии исчезли, а в главные города и земли Руси Владимир направил княжить своих сыновей.

    До крещения Владимир был многожёнцем. От разных жён у него родилось, по данным «Повести временных лет», 12 сыновей. Кроме того, «наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берёстове, в сельце, которое называют сейчас Берёстовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц». Далее летопись сравнивает его с библейским царём Соломоном. Может быть, чисто литературный приём? Но вот свидетельство современника Владимира немецкого хрониста Титмара Мерзебургского (умер в 1018): «(Владимир) был великим и жестоким распутником... носил венерин набедренник, усугублявший его врождённую склонность к блуду. Но Спаситель наш Христос, заповедав нам препоясывать чресла, обильный источник губительных излишеств, разумел воздержание, а не какой-либо соблазн. Услыхав от своих проповедников о горящем светильнике (о христианской вере), названный король смыл пятно содеянного греха, усердно творя щедрые милостыни». Хотя Титмар явно не принадлежал к почитателям русского князя, его информация полностью соответствует летописному повествованию.

    Владимир предпринял первую попытку создать на Руси удельную систему, посадив своих сыновей на княжение в различные русские города. Но в отличие от последующего времени князья выступали не как самостоятельные правители, а как наместники отца, выполнявшие на местах его волю и следившие за отправлением дани в Киев. Новые княжества создавались, как правило, на месте бывших племенных княжений.

    Старший сын Владимира от какой-то чешки Вышеслав до своей смерти в 1010 году был князем Новгорода. Второй сын Изяслав, родившийся от полоцкой княжны Рогнеды, стал князем Полоцка. Он умер в 1001 году, прожив чуть более 20 лет. От него пошла династия полоцких князей, исчезнувшая в конце ХIII века.

    Сын Владимира Святополк (в крещении Пётр) родился от бывшей наложницы Ярополка, которую Владимир взял себе в жёны, некой монашки-гречанки, попавшей в плен ещё к Святославу во время его походов. Таким образом, Святополк был как бы «от двух отцов». Этим летопись объясняла его будущие злодеяния. Святополк стал князем Турова. Этот город находился в глухой земле дреговичей, располагавшейся недалеко от Киевского княжества. Святополк женился на дочери польского князя Болеслава Храброго, но в последние годы жизни Владимира вместе с женой и приехавшим с ней епископом Рейнберном находился в заточении, заподозренный в каком-то заговоре против отца.

    Святослав Владимирович (тоже сын чешки) был князем древлянским, он погиб после смерти Владимира, оставив сына Яна, родившегося в самом начале XI века, судьба его неизвестна.

    Всеволод Владимирович, сын Владимира и Рогнеды, был князем волынским. Город Владимир-Волынский в этой земле основал сам Владимир. Возможно, Всеволод под именем Виссавальда упоминается в скандинавских сагах в качестве одного из женихов шведской королевы Сигрид Сторрады (Гордой). Сигрид сожгла его вместе с другими женихами в доме после пира, тем самым желая проучить «мелких конунгов» свататься к ней. По относительной хронологии саги это произошло около 995 года. В это время Всеволод ещё не достиг взрослого возраста, да и вряд ли сына русского князя можно было назвать «мелким конунгом». Тем не менее версия о гибели Всеволода в Скандинавии выглядит очень привлекательной.

    Ярослав Владимирович (в крещении Георгий, в скандинавских источниках Ярислейф), тоже сын Рогнеды, очевидно, младший; был сначала князем ростовским, а затем новгородским.

    Мстислав Владимирович (в крещении Константин), по прозванию Храбрый, получил далёкую Тмутаракань. Эта бывшая греческая колония Таматарха находилась на противоположном от Крыма берегу Керченского пролива. Она принадлежала хазарам (крепость Самкерц), а затем, вероятно при Святославе, перешла под власть Руси. Причерноморский город Тмутаракань был отделён от основной русской территории степными пространствами. Теперь на месте древней Тмутаракани находится поселение Тамань. Мстислав воевал с северокавказскими племенами, победив князя касогов (адыгов) Редедю, затем столь же успешно сражался с братом Ярославом, в результате чего стал князем Чернигова. Скончался он, разболевшись на охоте, в 1036 году. Его сын Евстафий умер ещё при жизни отца.

    Станислав Владимирович был князем Смоленска, его судьба неизвестна.

    Позвизд (возможно, в крещении Василько) сидел где-то на Волыни, вероятно, в Луцке, он скончался при жизни Владимира.

    Судислав Владимирович был князем Пскова. В 1036 году Ярослав лишил его удела и посадил по ложному навету в поруб. Он был выпущен из тюрьмы лишь сыновьями Ярослава, принял постриг и скончался в 1063 году.

    Святой Борис (в крещении — Роман), сын Владимира от некой болгарки, княжил первоначально на Волыни, затем в Муроме, с 1010 года в Ростове.

    Святой Глеб (в крещении — Давыд), единоутробный брат Бориса, правил в Суздале, а с 1010 года в Муроме. Об их дальнейшей судьбе речь впереди.

    По некоторым источникам известны ещё сыновья Владимира — Родослав, возможно, ещё один Мстислав, Вячеслав. Последний якобы княжил в Чернигове.

    Владимир имел также нескольких дочерей. К Предславе сватался польский князь Болеслав Храбрый. Но брак не состоялся, и позднее княжна попала в плен к Болеславу при взятии им Киева в 1018 году. Мария-Добронега в начале 1040-х годов стала женой польского короля Казимира Восстановителя, внука Болеслава Храброго. Она, очевидно, родилась от последнего брака Владимира.

    Дело в том, что после крещения Владимир женился на принцессе Анне. Неизвестно, были ли от этого брака дети, во всяком случае, летописи называют всех сыновей князя родившимися ещё в языческий период. Анна скончалась в 1011 году. Но после её смерти Владимир женился ещё раз. О последней жене Владимира упоминает Титмар Мерзебургский в своей «Хронике». Княгиня попала в плен к Болеславу Храброму во время взятия им Киева в 1018 году (она упоминается как «мачеха Ярослава»). В историографии высказывалось предположение, что последней женой крестителя Руси была немецкая принцесса — дочь швабского герцога Конрада (Куно). В немецких источниках говорится, что она вышла за «короля ругов», то есть Руси. Но анализ германских памятников показал, что, по всей видимости, информацию о состоявшемся браке немецкой принцессы и русского князя следует относить к более раннему времени. Высказывалось даже предположение, что женихом дочери герцога мог быть старший брат Владимира — Ярополк. Но эта гипотеза наталкивается на непреодолимые противоречия (Ярополк не был христианином, а брак в источниках обозначен как состоявшийся). Остаётся вопрос: кем же был тот русский князь, который породнился со швабским герцогским родом? Но то, что Владимир женился ещё раз после 1011 года, незадолго до своей смерти, бесспорно.

    Итак, Владимир направил своих сыновей на княжение по русским землям. И наиболее деятельные из них стали стремиться ко всё большей самостоятельности. Организовал какой-то заговор Святополк, вероятно, считавший себя сыном Ярополка и не простивший Владимиру смерти своего отца. Отказался платить дань Киеву сидевший в Новгороде Ярослав. Святополк оказался в темнице. Владимир собрался было в поход на север Руси, но смерть князя 15 июля 1015 года прервала эти замыслы. Наследником Владимира стал сразу же обретший свободу Святополк, вошедший в историю под прозванием Окаянный. Однако сложно сказать, насколько его прозвище справедливо.

    Кто убил Бориса и Глеба?

    После смерти святого Владимира в 1015 — 1019 годах за киевский престол развернулась ожесточенная борьба между несколькими его сыновьями, в которой трое из них нашли свою смерть. В русских источниках события этой усобицы выглядят следующим образом. Князь Владимир скончался 15 июля 1015 года в селе Берестове под Киевом. В самой столице в это время находился старший из остававшихся к тому времени в живых сыновей князя — Святополк. Он утаил смерть отца от своих братьев, и похороны умершего князя состоялись чуть ли не тайно. Желая укрепить свою власть и прежде всего избавиться от одного из наиболее близких к Владимиру сыновей — Бориса, Святополк задумал убить и его, и остальных младших братьев. Борис в то время возвращался из похода на печенегов, и на реке Альте весть о смерти отца дошла до него. Святополк же в это время приказал верным людям убить Бориса, что они и сделали, ночью зарезав князя в его шатре. Затем настал черед еще одного Владимировича — Глеба, который княжил в далеком Муроме. Святополк прислал ему весть, что отец болен, и Глеб тронулся в путь. На реке Смядыне люди Святополка напали на корабль, на котором плыл Глеб, и зарезали князя. В «Повести временных лет» говорится, что жертвы Святополка догадывались или были предупреждены о своей судьбе, но добровольно пошли на заклание, не оказав никакого сопротивления. Уже в конце XI века оба брата были причислены Русской православной церковью к лику мучеников-страстотерпцев и стали первыми национальными русскими святыми. Поэтому летописный рассказ, конечно же, полон свидетельствами о кротости и добродетельности двух братьев. Потом Святополк решил уничтожить вообще всех своих братьев и отправил убийц к Святославу, княжившему в Древлянской земле. Спасавшийся от погони Святослав погиб на границе с Венгрией, куда бежал, очевидно, намереваясь укрыться у каких-то родственников. Но тут преступлениям Святополка пришел конец. Находившийся в Новгороде еще один сын Владимира — Ярослав получил известие от сестры Предславы о деяниях их брата, собрал войско и двинулся в поход на Киев.

    Осенью 1015 года войска Ярослава и Святополка подошли к Днепру и встали по обе стороны реки. Три месяца продолжалось это стояние, пока не начались заморозки и река не стала покрываться слоем льда. Наконец сражение состоялось, Святополк был разбит и бежал в Польшу, а Ярослав вокняжился в Киеве. Под 1017 годом «Повесть временных лет» содержит странное известие: «Ярослав пошел в Киев и погоре церкви». По сведениям же Новгородской Первой летописи, в этом году Ярослав ходил на пограничный с Польшей город Берестье, взял его и вернулся восвояси.

    Между тем Святополк, живший в Польше у своего тестя князя Болеслава Храброго, уговорил его начать войну с Русью. В 1018 году во главе большого войска Болеслав и Святополк у реки Буг разбивают войско Ярослава, который бежит в Новгород, а оттуда даже намеревается отправиться в Скандинавию. Только решимость новгородцев не отпустить своего князя удерживает его от этого шага. Болеслав и Святополк вступают в Киев, и Святополк вновь становится киевским князем. Пробыв несколько месяцев в Киеве, польский князь возвращается в свое отечество, поскольку жители Руси начинают убивать поляков, остановившихся в русских селах и городах. С собой Болеслав захватывает большую добычу, в том числе увозит киевскую казну. Ярослав в Новгороде собирает полки и идет в поход на Киев. Без всякого сражения, понимая, что он не в состоянии оказать сопротивление, Святополк бежит к печенегам. Ярослав становится Киевским князем вторично, а в 1019 году встречается с печенежским войском, которое ведет на Русь Святополк, на реке Альте, где ранее погиб Борис. В кровопролитном сражении Святополк разгромлен, он бежит на запад. У братоубийцы начинается мания преследования, и в какой-то пустыне он погибает. По поздним фольклорным преданиям, Святополк был поглощен землей, а летописец говорит, что от его могилы «идет смрад».

    События борьбы Владимировичей нашли отражение и в иностранных источниках. Из латинских памятников большой интерес в этом отношении представляет «Хроника» епископа города Мерзебурга Титмара (975 — 1018), которая написана буквально во время рассматриваемых событий. Здесь говорится о том, что Владимир разделил свои владения между двумя сыновьями, а третий (Святополк) сидел тогда в тюрьме. На самом деле, конечно, сыновей у Владимира было больше. Под «вторым» сыном исследователи подразумевали то Бориса, то даже внука Владимира Брячислава, племянника Ярослава и Святополка. То, что эти «братья» могли находиться и в разной степени родства, — неудивительно, если помнить о том, что русские князья называли друг друга условно «братьями». Но в принципе имя «второго» брата не имеет значения, так как по ходу повествования он больше и не появляется. Далее Титмар говорит о захвате королем Руси (Ярославом) какого-то города, принадлежавшего Болеславу, затем о вторжении Болеслава на Русь, в результате которого на русском престоле был восстановлен Святополк, «долго пребывавший в изгнании». После этого польский князь «довольный вернулся» на родину. Исследователи обычно сопоставляли эти известия с захватом Ярославом Берестья в 1017-м и походом Болеслава на Русь в 1018 году.

    Однако «довольное» возвращение Болеслава плохо сопоставимо с его возвращением из Киева в 1018 году, почти бегством. Недавние исследования показали, что сведения о возвращении Болеслава не успели войти в хронику Титмара, поэтому возможно, что здесь имеется в виду какой-то неизвестный другим источникам поход на Русь и восстановление Святополка на престоле какого-то из городов, ранее ему принадлежавших. Таким городом мог быть Туров, в котором княжил Святополк еще при Владимире, или какой-нибудь другой. С другой стороны, далее в своей хронике Титмар вновь говорит о захвате Ярославом города, но на этот раз принадлежавшего Святополку. В этом сообщении как раз и можно увидеть аналогию с захватом в 1017 году Берестья, которое могло принадлежать Святополку. Тем более что далее у Титмара следует фраза: «На город Киев, чрезвычайно укрепленный, по наущению Болеславову часто нападали враждебные печенеги, пострадал он и от сильного пожара». Пожар Софии, по Титмару, произошел в 1017 году. А эти данные хорошо согласуются с туманным по смыслу сообщением «Повести временных лет» под 1017 годом. Таким образом, сведения латинской хроники позволяют значительно расширить наши знания о борьбе Святополка с Ярославом.

    Далее Титмар подробно рассказывает о походе Болеслава на Русь: сражение на Буге он датирует 22 июля, а захват Киева, после недолгого сопротивления, 14 августа 1018 года, что опять-таки хорошо согласуется с летописными известиями.

    Но самое интересное начинается при обращении к скандинавскому источнику, в котором тоже отразились события усобицы 1015—1019 годов. Это так называемая «Прядь об Эймунде Хрингссоне» (в нашей историографии — также «Сага об Эймунде»), которая относится к исландским королевским сагам и написана в конце XIII века. Рассказ саги весьма примечателен. Конунг Гардарики Вальдимар перед смертью наделил своих троих сыновей землями, причем старшему досталась большая часть владений отца: Бурицлав княжил в Кэнугарде, Ярицлейв — в Хольмгарде и Вартилав — в Палтескья. Узнав о смерти Вальдимара, в Гардарики отправились потомки норвежского короля Харальда Прекрасноволосого Эймунд Хрингссон и Рагнар Агнарссон. Они приехали к Ярицлейву и его жене Ингигерд. Заключив договор о службе у князя на год, викинги поступили в дружину Ярицлейва, и вскоре началась война, спровоцированная Бурицлавом. В битве у какой-то реки Бурицлав был разбит и бежал в Бьярмаланд, а Ярицлейв занял его владения. Потом летом и зимой было мирно, а договор с Эймундом кончился. Тогда Ярицлейв и Эймунд продлили договор еще на год, поскольку Эймунд узнал, что Бурицлав не погиб (как полагали), а жив и идет снова войной на Ярицлейва. Бурицлав осадил город, где находился Ярицлейв, во время осады Ярицлейв был ранен в ногу, но Бурицлав вторично был разбит и бежал. Снова думали, что он погиб. Следующие лето и зима прошли в мире, и вновь закончился срок договора, а Бурицлав опять пошел войной на Ярицлейва, на этот раз из Тюркланда. Тогда Эймунд еще раз продлил договор, но теперь варяги тайно убили Бурицлава и принесли его отрубленную голову Ярицлейву. Войско, лишенное предводителя, быстро распалось. После очередных мирных лета и зимы Эймунд с варягами ушли служить конунгу Вартилаву в Палтескья.

    Литературную форму саги, ее сюжетную повторяемость (три года службы варягов, три битвы с Бурицлавом, три совета Эймунда и т. д.) отмечали многие исследователи, но даже с учетом этого обстоятельства сага удивляет своими параллелями с русским летописным рассказом. В скандинавском памятнике упоминаются русские князья: Вальдимар — Владимир Святославич, Ярицлейв — Ярослав Мудрый, князь Хольмгарда-Новгорода, его жена Ингигерд (дочь шведского короля), Вартилав, конунг Палтескья — Брячислав, князь Полоцка; географические названия: Кэнугард — Киев, Тюркланд — земля степняков, печенегов, союзников Святополка в войне с Ярославом, наконец, Бьярмаланд — район Беломорья. События саги и события летописи совпадают. Рассказ о первом столкновении Ярицлейва и Бурицлава соответствует Любечской битве, происшедшей у Днепра. Рассказ о нападении Бурицлава на город соответствует осаде Киева печенегами. И даже ранение Ярослава на крепостной стене, происшедшее примерно в 1017 году, находит подтверждение в совсем неписьменном источнике. Антропологическое исследование скелета князя, проведенное в конце 1930-х годов группой антропологов, медиков и историков во главе с М. М. Герасимовым, показало, что Ярослав сильно хромал на одну ногу. Это было результатом перенесенной в молодом возрасте травмы, и следует полагать, что именно о ней сообщает скандинавская сага.

    Согласно летописи, после Любечской битвы Святополк бежал в Польшу, по рассказу саги — в Бьярмаланд, то есть на далекий северо-восток. Но можно думать, что до составителей саги дошли лишь сведения о бегстве Святополка в какие-то отдаленные земли, а для скандинавских авторов территориями, окраинными по отношению к Гардарики-Руси, и выступал как раз Бьярмаланд. Таким образом, отдельные элементы повествования саги находят подтверждения в летописном тексте. Если Любечская битва произошла поздней осенью 1015 года, то, исходя исключительно из внутренней хронологии саги (которая, разумеется, лишь приблизительно соответствует времени реальных событий), Эймунд приехал на Русь и заключил договор с Ярославом в начале осени того же 1015 года. Потом он продлил его на год, в течение которого весной — летом 1017 года на Киев напали печенеги, потом еще на год, до конца 1018 года, а уже потом ушел к конунгу Вартилаву. По этой хронологии, Бурицлав, оказывается, погиб в 1018 году, и история третьего витка борьбы конунгов вызывает естественные вопросы.

    Здесь неизбежно встает проблема странного имени Бурицлав. В принципе, эта форма соответствует имени Болеслав. Называние Святополка Болеславом, конечно, может быть объяснено тем, что оба они были союзниками, а в некоторых летописях Болеслав даже выступает в качестве главного члена этого тандема, и говорится даже, что именно он вокняжился в Киеве. Но все же такая путаница слишком странна, и поэтому уже давно некоторые историки стали предполагать, что, может быть, имя Бурислав — это видоизмененное имя другого русского князя — Бориса Владимировича? Ведь имя Борис — славянское и происходит скорее всего от имени Борислав. Подтверждением этой мысли может служить описание сагой самого убийства Бурицлава, которое соответствует описанию гибели Бориса в «Повести временных лет». Но тогда получается, что летописные датировки условны, и, более того, Святополк не убивал, по крайней мере, одного из своих младших братьев. Борис пал жертвой варяга Эймунда, служившего Ярославу. Таким образом, усобная борьба развернулась на Руси не только между Святополком и Ярославом, но и Борис принял в нее самое активное участие. Вероятно, он не был лишь безгласной жертвой. Можно полагать, что Борис, как наиболее близкий к Владимиру из сыновей, представлял для обоих братьев серьезную опасность. Ведь именно Бориса дружина хотела провозгласить киевским князем после смерти крестителя Руси. Конечно, гибель Бориса была выгодна и Святополку, и Ярославу, но, поскольку именно последний стал в конечном итоге Киевским князем, он мог приписать это преступление Святополку, который надолго в русской истории остался изувером и братоубийцей.

    Что же касается других братьев — Глеба и Святослава, то об их гибели мы можем судить только по летописным памятникам. Как бы то ни было, долгая борьба за киевский стол завершилась сражением между Ярославом и пришедшим из степей с печенегами Святополком на той же самой реке Альте, где якобы раньше погиб Борис. Последняя попытка Святополка вернуть власть окончилась полным провалом. Его поражение оказалось столь сильным, что князь потерял рассудок. Мучимый манией преследования, Святополк окончил свою жизнь в какой-то пустыне по славянской поговорке, между «чехами и ляхами», то есть неизвестно где. Как уже отмечалось, существовали предания, что его живым поглотила земля, и из этого места еще долго шел зловонный смрад. Поговорку долгое время воспринимали буквально, и историки писали, что Святополк погиб на русско-польской границе, так и не добравшись до спасительного прибежища у тестя Болеслава. Согласно новгородским летописям, братоубийца вновь бежал к печенегам. Куда на самом деле отправился Святополк и где он окончил свои дни, по всей видимости, навсегда останется загадкой.

    Мудрый хромец

    Ярослав Владимирович остался в русской истории с прозвищем Мудрый. Следует заметить, однако, что при жизни его так никто не называл. Вообще большинство прозваний древнерусских князей — плод размышлений значительно более позднего времени. Они были зафиксированы только в период Московского государства и являются не более чем фактами историографии. Тем не менее некоторые из них настолько «слились» со своими персонажами, настолько точно и ёмко отражают их сущность, что теперь в сознании людей составляют с ними единое целое. Поэтому и Ярослава будем называть Мудрым, и других князей — их прозваниями-эпитетами.

    Надо сказать, что Ярослав единственный из древнерусских правителей удостоился чести именоваться Мудрым. Вероятно, здесь сыграла свою роль его любовь к книжному учению, к знаниям, к православной церкви. Эти качества особо отмечены в той характеристике, которую дал Ярославу автор «Повести временных лет»: «И любил Ярослав церковные уставы, попов любил немало, особенно же монахов, и книги любил, читая их часто и ночью и днём. И собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество, ими же поучаются верующие люди и наслаждаются учением Божественным. Отец его Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил. Этот же засеял книжными словами сердца верующих людей, а мы пожинаем, учение принимая книжное. Ярослав же положил книги в церкви Святой Софии, которую создал сам. И другие церкви ставил по городам и по местам, поставляя попов и давая от богатств своих жалованье, веля им учить людей. И радовался Ярослав, видя множество церквей и людей христиан».

    В этом отрывке идёт речь и об основании на Руси первой библиотеки (при Софийском соборе), и о начале российского образования.

    «Мудрость» князя определялась не только его природными наклонностями (весьма умным, хитрым и осторожным человеком рисуют Ярослава также скандинавские саги), но и некоторыми особенностями его жизни, о которых речь впереди.

    Христианским патроном Ярослава был святой Георгий Победоносец. С этого времени культ Святого Георгия получил на Руси широкое распространение, а имя Георгий в его русском варианте — Юрий — обрело в княжеской семье популярность. В народе возник и свой, просторечный, вариант имени Георгий — Егор.

    Именно ко времени Ярослава Мудрого относится основание Юрьевского монастыря в Киеве и Юрьева монастыря под Новгородом. В 1030 году Ярослав ходил на чудь (угро-финнское племя, предки современных эстонцев). Чудь издавна находилась в орбите древнерусского влияния. В земле чуди князь поставил город Юрьев. Потом Юрьев (иногда его называли Юрьев Ливонский, чтобы отличить от других городов с таким же названием) именовался Дерптом, а теперь это город Тарту в Эстонской республике.

    С именем Ярослава связывается и основание Ярославля на Волге. Собственно, название города — одна из форм притяжательного прилагательного («город Ярослава»). Точная дата основания города (как и большинства древнерусских городов) неизвестна, но можно думать, что он возник во время ростовского княжения нашего героя (то есть на рубеже X и XI веков, незадолго до 1010 года). С основанием Ярославля связана красивая легенда. Якобы город был построен на том месте, где молодой князь в противоборстве победил медведя. Это было воспринято как символ победы христианства над язычеством, поскольку у племён тех мест медведь считался священным зверем. Теперь же Ярослав приступил к христианизации ростовской земли. Сцена охоты на медведя изображена на одной из фресок основанной Ярославом Киевской Софии. Предполагают, что в образе охотника изображён сам князь. А память о поединке с медведем сохранилась в городском гербе Ярославля, где изображён бурый медведь, держащий на плече протазан.

    Строительство киевского Софийского собора началось в 1037 году. Ярослав заложил храм на месте решающей битвы с печенегами, подступившими в 1036 году к русской столице. Ярослав в то время был в Новгороде, но успел собрать войско и подоспел на подмогу к осаждённым киевлянам. Печенежские приступы оказались безрезультатными. Князь наголову разгромил кочевников, бежавших с поля боя.

    Святая София возводилась приглашёнными из Византии архитекторами. До наших дней она дошла в сильно перестроенном и искажённом виде. Это был очень большой храм, увенчанный тринадцатью куполами и окружённый просторными галереями. Само его строительство символизировало рождение нового православного государства, ведь Софийский собор был и главным храмом Константинополя. Позже храмы Святой Софии были построены также в Полоцке и Новгороде. И Полоцк и Новгород претендовали на главенство в соответствующих частях Руси. В первом из этих городов правила самая первая ветвь династии Рюриковичей, обособившаяся раньше других. Второй город считался северной столицей Русского государства, вторым после Киева важнейшим государственным центром.

    Время правления Ярослава отнюдь не было спокойным. После того как он одолел Святополка в борьбе за наследие отца, ему пришлось столкнуться и с другими родственниками. Уже в 1021 году произошёл конфликт с племянником — полоцким князем Брячиславом Изяславичем, сыном старшего брата Ярослава — Изяслава Владимировича. Брячиславу удалось захватить и разграбить Новгород, но Ярослав настиг его и отбил пленных новгородцев.

    Через два года на авансцену русской политики вышел укрепившийся к тому времени на юге Мстислав Владимирович, известный под прозвищем Храбрый. Князь далёкой Тмутаракани, он в 1022 году подчинил своей власти северокавказское племя касогов, убив местного князя Редедю. На следующий год с хазарами и касогами он пошёл на Русь. Выбрав удачный момент, когда Ярослав находился в Новгороде, Мстислав подступил к Киеву. Но киевляне не приняли его, и тмутараканскому князю пришлось обосноваться в Чернигове. Узнав о делах своего младшего брата, Ярослав обратился за помощью к варягам и нанял у них дружину. Во главе её стоял некий отважный воин Якун. Долгое время полагали, что в летописях зафиксировано прозвище этого Якуна — Слепой («слеп»), но потом выяснилось, что, по-видимому, Якун был «леп», то есть красив. «И пришёл Якун с варягами, и был Якун тот красив, и плащ у него был золотом выткан. И пришёл к Ярославу, и пошёл Ярослав с Якуном на Мстислава. Мстислав же, услышав, вышел против них к Листвену. Мстислав же с вечера исполчил дружину и поставил северян (жителей черниговской земли) прямо против варягов, а сам стал с дружиною своей по обеим сторонам. И наступила ночь, была тьма, молния, гром и дождь. И сказал Мстислав дружине своей: «Пойдём на них». И пошли Мстислав и Ярослав друг на друга, и схватилась дружина северян с варягами, и трудились варяги, рубя северян, и затем двинулся Мстислав с дружиной своей и стал рубить варягов. И была сеча сильна, и когда сверкала молния, блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна. И когда увидел Ярослав, что терпит поражение, побежал с Якуном, князем варяжским, и Якун тут потерял свой плащ золотой. Ярослав же пришёл в Новгород, а Якун ушёл за море. Мстислав же чуть свет, увидев лежащими посечённых своих северян и Ярославовых варягов, сказал: «Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина моя цела». (Из этих слов можно понять, насколько больше ценили князья свою дружину — профессиональных воинов, чем ополченцев из простонародья.)

    И далее продолжает летопись: «И послал Мстислав за Ярославом, говоря: «Садись в моём Киеве: ты старший брат, а мне пусть будет эта сторона Днепра». И не решился Ярослав идти в Киев, пока не помирились. И сидел Мстислав в Чернигове, а Ярослав в Новгороде, и были в Киеве мужи Ярослава». Только в 1026 году братья «разделили по Днепру Русскую землю». «И начали жить мирно и в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране».

    С Якуном «слепым» связано и продолжение этой истории. Племянник Якуна — Шимон (Симон) Африканович позднее вернулся на Русь. Он служил уже сыновьям Ярослава Мудрого и вместе с ними сражался в неудачной битве с половцами на Альте в 1068 году. Затем Шимон был крещён Феодосием Печерским и сделал в Киево-Печерский монастырь богатый вклад — золотые венец и пояс. Пояс затем послужил мерой длины при строительстве Успенской церкви Киево-Печерского монастыря, а также храмов в Ростове и Суздале, где сын Шимона — Георгий Симонович был тысяцким. Георгий воспитывал Юрия Долгорукого, а его потомки служили владимирским, а затем и московским князьям. От Шимона произошёл знаменитый род московских тысяцких Вельяминовых, а также дворянские фамилии Воронцовых (пресекшихся ещё в средневековье), Аксаковых, Протасовых (впоследствии графы), Исленьевых, Соловцовых и Башмаковых. Кроме того, к этому предку возводили свою генеалогию роды Чихачёвых, Горсткиных, Линёвых, Ершовых, Сомовых и Окунёвых.

    После 1026 года Ярослав и Мстислав действовали сообща. Так, в 1031 году они ходили войной на Польшу и отвоевали пограничные червеньские города, бывшие долгое время яблоком раздора в отношениях Руси и Польши. Вообще же Ярослав проводил активную внешнюю политику. Совершал успешные походы на западные племена: литву и ятвягов, а в 1043 году русские воины направились в поход на Византию. Возглавлял войско старший сын князя — Владимир Ярославич. Но эта война окончилась для Руси неудачно, и русские князья более уже с Византийской империей не враждовали. Эпоха русских набегов на богатого южного соседа, начатая ещё походами IX века, закончилась.

    В 1036 году Мстислав умер. Тогда же Ярослав расправился с последним из остававшихся в живых своим братом — Судиславом, тихо сидевшем в Пскове. Оклевтанный, он очутился в темнице, откуда вышел уже после смерти Ярослава. Так Ярослав укрепил свою власть и на короткое время воссоздал единое Древнерусское государство.

    С именем Ярослава Мудрого связано и создание первого русского свода законов. Этот законодательный памятник именуется по первым его словам «Русской Правдой». Она создавалась постепенно, но первая её часть была разработана по инициативе Ярослава ещё в 1016 году, потому и называется «Правдой Ярослава». Потом, в 1072 году, сыновья Ярослава дополнили её и изменили некоторые положения. Так возникла вторая часть «Русской Правды» — «Правда Ярославичей». Позже и другие русские князья вводили в «Русскую Правду» новые правила, поэтому окончательно этот свод законов сформировался только в начале XII века при Владимире Мономахе. В целом он оставался действовавшим на территории Руси на протяжении нескольких столетий.

    Киев в эпоху Ярослава Мудрого стал одним из крупнейших городов Европы. В нём было около 400 церквей, активно велось каменное строительство, развивались ремёсла и торговля. Укрепление Древнерусской державы позволило Ярославу даже сделать русским митрополитом соотечественника Илариона, который был избран на этот пост собором русских епископов, а не назначен Константинопольским патриархом, как было ранее. На Руси Ярослава именовали также царём, то есть он носил императорский титул, подчёркивая свое равное положение с византийскими императорами. Именно так назван Ярослав в надписи о его смерти, обнаруженной в Софийском соборе.

    В 1939 году учёные вскрыли гробницу Ярослава Мудрого в Киевском соборе св. Софии. Останки князя были подвергнуты тщательному антропологическому анализу, и тогда же была опубликована целая серия статей, посвященная этому событию (авторы — Д. Г. Рохлин, В. В. Гинзбург, Е. А. Рыдзевская, М. М. Герасимов и М. К. Каргер). Великий антрополог М. М. Герасимов, используя разработанный им уникальный метод, создал по черепу скульптурный портрет Ярослава Мудрого, который является и до сего дня самым ранним достоверным изображением не только древнерусского князя, но и правителя нашей страны вообще (таким же методом Михаил Михайлович воссоздал образы Андрея Боголюбского, Ивана Грозного и Фёдора Иоанновича, а уже совсем недавно его метод был применен для воссоздания облика Софьи Палеолог). Медицинское исследование костей Ярослава Мудрого привело учёных к выводу, что этот князь прожил не 76 лет, как о том сообщают летописи в известиях о его кончине под 1054 годом, а, по крайней мере, на 8 лет меньше. Найденный скелет принадлежал мужчине 60 — 70 лет, его примерный возраст был определен как 66 лет. Таким образом, можно думать, что Ярослав родился примерно в 986 году, а не в 978-м, как думали раньше. Историки высказывали догадку, что летописцы могли сознательно увеличить возраст князя, чтобы обосновать законность его претензий на Киевское княжество, ведь Ярослав, по сути, узурпировал власть на Руси: не являясь старшим наследником отца, он военным путем сверг с престола старшего брата.

    Тогда же прояснился и вопрос о знаменитой хромоте Ярослава. Дело в том, что в Тверской летописи содержится известие о чудесном выздоровлении больного отрока в момент ссоры родителей. Якобы Ярослав с детства не мог ходить. И вот однажды, когда Владимир разгневался на Рогнеду и хотел разорвать с ней супружеские отношения, потрясенный юный княжич внезапно встал на ноги и с тех пор смог ходить. Скандинавская «Сага об Эймунде» рассказывает о ранении Ярослава в ногу во время осады Киева печенегами, когда шла борьба между сыновьями Владимира за власть на Руси. «Повесть временных лет», описывая события этой усобицы, тоже упоминает хромоту Ярослава. Когда войска враждующих братьев стояли по обеим сторонам Днепра три месяца друг против друга, воевода Святополка разъезжал по берегу и подзадоривал сторонников Ярослава, новгородцев, крича им: «Что пришли с хромцом этим?» Исследователи пришли к заключению, что Ярослав еще в грудном возрасте перенес гнойное поражение, приведшее к подвывиху правого тазобедренного сустава в раннем детстве, это, в свою очередь, задержало нормальное физическое развитие княжича примерно на два года. Затем Ярослав оправился и начал ходить, но уже в зрелом возрасте получил травму правого коленного сустава, и это сделало его хромцом на всю жизнь.

    Медицинский анализ показал также, что рост Ярослава был 172 — 175 сантиметров, антропологи сделали также вывод о легкой возбудимости и быстрой раздражимости Ярослава. Это хорошо согласуется с тем образом Ярослава, который предстает перед нами в скандинавских источниках. В «Саге об Эймунде» князь показан очень осторожным, хитрым и коварным человеком (историк Е. А. Рыдзевская, видимо стремясь сгладить негативные черты, назвала эти качества «дипломатичностью» и «нерешительностью»), а в своде саг «Гнилая Кожа» — раздражительным, самолюбивым, резким в минуты гнева. С годами, возможно, эти качества усиливались, поскольку усиливался и физический недуг — хромота (с соответствующими изменениями костей ног, позвоночника и т. д.). Справедливо отмечал Д. Г. Рохлин, что неупоминание в летописях «пиров» Ярослава с дружиной напрямую могло зависеть от этого физического недостатка. Видимо, Ярослав не был «дружинным» князем, таким, как Владимир, и, может быть, в этом причина его обращения к церкви, к культуре, что обеспечило Ярославу благодарное почитание летописцев и в конечном итоге прозвание Мудрый.

    Ярослав был женат, вероятно, дважды. От первого брака у него был сын Илья, который недолго был князем Новгорода (как старший сын великого князя киевского) и умер в детском возрасте в 1019/20 году. Второй раз Ярослав женился в 1019 году, о чем сохранилась запись в «Исландских анналах». Его женой стала Ингигерд, дочь шведского короля Олава Шетконунга (Грудного конунга). Брак укрепил международные позиции династии Рюриковичей. Ярослав в данном случае действовал вполне традиционно, будучи сам почти чистокровным скандинавом, он бывал в Швеции и неоднократно нанимал там варяжскую дружину. Сестра Ингигерд — Астрид в том же 1019 году вышла замуж за норвежского конунга Олава Святого из династии Инглингов, который начал христианизацию Норвегии и почитается в качестве христианского патрона скандинавских стран. В Новгороде среди живших там скандинавов был распространен культ св. Олава, а в самом городе существовала даже церковь Св. Олава. Ингигерд приняла в крещении имя Ирина. От нее у Ярослава было шесть сыновей и четыре дочери.

    Старший сын св. Владимир (1020—4.10.1052) был князем в Новгороде. От него пошла небольшая династия галицких князей (так называемая Первая галицкая династия).

    Следующим сыном Ярослава был Изяслав (в крещении Дмитрий) (1024—3.10.1078 ). Его женой была Гертруда, дочь польского короля Мешко II (потом Изяслав женился вторично). От Изяслава произошла династия турово-пинских князей, пресекшаяся в ХIII веке.

    Святослав (в крещении Николай) Ярославич (1027—27.12.1076) был князем черниговским, а одно время и киевским. Первым браком он женился на некоей Килликии (Цецилии?), а вторым на Оде, немецкой графине, которая была внучатой племянницей римского папы Льва IХ и императора Священной Римской империи Генриха III. Ода была потомком многих знатных европейских династий и исторических деятелей, в том числе Карла Великого, английского короля Альфреда и Генриха Птицелова. От первого брака у Святослава было несколько сыновей, особую известность из которых приобрел Олег, активно участвовавший в княжеских усобицах и названный в «Слове о полку Игореве» Гориславичем. От него произошла большая династия черниговских и новгород-северских князей. От второго брака у Святослава Ярославича был только один сын — Ярослав-Панкратий, князь муромский. Он стал родоначальником муромо-рязанской династии Рюриковичей, которая владела Рязанью вплоть до начала XVI века, когда Василий III ликвидировал независимость этого последнего удельного княжества Руси. Потомками рязанской династии по женским линиям были Мстислав Удатный и Александр Невский (а следовательно, и Дмитрий Донской), знаменитые военные деятели средневековой России. Они, таким образом, являлись и потомками Карла Великого!

    Следующий сын Ярослава Всеволод (в крещении Андрей) (1030—13.04.1093) был князем переяславским, потом и киевским. Первым браком он был женат на Марии (?), дочери византийского императора Константина IХ Мономаха.

    Наконец, младшие сыновья Ярослава: Вячеслав-Меркурий (1036—1057), князь Смоленска, и Игорь-Георгий (или Константин?), князь владимиро-волынский и смоленский, умер в 1060 году. Потомство первого пресеклось на сыне Борисе, погибшем в 1078 году. От второго пошла небольшая веточка городенских князей. Поскольку оба Ярославича умерли рано, их дети оказались фактически на положении изгоев в княжеском роду.

    Дочери Ярослава вышли замуж за правителей различных европейских стран. Елизавета Ярославна в середине 1040-х годов стала женой норвежского конунга Харальда Сигурдарсона, потомка объединителя Норвегии Харальда Прекрасноволосого. Муж Елизаветы был одним из последних крупных деятелей эпохи викингов, он принимал участие во многих походах и получил прозвище Суровый. Не сразу добился он руки русской княжны, совершил для этого немало подвигов и написал в честь своей возлюбленной песню («Висы радости»), которая, таким образом, является первым памятником русско-норвежских, а быть может, и русско-скандинавских литературных связей. В 1066 году Харальд во главе войска вторгся на территорию Британии. В битве под Стэнфордбриджем 25 сентября он погиб, разгромленный тогдашним английским королем Харальдом II, также имевшим скандинавское происхождение (его дочь потом стала женой Владимира Мономаха). Сражение под Стэнфордбриджем иногда в историографии условно считается концом эпохи викингов в Европе. Согласно отечественной исторической традиции, овдовевшая Елизавета (по-скандинавски — Эллисив) вышла замуж вторично, за датского короля Свена II Эстридсена. Однако, как показали новейшие исследования, на самом деле женой Свена стала другая вдова Харальда — Тора. Кстати, мать короля Свена II — Эстрид (Маргарет) одно время была женой какого-то русского князя, возможно, одного из сыновей Владимира Святого.

    Анна Ярославна известна как королева Франции. И действительно, 19 мая 1051 года в Реймсе состоялось ее венчание с королем Франции Генрихом I (23.05.1005—04.08.1060), который был сыном короля Роберта II и внуком основателя династии Капетингов Гуго Капета (это был второй брак Генриха). После рождения первенца, будущего короля Франции Филиппа I, во исполнение обета Анна построила в честь св. Винцента монастырь в Санлисе (там находится ее скульптурное изображение). Благодаря Анне греческое имя Филипп благополучно прижилось в Европе, стало пользоваться популярностью и часто употреблялось и во французском королевском доме, и в других европейских династиях, происходивших от Филиппа I по женским линиям (испанские короли Филиппы, например, и другие). Овдовев, Анна некоторое время управляла королевством от имени малолетнего сына, но затем ушла в основанный ею монастырь. Оттуда она была похищена Раулем де Перенном, графом де Крепи-Валуа, и стала его женой. Папа не благословил этот брак. Тем не менее Анна и Рауль прожили вместе более десяти лет. Граф скончался 8 сентября 1074 года в замке Мондидье. Последнее упоминание об Анне относится к 1075 году. Сохранился ее автограф на жалованной грамоте монастырю Суассона. По одной из версий, впрочем малодостоверной, после смерти второго мужа Анна вернулась на Русь. Потомками Анны Ярославны являются все представители французского королевского дома Капетингов, включая династии Валуа и Бурбонов, в том числе и Король-Солнце Луи ХIV, король-мученик Луи ХVI и испанская королевская династия (тоже Бурбоны), до сих пор сохраняющая свой престол.

    Анастасия Ярославна была выдана замуж за венгерского короля из династии Арпадов Эндре I (умер в 1061 году). Она скончалась между 1073 и 1074 годами и похоронена в одном из штирийских монастырей.

    Наконец, еще одна дочь Ярослава изображена на фреске Софийского собора в Киеве, но ее судьба остается пока неизвестной.

    Лествица и усобицы

    Ярослав Мудрый скончался в ночь на 20 февраля 1054 года в Вышгороде. Великим киевским князем стал его сын Изяслав. «Мудрый» князь определил всем сыновьям после своей смерти уделы — завещал княжить в разных землях Древней Руси, которая считалась совместным владением Ярославичей. Второй сын Ярослава — Святослав начал править в Чернигове. Третий — Всеволод — в Переяславле. Младшие — Игорь и Вячеслав — отправились на княжение во Владимир-Волынский и в Смоленск. Ярослав также установил, что после Изяслава киевский престол получит следующий по страшинству Святослав, потом Всеволод и так до конца поколения, после чего князем будет старший сын Изяслава. Таким образом, наследование княжеств происходило не от отца к сыну — по вертикальной линии, а от старшего брата к младшему, и только потом к племянникам — как бы по горизонтали. Такая система престолонаследия, созданная Ярославом, получила наименование лéствицы (по-древнерусски «лестница»). Она упорядочивала порядок замещения княжеского стола и, казалось, предотвращала недовольство младших членов рода, которым в свой черёд предстояло княжить в Киеве.

    Игорь и Вячеслав через несколько лет умерли, и фактически правителями Руси стали три старших Ярославича — Изяслав, Святослав и Всеволод. Умирая, Ярослав Мудрый завещал своим сыновьям: «Имейте любовь между собой, потому что все вы братья. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов, и будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли её трудом своим великим».

    Первоначально Ярославичи действовали сообща, но вскоре вновь запылал огонь междукняжеских усобиц. Ярославичам пришлось воевать с полоцким князем Всеславом Брячиславичем, правнуком Владимира Святого, затем и с князем-изгоем Борисом Вячеславичем. По мере разветвления княжеского рода все новые и новые его представители включались в борьбу за власть, и постепенно складывалось то, что получило в историографии название «удельная система», «удельная Русь».

    В 1067 году Всеслав полоцкий напал на Новгород, взял его и разграбил Софийский собор. Но уже 3 марта на реке Немиге Ярославичи разбили войско Всеслава, а потом, уговорив его приехать на переговоры, хитростью пленили и посадили в киевскую темницу. Однако в следующем, 1068 году на Русь обрушилось половецкое нашествие. Ярославичи не смогли организовать отпор врагам. Собравшиеся на вече киевляне потребовали от своего князя Изяслава выдать им оружие, чтобы они могли защитить родную столицу. Но князь не решился вооружить горожан. Тогда в Киеве произошёл мятеж. Двор Изяслава был разорён, а казна разграблена. Сам князь спасся бегством в Польшу (ведь он был женат на польской принцессе). А на освободившийся киевский стол горожане возвели сидевшего до того в тюрьме Всеслава полоцкого.

    Однако семь месяцев спустя, уже в следующем, 1069 году Изяслав при помощи польских войск вновь занял киевский стол. Не надеясь на победу, при приближении отрядов Изяслава Всеслав бежал из Киева в Полоцк, и вновь разгорелась борьба. Изяслав изгнал Всеслава из Полоцка, и только через несколько лет неугомонный князь вернулся в свой исконный удел.

    В эти годы жестоких княжеских усобиц новые беды и несчастья обрушились на Русь. Половцы постоянно совершали стремительные набеги на русские земли. Внося смуту в умы и души людей, в Ростове и Новгороде объявились языческие жрецы — волхвы, подстрекавшие население к мятежу. Дабы укрепить православную веру, Ярославичи организовали в 1072 году перенесение останков и прославление князей Бориса и Глеба. Но успокоения не произошло. Напротив, вскоре уже сами Ярославичи начали враждовать друг с другом. В 1073 году Святослав и Всеволод изгнали Изяслава из Киева, и тому вновь пришлось искать счастья на чужбине. Недолгое правление Святослава Ярославича (с 22.03.1073) завершилось его смертью в 1076 году от неудачной операции какого-то нарыва: «от разрезания желвака». Новый киевский князь Всеволод Ярославич уступил престол Изяславу, вновь вернувшемуся из Польши, но уже в октябре 1078 года в битве с племянниками Олегом Святославичем и Борисом Вячеславичем у Нежатиной Нивы Изяслав, так же как и Борис, был убит. Последний из оставшихся в живых сыновей Ярослава — Всеволод вновь занял киевский стол. Его княжение продолжалось почти 15 лет. Оно было не столь бурным, как у Изяслава, но последние годы спокойный и незлобивый князь провёл в недугах и печалях из-за своих амбициозных племянников. Скончался Всеволод «тихо и кротко» в 1093 году.

    После его смерти на киевский стол сел один из сыновей Изяслава (старший из остававшихся в живых к тому времени) Святополк-Михаил (1050—16.04.1113). Он был женат сначала на дочери половецкого хана Тугоркана (память о нем сохранилась в образе былинного Тугарина Змеевича), а затем на дочери византийского императора Алексея Комнина Варваре. Святополк был малопопулярным князем, вероятно, потому, что всеми силами пытался приумножить княжескую казну, вводя новые поборы и налоги. Он не блистал особыми талантами и не пользовался любовью своих подданных. К тому времени династия Рюриковичей сильно разрослась. Она разделилась на несколько самостоятельных ветвей, и сохранять прежнюю систему власти сделалось невозможным. Некоторых князей оттесняли их более опытные и старшие сородичи, другие были недовольны своими уделами, всё это рождало почву для новых усобиц и распрей.

    Борьба между Рюриковичами то затихала, то начиналась вновь. Особенную активность проявляли в ней двоюродные братья Святополка — Олег Святославич и Давыд Игоревич. Они считали себя несправедливо обойдёнными в порядке наследования и потому не стеснялись в выборе средств для борьбы. Так, Олег Святославич неоднократно просил помощи у половцев и с их кочевыми отрядами разорял русские города, а Давыд Игоревич запятнал себя кровавым преступлением: вместе с самим Святополком в 1097 году он пленил, а потом ослепил своего дальнего родича князя Васúлько Ростиславича (правнука Ярослава Мудрого от его старшего сына Владимира, умершего ещё при жизни Ярослава). Представители этих ветвей рода Рюриковичей находились на положении изгоев. Они по различным причинам «выпали» из общей системы наследования столов и потому нещадно боролись с более могущественными родственниками.

    В конце концов русские князья решили урегулировать все споры на совместном съезде. С тех пор такие княжеские съезды неоднократно собирались на Руси вплоть до начала XIII века. Но первый из них имел самое существенное значение. В 1097 году в городе Любече собрались шесть князей во главе со Святополком Изяславичем. «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? — говорили они. — А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны». В конечном итоге князья решили, что Русь остаётся общим владением их рода: «Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю». А за каждой из ветвей династии закреплялись свои наследственные владения. Так, потомки Святослава Ярославича владели Черниговом и Муромом, а потомки Всеволода Ярославича — Переяславлем и Ростово-Суздальской землёй: «И пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк — Киевом, Изяславовой (отчиной), Владимир — Всеволодовой, Давыд, и Олег, и Ярослав — Святославовой, и те, кому Всеволод раздал города: Давыду — Владимир (волынский), Ростиславичам же: Володарю — Перемышль, Васильку — Теребовль». И на том целовали крест: «Если теперь кто на кого покусится, против того будем мы всеи крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская».

    Киевский же престол переходил по наследству так же, как и прежде: от брата к брату. Киевский князь считался «старшим» среди всех остальных князей, он разбирал их споры, организовывал совместные военные походы на врагов. Но каждая из ветвей рода Рюриковичей имела теперь и свои собственные княжества. Так законодательно на Руси оформилась удельная система. В последующие годы состоялось ещё несколько княжеских съездов. Так, в августе 1100 года двоюродные братья — Святополк Изяславич, Владимир Мономах, Давыд и Олег Святославичи собрались в городе Витичеве (Уветичах) и призвали к себе Давыда Игоревича, который нарушил мир между Рюриковичами, ослепив Василька Ростиславича. Родственники осудили Давыда («вверг ты нож в нас, чего не бывало ещё в Русской земле») и отправили его на княжение в далёкий Бужск (на Западном Буге). Потом Святополк дал Давыду Дорогобуж, где тот и скончался в 1112 году.

    Съезд 1101 года состоялся под Киевом и касался отношений русских княжеств с половцами. В 1103 году Святополк и Владимир собрались у Долобского озера в преддверии готовящегося большого похода в половецкую степь. Княжеские съезды происходили и в дальнейшем: последний имел место в 1223 году, накануне столкновения с монголами на Калке. Хотя съезды и пытались официально закрепить удельный порядок на Руси, они не прекратили княжеских усобиц.

    В апреле 1113 года Святополк Изяславич умер. Сразу же после его смерти киевляне подняли мятеж. Они громили дома богачей и лавки зажиточных купцов, избивали ненавистных ростовщиков. Четыре дня бушевала народная стихия. Наконец, городское вече решило пригласить на престол Владимира Мономаха. Приехав, он успокоил страсти, и порядок был восстановлен. Но очерёдность престолонаследия оказалась нарушена: ведь в соответствии с лествицей киевским князем должен был стать старший из сыновей Святослава Ярославича, и лишь потом наступал черёд Владимира Мономаха. Этот «сбой» и явился одной из причин длительной и жёсткой борьбы за Киевское княжение между двумя ветвями Рюриковичей — старшими Ольговичами (потомками сына Святослава Ярославича — Олега) и младшими — Мономашичами (потомками Владимира Мономаха). Эта вражда с особой силой разгорелась с конца 1130-х годов.

    А пока 60-летний Владимир Мономах занял Киевский стол. Во время его правления (1113 — 1125) на Руси установились порядок и покой. Одним из первых дел князя стало создание «Устава», который дополнил «Русскую Правду». «Устав Владимира Мономаха» ограничил произвол ростовщиков. Теперь их доход за ссуду не мог превышать 20 процентов. Кроме того, «Устав» облегчил положение некоторых зависимых слоёв населения. «Всё это на некоторое время сняло социальное напряжение в обществе. По существу Мономах выступил в истории Руси как первый серьёзный реформатор. Он сумел устранить наиболее откровенные язвы складывающихся отношений. Тем самым на время был достигнут социальный мир и упрочены основы развивающегося общества» (А. Н. Сахаров).

    Как уже говорилось, Мономах был сыном Всеволода Ярославича от первого брака и внуком византийского императора Константина Мономаха. Он родился в Киеве 1 января 1054 года и носил христианское имя Василий (так же как и его предок, Владимир Святой). После смерти византийской принцессы Всеволод Ярославич женился на некой Анне (ум. 7.10.1111). От обоих браков у него было два сына и четыре дочери.

    Младший брат Мономаха Ростислав Всеволодович (1070—26.05.1093), князь переяславский, утонул в реке Стугне во время очередного русско-половецкого конфликта, закончившегося для русских князей тяжёлым поражением.

    Об одной из дочерей Всеволода известно только, что она умерла в 1089 году, вероятно, малолетней. Янка Всеволодовна и Ирина Всеволодовна не выходили замуж, обе скончались в Киеве в начале ХII века. Янка оставила о себе память благодаря тому, что в 1086 году собрала при Андреевском монастыре около трёхсот учениц, которых обучала письму, пению и ремёслам. Таким образом возникла первая женская школа на Руси, и сестра Владимира Мономаха может считаться родоначальницей «женского образования» в России. А вот Евпраксия Всеволодовна получила большую известность в Европе, так как сначала была женой саксонского маркграфа Генриха, а затем императора Священной Римской империи Генриха IV. Однако поведение Генриха заставило русскую княжну порвать с ним, впоследствии она даже выступала обличителем бывшего мужа на церковном соборе в присутствии папы, боровшегося со строптивым императором. Позже Евпраксия вернулась на Русь и была похоронена в киевском Печерском монастыре.

    За свою жизнь Владимир Мономах сменил много уделов: он был князем ростовским, смоленским, владимиро-волынским, туровским, черниговским, переяславским, наконец, киевским. Ему приписывается основание города Владимира на Клязьме. На некоторое время ему удалось «потушить» пожар княжеских усобиц, укрепить Русь, добиться определенной стабилизации русско-половецких отношений. Это был очень талантливый и разносторонне развитой человек. С детских лет приученный к суровым условиям военной жизни, он проявил себя отважным и умелым воином. Первым был и в бою, и на княжеской охоте, не боясь сразиться ни с диким кабаном, ни с медведем. Но он закалил не только своё тело, а прежде всего душу и разум. Духовные силы черпал в молитве, любил православное богослужение, заботился о церковном благочестии. Многие часы князь проводил с книгами, прекрасно владел словом, сам мог образно и ярко писать.

    Владимир Мономах пользовался большим авторитетом на Руси. Он прославился как талантливый полководец, защитник Русской земли от врагов. Ведь именно он организовал ряд удачных походов русских князей на половцев. Причём несколько раз русские полки проникали далеко в глубь бескрайних половецких степей. Наиболее крупные походы на половцев произошли в 1103 и 1111 годах. Весной 1111 года князья вернулись на Русь «со славой великою», наголову разгромив крупное половецкое войско на речке Сальнице (недалеко от современного города Изюма). По мнению А. Н. Сахарова, «Мономах, бывший вдохновителем этой войны, придал ей характер крестового похода по образцу крестовых походов западных рыцарей против мусульман... Весть о русском крестовом походе в степь была доставлена в Византию, Венгрию, Польшу, Чехию и Рим. Таким образом, Русь в начале XII века стала левым флангом общего наступления Европы на Восток».

    Владимир Мономах известен был и как справедливый правитель, стремившийся к правде и законности. Любой обездоленный мог найти у него поддержку и понимание. Князь не спорил с братьями за уделы, не начинал смут, а напротив, всегда стремился примирить враждующих, помня о заветах своего деда Ярослава. Эти качества обеспечили Мономаху широкую популярность в народе.

    При князе Владимире Всеволодовиче возрос и международный престиж Древнерусского государства. Недаром именно с этим деятелем русской истории московские книжники ХV века связали легенду о появлении на Руси царских регалий, будто бы полученных Владимиром от византийского императора. «Шапка Мономаха», сделанная, вероятно, на мусульманском Востоке в начале ХIV века, была истинным символом русского самодержавия и государственного величия. В период создания Московского царства легенда об унаследовании Мономахом царских регалий из Византии служила прекрасной опорой замечательной идее о Москве как о Третьем Риме, наследнице Первого Рима, центра античной цивилизации, и Второго Рима — Константинополя, центра цивилизации православного христианства. Падение Константинополя в 1453 году ознаменовало превращение Москвы в новый центр христианской цивилизации, средоточие православной духовности. Преемственность государственной власти от византийских императоров как нельзя более точно иллюстрировалась фигурой Владимира Мономаха, внука «василевса ромеев» (и носившего, кстати, имя Василий, то есть царский).

    До сих пор актуально звучат слова Мономаха из его «Поучения», обращённого к детям: «Прежде всего, Бога ради и души своей, страх имейте Божий в сердце своём и милостыню подавайте нескудную, это ведь начало всякого добра.

    Бога ради, не ленитесь, молю вас; ни затворничеством, ни монашеством, ни голоданием, которые иные добродетельные претерпевают, но малым делом можно получить милость Божию.

    Всего же более убоги не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души.

    Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь — как отец мой, дома сидя, знал пять языков, оттого и честь от других стран. Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее, прежде всего к церкви: пусть не застанет вас солнце в постели.

    Что надлежало делать отроку (младшему дружиннику) моему, то сам делал — на войне и на охотах, ночью и днём, в жару и стужу, не давая себе покоя. Сам делал, что было надо; весь распорядок в доме у себя также сам устанавливал. И у ловчих охотничий распорядок сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах, и о ястребах заботился.

    Также и бедного смерда, и убогую вдовицу не давал в обиду сильным и за церковным порядком и службой сам наблюдал.

    Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтёт: не хвалю ведь я ни себя, ни смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость его за то, что он меня, грешного и худого (плохого), столько лет оберегал от тех смертных опасностей и не ленивым меня, дурного, создал, на всякие дела человеческие годным. Прочитав эту грамотку, пострайтесь на всякие добрые дела, славя Бога со святыми его. Смерти, дети, не боясь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлёт».

    Владимир Всеволодович скончался 19 мая 1125 года на реке Альте, недалеко от того места, где погиб князь Борис. У Мономаха была большая семья. В начале 1070-х годов Мономах женился на принцессе Гюде (Гите). Она была дочерью английского короля Харальда (Гарольда II) Годвинсона, павшего в битве с норманнами Вильгельма Завоевателя в 1066 году при Гастингсе. Принцесса доводилась родственницей уже упоминавшемуся датскому королю Свену Эстридсену и некоторое время жила при датском дворе. Имя и происхождение последней жены Мономаха неизвестно (ум. 11.06.1126).

    Старшим сыном Мономаха был Мстислав, в крещении Фёдор, носивший также имя Харальд, в честь деда по матери (1076—15.04.1132). Он был князем киевским в 1125—1132 годах и вошел в историю с прозванием Великий. Мстислав был причислен Русской православной церковью к лику святых. Долгое время Мстислав, еще при жизни отца, был князем новгородским. Первой его женой была дочь шведского короля Инге Стейнкельсона Кристин (Христина), умершая 18 января 1121 года в Новгороде. Второй женой — дочь новгородского посадника Дмитрия Завидича. Семья Мстислава поддерживала тесные связи со Скандинавией. Три его дочери носили скандинавские имена: Мальмфрид (Малфрида), Ингибьерг (Ингеборга) и Рагнхейд (Рогнеда). Мальмфрид сначала вышла замуж за норвежского конунга Сигурда Магнусона (Сигурд Крестоносец), потомка Харальда Прекрасноволосого, затем за датского конунга Эрика Эмуне («Очень памятливый», король Дании Эрик II), внука уже упоминавшегося короля Свена Эстридсена. Ингибьерг была женой датского конунга св. Кнута Лаварда, младшего брата Эрика II. То есть оба брата были женаты на родных сестрах. Кнут являлся герцогом Шлезвига. Сын Ингибьерг и Кнута получил имя Вальдемар, Владимир, в честь своего прадеда по матери Владимира Мономаха. Он был королем Дании под именем Вальдемара I и женился тоже на русской княжне Софии. Так династия Рюриковичей оказалась тесно переплетенной с датской королевской династией. Благодаря этому имя Вальдемар встречалось у датских королей и в дальнейшем.

    Вслед за старшим сыном Мстиславом у Мономаха родилось еще семь сыновей и три дочери.

    Изяслав Владимирович, князь курский и муромский, погиб 6 сентября 1096 года во время княжеской усобицы.

    Святослав Владимирович, князь смоленский и переяславский, скончался 16 марта 1114 года.

    Ярополк Владимирович, князь переяславский, наследовал Мстиславу Великому на киевском великокняжеском столе, но правил недолго (ум. 18.02.1139).

    Вячеслав Владимирович, бывший некоторое время князем Смоленска, Турова, Переяславля, занял киевский стол после смерти брата Ярополка, но удержался на нем меньше двух недель — его выгнал Всеволод Ольгович, сын Олега «Гориславича». Незадачливый князь умер в 1154 году.

    Роман Владимирович был князем владимиро-волынским, на этом столе он и скончался 6 января 1119 года.

    Андрей Владимирович, прозванием Добрый, самый младший сын Мономаха (11.08.1103—22.01.1142), наследовал брату Роману во Владимире-Волынском, а потом княжил в Переяславле. Переяславль Андрею отдал его старший брат Ярополк, бывший тогда киевским князем, когда же власть в Киеве сменилась и новый князь Всеволод Ольгович предложил Андрею Курск, младший из Мономашичей отказался от этого: «Лучше мне смерть с дружиной своей на земле отца и деда, нежели княжение в Курске». Тем самым он не признал прав Всеволода на Киев и тем более Переяславль.

    Все шестеро Мономашичей или не оставили потомства совсем, или их роды пресеклись на детях и внуках. Чего нельзя сказать о еще одном сыне Мономаха — Юрии (Георгии) Долгоруком (1090 — 15.05.1157), считающемся основателем Москвы (о нем далее).

    Дочери Мономаха: Мария Владимировна (ум. 19.01.1147) была женой Леона (Льва), выдававшего себя за сына византийского императора Романа IV Диогена (их сын Василько «Маричич» погиб в 1136 году); Евфимия Владимировна (ум. 4.04.1139) недолгое время была второй женой венгерского короля Кальмана; Агафья Владимировна вышла замуж за городенского князя Всеволодко Давыдовича. Интересно, что брак Кальмана и Евфимии Владимировны распался из-за того, что король обвинил жену в супружеской неверности и отослал обратно на Русь, где и родился у неё сын Борис. Он получил своё имя, вероятно, в честь святого Бориса Владимировича, культ которого активно поддерживал Владимир Мономах. Впоследствии Борис Коломанович безуспешно боролся за венгерский престол, опираясь на поддержку Византии, и погиб во время очередного венгерско-византийского столкновения в 1155 году.

    Удельная Русь

    К середине XII века Русь окончательно распалась на несколько самостоятельных княжений, в каждом из которых «сидели» представители тех или иных ветвей рода Рюриковичей. В первой половине ХII века на Руси возникло около 10 — 15 княжеств, которые, в свою очередь, по мере разветвления княжеского рода дробились на еще более мелкие. К тому же постоянная усобная борьба между отдельными династиями Рюриковичей не способствовала политической стабильности: многие княжества постоянно переходили из рук в руки. Тем не менее князья неоднократно предпринимали попытки установить строгую систему наследования столов. Этому должны были способствовать княжеские съезды, первый из которых состоялся в 1097 году в Любече. Однако съезды лишь ненадолго «успокаивали» ретивых Рюриковичей, и усобицы через некоторое время вспыхивали с новой силой.

    Безусловно, главнейшим русским княжеством являлось Киевское. Наследование его велось по так называемой «лествичной» системе, но, по сути, уже в 1113 году она была нарушена.

    К владениям киевских князей относились также Белгород, Вышгород и другие мелкие городки, куда киевские князья сажали своих родственников. Практически в унии с Киевом находилось Переяславское княжество. Там обычно княжили братья киевских князей. Переяславль считался владением Всеволодовичей, и Всеволодовичи же с 1113 года (с перерывами в 1139 — 1146 годах и после 1157 года) занимали киевский великокняжеский стол. В политическом отношении до середины ХII века от Киева зависела и Волынь (столица — основанный еще св. Владимиром город Владимир-Волынский). Затем — это самостоятельное княжество, которым владели представители одной из ветвей потомков Мстислава Великого — Изяславичи (потомки одного из его сыновей — киевского князя Изяслава Мстиславича).

    Родовым владением Всеволодовичей являлась и Ростовская земля. Политическим центром ее был Ростов, но здесь находился и другой крупный город — Суздаль. В последнем располагалась резиденция князя. Во второй половине XII века центром княжества стал Владимир, и постепенно именно владимирское княжение стало первенствующим на Руси (окончательно это было подтверждено монгольскими ханами). Владимирская Русь находилась во владении потомков Юрия Долгорукого.

    Смоленское княжество тоже принадлежало Всеволодовичам (лишь изредка смоленский стол занимали потомки Святослава Ярославича). Здесь возникла в середине ХII века своя династия, основателем которой был один из сыновей Мстислава Великого — Ростислав Мстиславич.

    Потомкам другого сына Ярослава Мудрого — Святослава также принадлежали значительные владения. Святославичи разделились на две большие ветви: от Олега «Гориславича» пошли так называемые «Ольговичи», а от его младшего брата Ярослава — династия муромо-рязанских князей. Ольговичи были очень активны. Они боролись за киевский стол, и зачастую одерживали победы, но их родовым владением оставалось Черниговское княжество, довольно большое территориально и сильное в экономическом отношении. Чернигов был одним из крупнейших русских городов и играл значительную роль в жизни русских земель. В конце ХII века от Черниговского княжества откололось Новгород-Северское. Во владения новгород-северских князей попал и Курск.

    Помимо вышеперечисленных, на Руси существовало еще 4 «династийных» и 2 «нединастийных» княжения. Ветвь одного из старших сыновей св. Владимира — Изяслава, «Изяславичи», еще с конца Х века княжила в Полоцкой земле, бывшей родовым владением Рогнеды и ее отца Рогволода. С 1101 года в Полотчине правили потомки правнука св. Владимира — Всеслава Вещего. Княжество постепенно дробилось, впоследствии из него выделились более мелкие княжения.

    Род старшего сына Ярослава Мудрого и Ингигерд — Владимира довольствовался маленькими городками — Звенигородом, Перемышлем и Теребовлем. Но в 1141 году правнук Владимира Ярославича Владимирко Володаревич (имя Владимир было в этой династии родовым) сумел объединить мелкие уделы в единое целое, сделав столицей княжества город Галич. Так возникло Галичское княжество, самое южное из всех русских, его граница доходила до Черного моря. Впоследствии Галич перешел к потомкам Мстислава Великого.

    Родовым владением династии князей, идущей от еще одного сына Ярослава Мудрого — Изяслава Ярославича, точнее от сына последнего — Святополка II, был Туров. Это было очень «плохонькое» княжество, находившееся на древней земле дреговичей. Местность лесистая и болотистая, а городов очень мало. В середине ХII века один из потомков Святополка II — Юрий Ярославич стал князем Пинска. Таким образом, Туров и Пинск стали принадлежать одной династии.

    Наконец, потомки одного из младших сыновей Ярослава Мудрого — Игоря довольствовались мелкими владениями на Волыни. Это были изгои рода Рюриковичей. В середине ХII века им удалось закрепиться в небольшом городке Городене (современный Гродно), и там недолго существовало маленькое Городенское княжество. Из Игоревичей особенно выделяется внук Ярослава Мудрого — Давыд (ум. 25.05.1112), сменивший на своем веку множество уделов, побывавший и в Тмутаракани, и на Волыни, и в Дорогобуже. Это был князь-авантюрист, чрезвычайно деятельный и не гнушавшийся ради достижения своих целей никакими средствами. Потомками Игоревичей считается польский род князей Любомирских.

    Особое положение среди русских земель занимали Новгород и отделившийся от него в политическом отношении Псков. Они приглашали к себе князей, и потому эти княжества, называемые часто «феодальными республиками», не принадлежали какой-то одной династии. Это были крайние северные области Руси.

    В состав русских земель входила также Тмутаракань, там находили пристанище князья-изгои, потомки сыновей Ярослава Мудрого — Владимира, Святослава, Вячеслава и Игоря. С конца ХI века политическое положение Тмутаракани неясно, вероятно, город перешел во владения Византийской империи. «Русским» городом считалось и Олешье, находившееся в устье Днепра, оно было оторвано от основной территории подобно Тмутаракани, и там тоже закреплялись князья-изгои, например, внук Ярослава Мудрого — Давыд Игоревич.

    Что же происходило в сердце русских земель — в Киеве? После смерти Владимира Мономаха Киев остался в руках его потомков — династии Всеволодовичей. Наследником Мономаха был его старший сын Мстислав Великий (правил в 1125 — 1132 гг.). В период его княжения на Руси установился относительный покой. После смерти Мстислава Киевом управляли его братья Ярополк Владимирович (1132 — 1139) и Вячеслав Владимирович (1139). Но последний смог продержаться на Киевском столе всего восемь дней. Из Чернигова к городу подступил с войском князь Всеволод Ольгович (1139 — 1146), принадлежавший к другой княжеской ветви — Ольговичам. Он был сыном Олега Святославича и внуком Святослава Ярославича черниговского. В крещении Всеволод носил имя Кирилл и, по мнению академика Б. А. Рыбакова, послужил прообразом былинного богатыря Чурилы (форма от имени Кирилл) Пленковича. Захватив Киев, Всеволод II сумел на несколько лет установить в нём свою власть, мало считаясь с местным боярством. Киевляне не любили его. Хитрый, жадный и коварный, Всеволод больше заботился о пополнении своей казны и любовных утехах, чем о защите и славе Киева. Враждовал он даже со своими братьями, столь же строптивыми князьями. В. Н. Татищев приводит такую характеристику Всеволода: «...ростом был муж велик и вельми толст, власов мало на голове имел, брада широкая, очи немалые, нос долгий... Много наложниц имел и более в веселиях, нежели расправах упражнялся... И как умер, то едва кто по нем, кроме баб любимых заплакал, а более были рады”. Женой Всеволода была дочь Мстислава Великого, внучка Мономаха, Мария (ум. в 1179). Киевский князь скончался 1 августа 1146 года в Вышгороде.

    Его преемником стал брат Игорь, но он совсем не пользовался доверием киевлян и был нелюбим киевским боярством. Всеволод незадолго до смерти буквально «навязал» младшего брата горожанам, заставив их принести клятву, что следующим князем будет Игорь. Сам Игорь присягнул киевлянам на вече. Но не успел он уехать в свой терем, как в городе вспыхнул мятеж. Игорь не выполнил одного из требований горожан — отстранить от власти соратников Всеволода — тиунов Радшу (не это ли предок Пушкиных?) и Тудора. Посадский люд бросился громить дворы богачей и княжеских приближённых. Напуганные киевские бояре отправили посольство к Изяславу Мстиславичу (сын Мстислава Великого и внук Мономаха) с прилашением на киевский стол. Когда Изяслав с войском подошёл к Киеву, горожане открыли ему ворота, а Игорь был разбит, четыре дня скрывался по каким-то болотам, но потом его отыскали, посадили в темницу, а позднее постригли в монахи. 13 августа 1146 года Изяслав Мстиславич стал киевским князем. Но на этом злоключения Игоря не кончились. 18 сентября 1147 года по приговору веча Игорь Ольгович был убит. Горожане выволокли его из церкви, но брат Изяслава Владимир вступился за князя-инока. Он пытался спрятать его на дворе своей матери. Однако разъярённые киевляне выломали ворота, отбили Игоря у его защитников и расправились с ним. Потом труп князя за верёвку, привязанную к ноге, вытащили со двора на торговую площадь. Впоследствии Игорь Ольгович был причислен Русской православной церковью к лику святых-мучеников.

    Изяслав Мстиславич был одним из наиболее ярких Рюриковичей XII века. Он носил в крещении редкое в княжеской семье имя Пантелеймон. Его появление в именослове Рюриковичей имеет свою историю. Как известно, св. Пантелеймон является покровителем врачей, святым-целителем. С середины Х века в знаменитом немецком городе Кёльне существовал монастырь св. Пантелеймона, в синодике которого упоминается имя «регины” Гиды. Это жена Владимира Мономаха Гита (Гюда), которая после битвы при Гастингсе, где погиб её отец, некоторое время жила во Фландрии. Фландрия была диоцезом Кёльнской епархии. Среди произведений, связанных с монастырём в Кёльне, существует похвальное слово св. Пантелеймону, где среди чудес святого упоминается случай с неким русским королём Арольдусом, которого святой исцелил после ран на медвежьей охоте. В Арольдусе без труда можно увидеть Мстислава Великого, носившего, как мы знаем, и имя Харальд. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Мстислав назвал одного из своих сыновей в честь святого, которому был обязан жизнью и которого, очевидно, почитала его мать Гида.

    Правление Изяслава было неспокойным, его право на киевский стол оспаривал Юрий Долгорукий, князь ростовский и суздальский, его родной дядя. Об этом примечательном человеке следует сказать особо.

    Долгорукий основатель Москвы

    Князь Георгий (Юрий) Владимирович Долгорукий (около 1090—1157), безусловно, принадлежит к числу наиболее известных и популярных деятелей древнерусской истории. Конечно, остался он в исторической памяти народа, прежде всего, как основатель столицы Русского государства, как князь, положивший начало династии владимиро-суздальских и московских правителей, устроитель Северо-Восточной Руси, ставшей ядром будущей Великороссии. Имя его прекрасно соответствует и широко распространенной трактовке московского герба — изображению Георгия Победоносца, поражающего копьем змея. Именно как создатель Москвы Юрий упоминается во всех учебниках истории, он был ключевым историческим образом в дни московских празднеств, включая и широко отмечавшееся 800-летие Москвы в 1947 году, когда Юрию был поставлен величественный памятник в центре столицы (правда, монумент был открыт через несколько лет). В связи с новым юбилеем города (вернее, первого упоминания Москвы в историческом источнике) интерес к личности и деяниям Юрия Долгорукого, князя, построившего в Москве первую крепость — кремль, заметно возрос. Его имя вновь замелькало на страницах прессы, в научных и не совсем научных исследованиях, был снят даже фильм «Юрий Долгорукий» (изобилующий, кстати, грубейшими историческими ошибками). Однако эта волна интереса повлекла за собой, как это часто бывает, не столько попытку анализа самой личности Юрия, сколько создание его мифологизированного образа, весьма далекого от исторической реальности.

    Каким же предстает теперь Юрий Долгорукий в современном общественном сознании? Без преувеличения можно сказать, усилиями любителей истории перед нами своего рода идеальный правитель, некий «великий муж» уровня Владимира Мономаха или даже Владимира Святого, мудрый и бесстрашный, гениальный полководец, прозорливый политик и даже, как это ни странно, ревнитель единства и собиратель русских земель. Повторяются расхожие штампы нашей историографии, только теперь они возводятся в превосходную степень, приближаясь к заоблачным высям и превращая неведомое нам лицо князя в ангелоподобный лик. К примеру, можно встретить утверждения, что Долгоруким князь прозван за то, что слишком далеко простирались по русской земле его интересы (только теперь это трактуется как необычайная «заботливость» Юрия о всей Руси), это якобы способствовало объединению русских земель, к чему стремился Юрий (кажется, такова основная идея художественного фильма), Киев Юрия почти как бы и не интересовал (в фильме об этом вообще ни слова), Юрий оказывается фактически последним великим князем киевским, потому что якобы столица Руси переместилась во Владимир уже в следующем поколении Рюриковичей, и в этом проявилась особая дальновидность Юрия, честолюбив он был в меру, так же, как и все другие князья, наконец, он был образцом благочестия в то тяжелое время, когда только-только распространялось на Руси христианство, да и к тому же из одиннадцати его сыновей пятеро — святые Русской православной церкви. Итак, создан очередной миф: Юрий Долгорукий встал в ряд великих русских князей где-то между Владимиром Мономахом и Александром Невским. Попытаемся более основательно разобраться в исторических фактах и посмотрим, соответствуют ли они созданному образу.

    Во-первых, знаменитое прозвище — Долгорукий.

    К сожалению, наша историография так и не может избавиться от идеологических влияний, и те прозвища князей, которые в советскую эпоху трактовались с отрицательным оттенком, теперь превращаются в положительные. Классическим примером такой метаморфозы является Иван Калита. Уже давно установлено, что означает само слово «калита», — это сумка, которую привешивали к поясу и в которой могли храниться деньги. Но ранее прозвание Калита объяснялось тем, что князь Иван Данилович был скуп, жаден на деньги, многие политические вопросы решал с помощью подкупа и к тому же получил в Орде право самостоятельного сбора ордынской дани. Теперь же о «собирателе русских земель» неудобно так говорить, и прозвание «Калита» стало трактоваться как свидетельство необыкновенного благочестия Ивана: он, оказывается, для того только и носил калиту, чтобы постоянно раздавать милостыню бедным. Этот пример показывает, как легко можно объяснить любое прозвище, исходя из сиюминутной идеологической конъюнктуры.

    То же самое произошло и с Юрием. Ранее он считался «Долгоруким» за то, что постоянно пытался захватить Киев, распространить свою власть на другие, кроме Ростово-Суздальской, русские земли, теперь же оказывается, что это была забота о Руси, стремление обеспечить ее единство. Вообще, единство Руси как было, так и остается устойчивым рефреном всех околоисторических сочинений. Не успела Русь распасться на отдельные княжества, как тут же появились тенденции к объединению, безусловно, прогрессивные, а те князья, которые пытались сохранить свою самостоятельность или объединить земли вокруг своих владений, а не московских, объявляются противниками централизации и, следовательно, своего рода ренегатами, врагами Руси.

    Но только ли потому, что князь «тянул свои руки» на юг Руси, а точнее, в ее подлинное сердце — златоглавый Киев, заслужил он свое прозвание? Действительно, начиная с конца 1140-х годов, он постоянно боролся за киевский великокняжеский престол, воюя с племянником Изяславом Мстиславичем. Но само по себе стремление Юрия стать киевским князем вполне естественно и отнюдь не удивительно. Вспомним, что на Руси бытовала лествичная система наследования. Трое братьев Юрия: Мстислав, Ярополк и Вячеслав Владимировичи последовательно занимали киевский стол в 1125—1139 годах, затем произошла узурпация власти Всеволодом Ольговичем, после смерти которого последовало недолгое правление его брата Игоря. Ольговичи принадлежали к тому же поколению Рюриковичей, что и Мономашичи. И те и другие приходились друг другу троюродными братьями и являлись правнуками Ярослава Мудрого. Причем Ольговичи по генеалогическому счету были даже старше Мономашичей, потому что их дед Святослав Ярославич был старшим братом деда Мономашичей — Всеволода Ярославича.

    Тем не менее киевский стол в 1125—1146 годах находился в принципе в руках одного поколения, но затем произошло коренное нарушение лествицы. Киевский престол вернулся во владение Мономашичей, но князем стал представитель другого поколения Рюриковичей, уже праправнук Ярослава Мудрого Изяслав (в крещении Пантелеймон) Мстиславич, сын Мстислава Великого и соответственно племянник Юрия. Это было прямое нарушение прав, так как дядя, безусловно, всегда считался «старше» племянника. Имевший же место факт приглашения киевлянами князя принципиально не менял ситуации. Поэтому вполне естественно, что Юрий счел себя обойденным и не согласился с тем, что Киев занял его племянник (пусть даже и сын старшего брата).

    К 1146 году из сыновей Мономаха в живых оставалось только двое: Вячеслав и Юрий. Вячеслав имел печальный опыт, будучи уже свергнутым с киевского стола, и теперь начал поддерживать племянника Изяслава. Юрий же оставался, таким образом, последним Мономашичем этого первого поколения, не занимавшим киевского стола, и, значит, не мог мириться с реальным старшинством племянника. Поэтому его права на Киев были весьма законными.

    Может ли такая ситуация стать причиной появления прозвища Долгорукий? Думается, это маловероятно. Помимо Юрия, в роду Рюриковичей было еще два человека, носивших такое прозвище. Это родоначальник князей Вяземских, потомок Мстислава Великого Андрей Владимирович Долгая Рука, который лишь однажды в 1300 году упоминается летописями; и потомок святого Михаила Всеволодовича черниговского, князь Иван Андреевич Оболенский, по прозвищу Долгорукий, родоначальник князей Долгоруковых. Прозвище первого объяснить сложно, вероятно, оно могло быть связано с его военными делами. Второй якобы был прозван Долгоруким за свою мстительность. Уже эти объяснения показывают неоднозначность трактовки характеристики «Долгорукий». Но столь же вероятно, что прозвище Юрия могло отражать конкретные физические особенности. И может быть, не стоит искать скрытый смысл там, где его не было изначально.

    Русь того времени, по сути, представляла собой конгломерат вполне самостоятельных в политическом отношении княжеств-государств, но тем не менее Киевское княжение оставалось главным. Процесс раздробления Руси начался еще при Владимире Святом, хотя княжения, которые он выделил своим сыновьям, были скорее «держаниями», нежели отдельными княжествами.

    Но после смерти Ярослава Мудрого, когда княжеский род стал разрастаться все сильнее и сильнее, распад Руси оказался неизбежным. Раздробленность продолжалась вплоть до 1520—1521 годов, когда было ликвидировано последнее княжество в пределах династии Рюриковичей, и до 1591 года, когда исчез последний удел в пределах ее московской ветви. Следовательно, можно сказать, что Древнерусское государство по-настоящему единым при Рюриковичах было лишь очень непродолжительное время: в 980—1013/14, 1036—1054 и 1521—1598 годах.

    Раздробленность Руси была абсолютно закономерным явлением, более того, подобного рода ситуации существовали и в других европейских странах. Ничего катастрофического в этом не было. Князья, прежде всего, ощущали себя владетелями своих земель, они всячески укрепляли их и способствовали их процветанию. Удельный период — это время бурного экономического роста, активного культурного и духовного развития отдельных княжеств, а значит, и в целом Руси. Высочайшие культурные достижения XII—XV веков — во многом результат самостоятельного существования русских княжеств. Поэтому раздробленность была не только закономерным, но и во многом положительным явлением русской истории.

    Обычно считается, что именно из-за своей раздробленности Русь не смогла противостоять монгольскому завоеванию. Тем не менее, к примеру, в то же самое время было остановлено западное военное продвижение на северные русские земли. Дело, думается, не столько в отсутствии единства русских сил, сколько в несопоставимости военной и пассионарной мощи монголов и русских в период завоевания. Хорезм, Китай, Венгрия и другие государства были унитарными и отнюдь не беспомощными, однако и они были сметены монгольским смерчем достаточно быстро, несмотря на жестокое сопротивление. В ту эпоху в Евразии, вероятно, вообще не существовало государственной и военной силы, способной не только остановить, но и разгромить монгольские войска. Поэтому русские княжества лишь стоят в ряду других побежденных государств (хотя именно Русь способствовала пространственному ограничению военной активности монголов), и сложно сказать, было бы по-иному, если бы наше государство было единым.

    Процесс объединения начал происходить в силу естественного стремления князей расширить границы своих владений, причем этот процесс характеризовался полицентризмом, то есть объединительные тенденции присутствовали в различных княжествах, а не только в Московском. Но это признаки более позднего времени, а в середине XII века, бесспорно, никаких объединительных тенденций не существовало да и не могло существовать. Когда Юрий Долгорукий рвался в Киев, он вовсе не хотел присоединить его к своим собственным владениям, он желал занять лидирующее положение среди других русских княжеств. А свои земли он не столько расширял, сколько укреплял от внешней опасности, чем и объясняется его бурная градостроительная деятельность.

    Если рассматривать деятельность Юрия в общерусском масштабе, а не с точки зрения Ростово-Суздальской земли, следует признать ее в целом малозначимой. Остановимся на ней подробнее.

    Первым княжением Юрия была Ростовская земля. В 1096 году князь Олег Святославич (кстати, его явно недоброжелательное прозвище Гориславич, упомянутое автором «Слова о полку Игореве», почему-то закрепилось за ним и в исторических трудах) совершил поход на эти земли и очень быстро захватил и Ростов, и Суздаль. Олег поставил здесь своих посадников и начал собирать дань. Но в 1097 году Любечский съезд князей признал Ростов и Суздаль владениями Всеволодовичей-Мономашичей (Олег принадлежал к старшей ветви — Святославичам).

    Когда начал здесь княжить Юрий — неясно. В историографии почему-то утвердилась дата — 1096—1097 годы, но в источниках нет никаких сведений на этот счет. Юрий вообще впервые упоминается только в 1107 году в связи с женитьбой. Вероятно, тогда он уже был ростовским князем. В то время обычно князь мог послать своего сына на княжение в какую-то землю в возрасте примерно 14 лет, а чаще и еще более взрослым. В 1096 году Юрию было примерно 6 лет. Конечно, поставление на княжение 6 — 7-летнего ребенка выглядит совершенно нелепым, даже если учесть, что Юрия воспитывал и оберегал тогдашний ростовский тысяцкий Георгий Симонович. Да и сама Ростовская земля находилась на значительном отдалении от Переяславля, где княжил Мономах. Это была очень неспокойная окраина Руси, соседствовавшая с Волжской Булгарией. Впрочем, в письме к Олегу Святославичу, написанному после гибели своего сына Изяслава Владимировича (убит 6 сентября 1096 года в сражении с Олегом), Владимир Мономах говорит о «малом брате» Изяслава, сидящем недалеко от Олега. Но именно в это время Олег готовился к захвату и Суздаля, и Ростова. Поэтому, вероятно, Юрий мог начать княжить там только в более менее взрослом возрасте, и уж никак не ребенком. По всей видимости, начало ростовского княжения Юрия следует отнести ко времени незадолго до 1107 года.

    Итак, пестуном Юрия был ростовский тысяцкий Георгий Симонович (умер после 1130 года). Он являлся и воеводой Юрия, и его ближайшим советником и помощником. Георгий происходил из знатной семьи, его дедом был некий «варяжский князь» Африкан, брат Якуна (Хакона) «слепого», служившего еще Ярославу Мудрому. Это, вероятно, была дружинная аристократия, которая в качестве наемников служила русским князьям, а потом осела на Руси. Потомки Георгия Симоновича вошли в состав русской знати: один из них — Протасий Фёдорович был московским боярином при Иване Калите, его потомки — Вельяминовы, в свою очередь, были московскими тысяцкими при Семёне Гордом, Иване Красном и Дмитрии Донском (последним московским тысяцким был Василий Васильевич Вельяминов, умерший 17 сентября 1373 года, по некоторым сведениям можно заключить, что его сестра была матерью Дмитрия Донского). Таким образом, род Симона Африкановича, служивший основателю Москвы, позже служил и первым московским князьям. Род Вельяминовых разросся и дал начало нескольким родам русского дворянства, из них наиболее известными были Аксаковы (давшие нескольких замечательных деятелей русской культуры), Исленьевы (по одной из линий это предки Софьи Андреевны Берс — графини Толстой), Протасовы (впоследствии даже получившие графский титул) и Воронцовы-Вельяминовы. К последнему роду принадлежал и знаменитый астроном, академик Российской академии педагогических наук, автор классического школьного учебника по астрономии, по которому обучалось не одно поколение советских школьников, Борис Александрович Воронцов-Вельяминов (1904—1994). Он много занимался историей своего рода, начиная с Симона Африкановича, и написал большую работу об этом, которую назвал весьма забавно: «От варягов к строителям коммунизма».

    Но вернемся в начало ХII века. Несмотря на то что политическим центром княжества был Ростов, сам князь Юрий жил в Суздале. Вероятно, это было вызвано определенным настороженным отношением местной ростовской знати к Юрию, но, пока был жив Георгий Симонович, ему как тысяцкому удавалось удерживать обе стороны от конфликтов.

    Владимиро-Суздальская земля в тот период находилась на подъеме: процветала торговля, развивались ремесла, строились города. Определенный приток населения шел с юга, наиболее сильно страдавшего от княжеских усобиц и нападений степняков. Недаром на северо-востоке возникли города — «тезки» южных: Переяславль, позже Галич. Однако очень сильной оставалась опасность со стороны Волжской Булгарии: у христианства с исламом были не очень теплые отношения. Города на границе с Булгарией укреплялись, незадолго до 1107 года были сооружены валы около Суздаля. В 1107 году булгары напали на город. Суздаль был осажден, но «чудом» спасся от разгрома. Горожане «из града изшедше, всех избиша». Это событие, вероятно, подтолкнуло Мономаха к союзу с половцами против булгар, который был скреплен 12 января 1108 года женитьбой Юрия на дочери половецкого хана Аепы Осенева. В том же 1108 году, по свидетельству Львовской летописи, Владимир Мономах строит город Владимир-Залесский и ставит в нем церковь Св. Спаса. Впрочем, в историографии существует мнение, базирующееся на других источниках, что Владимир был построен еще святым Владимиром Святославичем. Однако, возможно, Мономах и не строил город, а лишь значительно укрепил его, создав мощные стены, валы и рвы. Стройка была очень большой и потребовала мобилизации усилий тысяч людей. Юрий, возможно присутствовавший на ней, понимал значение градостроительства для нормального развития княжества и как бы «перенял» у отца стремление создавать новые города и укреплять старые. За свою жизнь он построил не один город.

    В последующее десятилетие в русско-булгарских отношениях наступило некоторое затишье. Половецкий хан Аепа, враждовавший с Булгарией, не оставлял надежду договориться с противником. Но на переговорах в 1117 году Аепа и другие половецкие ханы были отравлены булгарами. Это привело к прямому конфликту Юрия с Булгарией.

    В 1120 году ростовский князь совершил поход на Волгу. Войско булгар было разбито, и Юрий захватил большую добычу. Эта победа на некоторое время ликвидировала булгарскую опасность для северо-восточной Руси. Но с запада Ростовская земля граничила с другим не менее опасным соседом — Новгородом. Опасность новгородского набега заставила Юрия построить город Коснятин в устье реки Нерли, который защищал его княжество с запада. Около 1134 года Коснятин был значительно укреплен. Такая предосторожность оказалась очень своевременной: в 1135 году новгородцы совершили два похода в Ростовскую землю. Тогдашний новгородский князь Всеволод Мстиславич, сын Мстислава Великого, хотел захватить Суздаль и посадить там на княжение своего младшего брата Изяслава (будущего князя киевского). Первый поход, однако, оказался недолгим и закончился около города Дубна. Второй поход был подготовлен значительно лучше. Зимой 1134/35 года (26 января) объединенное войско новгородцев, псковичей и ладожан встретилось близ Ждан-горы с ростовскими и суздальскими полками под командованием сына Юрия Долгорукого Ростислава. Новгородцы были разбиты, многие знатные горожане погибли, были убиты даже посадник Иванка Павлович и тысяцкий Петрила Микулич. Князь Всеволод Мстиславич бежал с поля боя и вскоре был изгнан горожанами с новгородского стола.

    Видимо, Юрия не очень устраивало его положение в качестве ростовского князя. Существовавшая внешняя опасность не способствовала стабильности, к тому же Ростовские области были слишком далеко от Киева, где вершилась русская политика. Поэтому Юрий неоднократно пытался сменить княжение. После смерти Мстислава Великого, в 1132 году, он захватил Переяславль и сидел в нем восемь дней. Но новый киевский князь Ярополк изгнал Юрия оттуда и отправил назад в Суздаль. Тогда же Юрий попытался стать полоцким князем (в это время Полоцк недолго принадлежал Мономашичам), но и эта попытка не увенчалась успехом. В 1135 году Юрий снова становится князем переяславским. Он обменял у Ярополка Переяславль на Ростов и Суздаль, но опять не удержался на юге и вернулся на свое первоначальное княжение. Конечно, Переяславль был нужен Юрию как шаг на пути к киевскому столу, да и по сложившейся традиции в этом городе обычно сидел один из братьев великого князя киевского.

    В 1146 году киевский стол занял Изяслав Мстиславич, второй сын Мстислава Великого. Он сменил несколько княжений: правил в Курске, Полоцке, Турове, Владимире-Волынском, Переяславле. Занятие Изяславом киевского стола стало поводом для многолетней усобицы Рюриковичей, когда были созданы две враждующие группировки князей. На стороне Изяслава Мстиславича выступили его младший брат Ростислав (в крещении Михаил), князь Смоленска, с 1150 года — старший брат Юрия Долгорукого, бывший киевский князь Вячеслав, и Новгород, традиционный противник Юрия. Изяслав пользовался поддержкой киевского боярства, которое и пригласило его на великокняжеский стол. Ориентировался Изяслав и на союз с западными соседями, прежде всего с Польшей и Венгрией (венгерской королевой была сестра Изяслава Евфросинья). Другую княжескую группировку возглавлял Юрий, союзниками которого выступали Владимирко Володаревич, князь галицкий (младший брат Юрия, рано умерший Роман был женат на сестре Владимирка, а в 1150 году сын Владимирка Ярослав Осмомысл женился на дочери Юрия — Ольге), и сын Олега «Гориславича» Святослав Ольгович (в крещении, как и дед Святослав Ярославич, — Николай), будущий князь черниговский (он был братом обоих предыдущих киевских князей Всеволода II и св. Игоря, а женился в один день с Юрием тоже на дочери половецкого хана только другого, Аепы Гиргенева). Как брат киевских князей он имел все основания быть недовольным Изяславом, поскольку, очевидно, тоже считал его узурпатором (Святослав вполне мог быть потенциальным претендентом на киевский стол). Разумеется, эту группировку поддерживали половцы, а также Византия (вторым браком Юрий был женат на дочери византийского императора Мануила Комнина, а сестра Владимирка галицкого Ирина была в свое время женой сына императора Алексея Комнина — Исаака). В преддверии войны обе стороны вели переговоры с возможными союзниками.

    В 1146 году Святослав Ольгович, князь курский и новгород-северский, был изгнан из Северской земли своими двоюродными братьями Давыдовичами, которые после свержения Ольговичей с киевского стола, решили с ним не церемониться. Изгнанник отправился в землю вятичей, где засел в небольшом городке Лобынске. Сюда к нему прибыло посольство Юрия Долгорукого, передавшее князю знаменитые слова: «Приди ко мне, брате, в Москову». Святослав отправился на встречу с Юрием с сыновьями Олегом (это отец Игоря, героя знаменитого «Слова...») и Владимиром. Встреча в Москве состоялась «в пяток на Похвалу святей Богородицы» начавшегося 1147 года, то есть в пятницу пятой недели Великого поста. Этот день приходился на 4 апреля 1147 года, первый день исторического существования города Москвы. Олег, ехавший впереди отца, подарил Юрию «пардуса», то есть шкуру барса. Потом подоспели и Святослав с Владимиром. Юрий устроил «обед силен» и одарил князей «дары многы». Святослав вернулся в Лобынск, а через некоторое время смог возвратить себе и свой удел в Северской земле.

    Известие 1147 года является первым летописным упоминанием о Москве, однако оно не свидетельствует о существовании Москвы как города. Напротив, в ряде летописей под 1156 годом говорится о закладке Юрием города Москвы. Исследование этого свидетельства было проведено известным петербургским историком Ю. А. Лимоновым, который пришел к выводу, что Москва была построена Юрием в середине 1153 года, между апрелем и ноябрем. И действительно, в 1147 году могло существовать какое-то небольшое поселение (позднейшие памятники связывают его существование с именем убитого Юрием некоего Степана Ивановича Кучки, на дочери которого, Улите, якобы был женат Андрей Боголюбский; Улите даже приписывалось участие в убийстве мужа). А в 1153 году или около того Юрий поставил «град», то есть укрепил Москву, создал кремль с крепкими крепостными стенами, превратив город в форпост на границе со Смоленской землей (напомним, что там княжил враг Юрия — Ростислав Мстиславич).

    С началом киевского княжения Изяслава Мстиславича Юрий прекратил отправлять в Киев суздальскую дань, что явилось важным шагом на пути укрепления политической самостоятельности Ростово-Суздальской Руси. Борьба Юрия с Изяславом началась с похода ростовского князя на новгородские области. В 1147 году Юрий «пришед взя Новый Торг (Торжок) и Мьсту всю взя». Ответный удар был нанесен в следующем, 1148 году. Зимой Изяслав прибыл из Киева в Новгород, где был торжественно встречен горожанами, и во главе большого новгородского войска выступил в поход на Ростовскую землю. Изяслав взял шесть волжских городков, разорил и пожег окрестности Коснятина и Ярославля и с 7000 пленных вернулся в Новгород. Посчитав, вероятно, что это поражение надолго «выбьет Юрия из седла», киевский князь возвратился в свою столицу.

    1148-й и первую половину 1149 года Юрий использовал для накопления сил и сбора войска. В это же время он сооружает великолепный храм в Суздале и строит церковь и княжеский дворец в загородной резиденции Кидекше. Тогда же в семье Юрия происходит разлад. Его старший сын Ростислав (в крещении Яков), обидевшись на то, что отец не дал ему удела в Суздальской земле, уехал в Киев, к Изяславу. Конечно же, Изяслав Мстиславич обрадовался, что сын его главного врага теперь является его союзником, и дал ему в удел Городец-Остерский, Бужск и некоторые другие города.

    В 1149 году борьба киевского и ростовского князей развернулась с новой силой. Поводом для решительных действий стали события на юге. Киевские бояре донесли Изяславу, что Ростислав Юрьевич собирается захватить Киев. Тогда великий князь отобрал у Ростислава пожалованные ему города и выслал его в Суздаль, к отцу. 24 июня 1149 года Юрий выступил в поход на Киев. У городка Ярышева к нему присоединилось войско Святослава Ольговича (В. Н. Татищев датировал это событие 1 августа), а на реке Супой подоспели и половцы. Узнав о движении противников, Изяслав собрал войско и двинулся им навстречу. Местом решающего боя оказался Переяславль. Войска Юрия и Святослава заняли позицию под городом на берегу реки Трубеж. Долгорукий расположил свои отряды в центре, войска под командованием сыновей Ростислава и Андрея поставил на левый фланг, а войско Cвятослава расположилось на правом фланге. Вначале Юрий обратился к Изяславу с предложением мира, но киевский князь отказался от переговоров. Тогда Юрий и Святослав на заходе солнца 23 августа 1149 года начали битву. Воинство Изяслава не сдержало натиска союзников и дрогнуло. Несмотря на то что Изяславу удалось рассечь войско противника, пройдя между ростовскими и черниговскими отрядами, в результате чего он зашел к ним в тыл, перевес оказался на стороне Юрия. Смятение в отрядах киевского князя и переход переяславцев на сторону Долгорукого привели к поражению Изяслава, который бежал с поля боя в Канев, а оттуда в Киев. Наутро Юрий вошел в Переяславль, где был торжественно встречен горожанами, и пробыл там три дня. Оттуда Юрий направился к Киеву и, не дойдя до города, остановился близ Выдубицкого монастыря, ожидая войска Изяслава. Но горожане отказали своему князю в сборе ополчения, и Изяслав, покинув столицу, бежал во Владимир-Волынский, где княжил его младший брат Святополк (в крещении Иоанн) Мстиславич. В начале сентября 1149 года Юрий без боя вошел в Киев и стал великим князем. Началось первое киевское княжение Юрия Долгорукого. Переяславским князем Юрий поставил своего сына Ростислава, который занимал этот стол вплоть до смерти (6 апреля 1151 года).

    Между тем Изяслав, находившийся во Владимире-Волынском, обратился за помощью к Польше и Венгрии. Несколько тысяч польских и венгерских наемников пришли к нему на помощь, и началась подготовка к походу на Киев. Одновременно Изяслав решил «разбить» единство Мономашичей, предложив брату Юрия Вячеславу Владимировичу перейти на его сторону. Вячеслав в то время княжил в Турове. Изяслав даже обещал ему в случае захвата Киева великокняжеский стол. Вероятно, Вячеслав колебался, и, подкрепляя слова делом, Изяслав начал концентрировать свои войска вдоль западной границы Туровского княжества. Угроза войны испугала нерешительного Вячеслава, и он обратился за помощью к Юрию. Вместе с половцами Долгорукий направился к границе Волынского княжества и приблизился к городу Пересопница. Изяслав, в свою очередь, выступил из Владимира к Луцку. В этой ситуации очень важной была позиция Владимирка галицкого, чье княжество непосредственно примыкало к Волыни. Он направил помощь Юрию, и передовые отряды войска киевского князя под водительством все тех же его сыновей Ростислава и Андрея вошли в Пересопницу. Вскоре подошел и сам Юрий. Большое войско, подкрепленное к тому же галичанами, испугало Изяслава. Через поляков и венгров он попытался склонить Юрия к переговорам. Венгерские воеводы и польский князь Болеслав IV Кудрявый обратились с посланием к Мономашичам, где изложили позицию Изяслава. Бывший великий князь соглашался с потерей Киева, но взамен требовал признание его прав на Владимиро-Волынское княжение и возвращение новгородской дани, которая была захвачена Юрием. В ответном послании братья недвусмысленно дали понять, что венгры и поляки не имеют права вмешиваться во внутренние дела Руси, и потребовали ухода иностранных войск и возвращения Изяслава во Владимир. Изяславу ничего не оставалось, как согласиться с требованиями дядьев: наемники были отпущены, сам князь уехал во Владимир. Начались мирные переговоры, в ходе которых Изяслав продолжал настаивать на возвращении ему новгородской дани. Разумеется, ему необходимы были средства для найма войск. И вот тут начались разногласия между Юрием и Вячеславом. Последний, опасаясь за судьбу своего княжества, настаивал на принятии условия Изяслава и быстром заключении мира. Но у Юрия были свои соображения на этот счет. Ему не нужен был мир, он хотел изгнать Изяслава из Руси, чтобы надолго избавиться от своего врага. И конечно, речи не могло быть о том, чтобы вернуть Изяславу новгородскую дань, так необходимую самому Юрию для найма половцев. Кроме того, вполне возможно, Юрий «подобрал» и удачного претендента на волынский стол. Таковым, по мнению Ю. А. Лимонова, являлся внук Святополка II Юрий Ярославич (его отец был когда-то князем Владимира-Волынского). Переговоры о мире были прерваны, и Изяслав вновь призвал иностранных наемников.

    Юрий начал военные действия и осадил Луцк. Здесь особенной храбростью отличился сын Юрия — Андрей, едва не погибший в одной из стычек. Конь под ним был ранен, но Андрей, пронзив мечом нападавшего на него какого-то немца, сумел спастись, вынесенный из окружения истекавшем кровью конем. Изяслав двинулся на подмогу горожанам, изнемогавшим от трехнедельной осады, но тут снова вмешался Владимирко галицкий. Он поставил свое войско между Владимиром и Луцком и потребовал от обоих князей заключения мира. Владимирко обратился к Юрию и Вячеславу, последний сам хотел мира и тоже начал уговаривать Юрия. Наконец, в качестве примирителя выступил и Андрей Юрьевич, будущий Боголюбский. Совместными усилиями трех князей сопротивление Юрия было сломлено, и мир был заключен. Юрий оставался киевским князем и возвращал Изяславу новгородскую дань.

    Мир оказался хрупким. В 1150 году Изяслав обрел союзника в лице Вячеслава Владимировича. Будучи старшим братом Юрия, Вячеслав, возможно, надеялся, что по праву старшинства Юрий уступит ему киевский стол. Но этого не произошло, и Вячеслав склонился на сторону Изяслава. Мстиславич собрал войско, нанял черных клобуков (оседлые половцы), внезапно совершил быстрый марш-бросок и подошел к Киеву. Юрий, застигнутый врасплох, не смог оказать сопротивление и бежал в Городец-Остерский. В Киев спешно приехал Вячеслав, надеявшийся вновь стать великим князем, но тут подоспел и Изяслав с войском. Заняв город, Изяслав потребовал от дяди, чтобы тот уехал из Киева. Поначалу Вячеслав сопротивлялся, но горожане открыто выступили против него, угрожая расправой (В. Н. Татищев так описал это: «Тогда Вечеслав сидел на сенях, а народ кричали, чтоб Вечеслава взять, иные, чтоб сени подрубить»). Удерживая горожан от убийства, Изяслав уговорил дядю, и тот уехал в Вышгород. Изяслав вновь стал великим киевским князем.

    Однако его триумф длился недолго. Юрий, собрав у верного союзника Святослава Ольговича черниговские полки, двинулся отвоевывать Киев. В то же время с запада на Киев направилось войско Владимирка галицкого. Оказавшись меж двух огней, Изяслав поехал к Вячеславу и уговорил его фактически стать своим соправителем. Выступив против Владимирка, киевский князь потерпел поражение. В битве на реке Стугне, не выдержав напора галицких войск, киевляне дрогнули и обратились в бегство. Изяслав тщетно пытался спасти положение, удерживал бегущих, но, видя, что рядом с ним остались лишь поляки и венгры, с горечью сказал: «Одни только чужеземцы теперь остались моими защитниками?!» Изяслав бежал из Киева во Владимир-Волынский, а Вячеслав перебрался в Вышгород. Юрий и Владимирко в конце августа заняли Киев и заключили в Печерском монастыре договор.

    Изяслав же обратился к венгерскому королю Гезе II за помощью и получил от него десятитысячный конный отряд. В марте 1151 года Изяслав начал новый поход на Киев. Избежав столкновения с Андреем и Владимирко, он занял Белгород и непосредственно приблизился к столице. Юрий спешно сел в лодку и 6 апреля бежал в Городец, а Изяслав стал великим киевским князем в третий раз. Он снова позвал Вячеслава, и тот 20 апреля приехал в Киев как старейший в роде Мономаха. Но Юрий не сдался — бесконечная война продолжалась.

    Закрепившись в Городце и Переяславле, Юрий вновь собрал большое войско, к которому присоединились отряды Святослава Ольговича и значительные силы половцев, и начал новый поход на Киев. Подойдя к Днепру, он попытался перейти на правый берег реки. Но войска были обстреляны лучниками Изяслава, который спрятал гребцов на своих ладьях за высокими бортами и поставил на ладьи по два руля, что увеличивало их маневренность и боеспособность. Юрию пришлось перейти к броду около городка Заруба. Здесь ростовский князь пустил вперед половцев, которые опрокинули отряды Изяслава и таким образом открыли путь основным силам Юрия. Переправившись через Днепр, воинство двинулось к городу Василеву. Изяслав, силы которого намного уступали противнику, обратился к Долгорукому с предложением о мирных переговорах, но получил отказ. Юрий подошел к Киеву, но здесь при переправе через реку Лыбедь потерпел поражение (в сражении погиб воевавший на стороне Юрия сын половецкого хана Боняка). Рассчитывая на помощь Владимирка галицкого, Юрий отступил. Но Изяслав начал преследование, надеясь навязать Юрию сражение до подхода войск Владимирка. Наконец, Изяслав настиг Юрия в районе Василева на реке Рутец. Эта битва поставила точку в попытке Долгорукого отвоевать Киев. Воинство Юрия оказалось зажатым между болотами и речкой Малой Рутец. Первый же удар Изяслава принес ему победу. Начавшаяся в рядах половцев и черниговцев паника решила исход сражения. Киевский князь разбил войска Юрия, хотя сам чуть не погиб в сражении. Изяслав был ранен в руку и ногу, сбит с коня и едва не убит своим же ратником, который на крик раненого Изяслава: «Я же князь!» — отвечал: «Этот мне и нужен!» Разгоряченный дружинник продолжал наносить удары и мечом рассек шлем князя, на котором «блистало златое изображение Святаго Пантелеймона» (Н. М. Карамзин). Только теперь отчаянный «храбрец» увидел, что перед ним его князь. (Этот эпизод удивительно напоминает рассказ из хроники польского автора магистра Винцентия Кадлубка: «Самого Мешко (краковский князь Мешко III Старый (1126 — 1202)) какой-то рядовой воин, ранив, хочет убить, но Мешко, откинув шлем, восклицает:»Я князь!» Узнав его, воин просит за ошибку прощения и, защищая его от нападения других, помогает покинуть поле боя». Речь идёт о сражении в 1195 году. Кстати, вторым браком Мешко был женат на дочери Изяслава – Евдокии.)

    Тем не менее победа была полной, и Юрий с сыновьями и остатками дружины бежал в Переяславль, а затем в Городец. Здесь он попытался организовать оборону города, но после многодневной осады покинул юг Руси и ушел в Суздаль.

    Разделавшись с Юрием, Изяслав решил избавиться и от другого своего врага — Владимирка. Галицкому князю удалось уничтожить венгерское войско, которое шло на подмогу Изяславу. Воинство вел сын Изяслава — Мстислав. Вступив в пределы Волыни, Мстислав оказался под угрозой нападения Владимирка, но проявил полную беспечность. После очередного пира князь спокойно лег спать, понадеявшись на венгров, которые были абсолютно пьяные. Ночью Владимирко ударил по лагерю Мстислава. Венгры, разумеется, не смогли даже подняться, и Мстиславу с немногими приближенными еле удалось спастись. В 1152 году в союзе с венгерским королем Гезой киевский князь двинул полки на Галич. В битве у реки Сан Владимирко оказался побежденным и бежал в Перемышль.

    Юрий не преминул воспользоваться моментом, собрал войско и направился к Чернигову. Как всегда, вместе с ним выступили Святослав Ольгович, половцы, а также союзные рязанские и муромские князья. В Чернигове с 1151 года княжил союзник киевского князя, двоюродный брат Святослава Ольговича Изяслав Давыдович. Осада Чернигова и заступничество венгерского короля заставили Изяслава заключить мир с Владимирко. Киевский князь ушел из Галицкой земли и начал поход против Юрия. Однако ростовский князь не принял боя. Оставив вспомогательный отряд Святославу Ольговичу, Долгорукий вернулся обратно в Суздаль. Таким образом, он отвлек силы Изяслава от Галича и спас своего союзника Владимирко от разгрома.

    Неудачи Юрия на юге подтолкнули к решительным действиям его давних врагов булгар. В том же 1152 году булгары внезапно напали на Суздальскую землю и осадили Ярославль. Маленький городок еле сдерживал натиск неприятеля. В Ярославле начался город, люди изнемогали от жажды. Необходимо было срочно дать знать ростовцам, и какому-то юноше удалось ночью выбраться из осажденного города, переплыть реку и прискакать в Ростов (невольно вспоминается здесь рассказ «Повести временных лет» об осаде Киева печенегами в 968 году, когда некий отрок совершил аналогичный подвиг). Ростовцы поспешили на подмогу и разгромили булгар.

    Этот набег вызвал усиленное строительство городов в Ростово-Суздальской земле, особенно пограничных. Был построен Звенигород на Москве-реке, укреплена Кидекша, прикрывавшая княжескую резиденцию — Суздаль. В 1152 году строится Юрьев-Польской, переводится на новое место Переяславль-Залесский, основан Городец-Мещерский (будущий Касимов). Как уже отмечалось выше, около 1153 года была сооружена крепость в Москве. В 1154 году Юрий закладывает Дмитров, названный так в честь христианского святого, покровителя только что родившегося сына Юрия — Всеволода, будущего Большое Гнездо. Это строительство позволило укрепить также границы Ростовского княжества и способствовало дальнейшему экономическому развитию этого региона.

    В феврале 1153 года в Галиче умер союзник Юрия Владимирко Володаревич. Преемником стал его сын и зять Долгорукого Ярослав Владимирович Осмомысл.

    Тем временем в 1154 году Юрий решил вновь попытаться овладеть Киевом, но, дойдя до вятичей, повернул назад из-за мора коней. В Киеве же произошли крупные изменения. В ночь с 13 на 14 ноября 1154 года Изяслав Мстиславич умер. Сразу же после смерти он был похоронен в монастыре Св. Феодора. Вскоре в Киеве скончался и Вячеслав Владимирович, брат Юрия и союзник Изяслава.

    Смерть Изяслава дала толчок новой волне усобиц. В Киев примчался его брат Ростислав, но его княжение оказалось мимолетным. Узнав о смерти киевского князя, Изяслав Давыдович черниговский двинул на Киев свои войска. К нему присоединился и сын Юрия — Глеб, приведший половцев (он был послан отцом договариваться с половцами еще во время подготовки к несостоявшемуся киевскому походу Юрия 1154 года). Ростислав, даже не успевший заключить «ряд» (то есть договор) с киевлянами, выступил навстречу Изяславу, но был разбит в сражении под Переяславлем и бежал в Смоленск. В Киев вступил новый правитель — Изяслав Давыдович. Но и он недолго удержался на великокняжеском столе. С севера надвигалось войско Юрия, на этот раз решившего во что бы то ни стало стать великим киевским князем. При подходе к Смоленску навстречу Юрию вышел Ростислав Мстиславич, который целовал ему крест как отцу, признав тем самым его старшинство и свою зависимость от него. Юрий начал переговоры с Изяславом Давыдовичем, и в конечном итоге последнему пришлось уступить. 20 марта 1155 года Юрий Долгорукий стал киевским князем уже в третий раз.

    Во время этого, последнего, княжения Юрия ему удалось на короткий период установить относительный мир на Руси. Святослав Ольгович и Ярослав галицкий были верными союзниками Юрия. Святослав получил Сновск и ряд других городов. Удалось заключить мирный договор и с братьями покойного Изяслава Мстиславича Ростиславом, княжившим в Смоленске, и Владимиром, ненадолго закрепившимся на Волыни. Изяславу Давыдовичу, оставшемуся без союзников, ничего не оставалось делать, как тоже целовать крест Юрию. Их союз был скреплен и родственными связями: зимой 1155 года Глеб Юрьевич женился на дочери Изяслава Давыдовича. Долгорукий использовал войска союзных князей в переговорах с половцами. Он дважды собирал «снемы» с половцами в Каневе (1155 г.) и в Зарубе (1156 г.). Результатом был мирный договор с южными соседями. Впрочем, договориться было несложно, поскольку половцы были давними союзниками и друзьями Юрия.

    Новгородским князем стал сын Юрия — Мстислав, но он недолго удержался на новгородском столе. Горожане подняли мятеж и выгнали Мстислава Юрьевича, пригласив на княжение Ростислава Мстиславича смоленского.

    Важным моментом правления Юрия было установление тесных отношений с Византией, прерванных во время княжения Изяслава Мстиславича. Вторым браком Юрий был женат на родственнице (дочери?) византийского императора Мануила Комнина — Елене (?). С Византией тесным образом была связана и церковная политика Юрия. Изяслав Мстиславич пытался порвать с традицией назначения русских митрополитов в Константинополе, стремясь подчинить главу русской церкви интересам своей политики. Важным шагом на этом пути было избрание на соборе епископов и поставление в киевские митрополиты 27 июля 1147 года (в день именин князя Изяслава-Пантелеймона) Клима (Климента) Смолятича. Это был второй после Иллариона киевский митрополит русского происхождения. Климент поддерживал Изяслава, и потому его полномочия не были признаны во всех русских землях.

    Русская православная церковь в это время оказалась на грани раскола. В начале 1155 года Климент уехал из Киева. Юрий Долгорукий обратился к Константинопольскому патриархату с просьбой о посвящении нового русского митрополита. Осенью 1155 года в Константинополе был рукоположен в митрополиты Константин (киевский митрополит Константин I). Он приехал в Киев летом 1156 года и при поддержке Юрия начал жесткую борьбу со сторонниками Климента. Сам Климент и покойный князь Изяслав были преданы анафеме, а все прошлые действия Климента объявлены незаконными. Все епископы, являвшиеся сторонниками Климента, были смещены, а некоторые и изгнаны. Однако отдельные русские княжества, и прежде всего Волынь, где находился Климент, не признали действий Константина. Активная деятельность нового митрополита прервалась уже после смерти Долгорукого, в конце 1158 года, когда Киев оказался в руках сына Изяслава Мстиславича — Мстислава. Константин бежал в Чернигов, а междукняжеский договор марта 1159 года решил не признавать митрополитом ни Климента, ни Константина, а просить Константинополь о новом киевском митрополите (им стал Феодор). Вскоре всеми оставленный Константин скончался в Чернигове.

    Самой острой проблемой во время киевского правления являлась для Юрия ситуация во Владимиро-Волынском княжестве. В 1156 году сын Изяслава Мстиславича — Мстислав (христианское имя — Фёдор, так же как и у его деда Мстислава Великого), который княжил в Луцке, выгнал из Владимира своего дядю Владимира Мстиславича. Волынь стала опасным соседом для Киева. В качестве претендента на владимирский стол Юрий выдвинул своего племянника, сына Андрея Владимировича Доброго, Владимира. Долгорукий предпринял большой поход на Волынь, но этот поход оказался неудачным. После десятидневной осады Владимира-Волынского Юрию пришлось отступить. Владимир Андреевич стал князем дорогобужским.

    На службе Юрия некоторое время находился двоюродный брат Ярослава Осмомысла — князь-изгой Иван Ростиславич, носивший прозвище Берладник. Изгнанный из Галицкой земли Владимирком, Иван Берладник служил разным князьям, переходя от одного к другому, пока наконец не оказался среди приближенных Юрия Долгорукого. В 1156 году Юрий внезапно приказал его арестовать и привезти из Суздаля в Киев. Вероятно, хотел выдать опасного соперника своему зятю Ярославу Осмомыслу. Но заступничество духовенства во главе с киевским митрополитом спасло несчастного князя. Впоследствии Берладник бежал на нижний Дунай, а позже оказался в Византии и, как уже говорилось, был отравлен в Фессалониках в 1161 году.

    Киевское княжение Юрия омрачила и его размолвка с сыном и одним из главных помощников во всех начинаниях Андреем (будущим Боголюбским). В отличие от отца, который рассматривал свое ростово-суздальское княжение как ступеньку на пути к киевскому, Андрей считал себя «природным» суздальским князем. Не захотев оставаться на юге Руси, хотя Юрий и сделал его князем вышгородским, Андрей вместе с дружиной и духовником покинул великого князя и отправился в Суздаль (в то время там вообще не осталось никого из княжеской семьи, кроме калеки Святослава Юрьевича; Борис, Глеб и Василько Юрьевичи получили от отца княжения в «Русской земле» ). Долгорукий не хотел отпускать сына, который уже зарекомендовал себя и прекрасным полководцем, и способным дипломатом, и хорошим советником. Но Андрей настоял на своем и против воли отца вернулся в Ростовскую землю. Тогда же он забрал с собою из Вышгорода знаменитую Владимирскую икону Богоматери, в свое время «принесенную» из Константинополя. Появление такой святыни на далекой окраине русских земель сразу подняло духовный авторитет Ростово-Суздальского княжества, выдвинуло его в число важных русских духовных и культурных центров. Впоследствии Владимирская Богоматерь стала не только великой святыней Северо-Восточной Руси, но и символом духовного могущества Московской Руси, ее духовной преемственности от Византии.

    Несмотря на определенные успехи, Юрию так и не удалось сделать самого главного: расположить к себе киевлян. Горожане относились к нему с неприязнью. Юрий не заключил «ряда» с городом, и киевское вече не могло терпеть такого нарушения своих традиционных прав. Киев затаил злобу на самовластного князя, которая выплеснулась на улицы города сразу после его смерти. Юрий умер неожиданно. До этого он пировал у киевского осменика (сборщика торговой пошлины) Петрила, потом разболелся и через пять дней, в ночь на 15 мая 1157 года скончался. На следующий день он был похоронен в селе Берестово в монастыре Святого Спаса. Сразу после смерти Юрия киевляне разгромили его городскую и загородную усадьбы и перебили всех суздальцев по городам и селам Киевской земли. Грабежи и беспорядки продолжались четыре дня. В Киеве и области избивали всех приближенных Юрия, растаскивали их имущество, волнение переросло в бунт против княжеской администрации. Вдова с младшими детьми Юрия спешно отправились в Суздаль. Между тем какие-то киевляне принесли весть о смерти Юрия черниговскому князю Изяславу Давыдовичу. Тот быстро направился к Киеву и уже 19 мая 1157 года, заняв город, стал великим киевским князем. Впоследствии он упорно воевал за киевский стол с Ростиславом Мстиславичем смоленским и погиб в сражении с ним 6 марта 1161 года.

    Время Георгия Владимировича Долгорукого завершилось.

    «История» В. Н. Татищева дает такую характеристику Юрию Долгорукому: «Сей великий князь был роста немалого, толстый, лицем белый, глаза не вельми великии, нос долгий и накривленный, брада малая, великий любитель жен, сладких писч и пития; более о веселиах, нежели о разправе и воинстве прилежал, но все оное состояло во власти и смотрении вельмож его и любимцев. И хотя, несмотря на договоры и справедливость, многие войны начинал, обаче сам мало что делал, но большее дети и князи союзные, для того весьма худое счастье имел и три раз от оплошности своей Киева изгнан был». И несколько ранее: «Юрий хотя имел княгиню любви достойную и ее любил, но при том многих жен подданных часто навещал и с ними более, нежели со княгинею, веселился, ночи, сквозь на скомонех проигывая и пия, препровождал, чим многие вельможи его оскорблялись, а младыя, последуя более своему уму, нежели благочестному старейших наставлению, в том ему советом и делом служили».

    По мнению Б. А. Рыбакова, эти слова принадлежат Петру Бориславичу, тому самому приближенному киевского князя, который приезжал с посольством к Владимирку галицкому в начале 1153 года. Он был сторонником Изяслава Мстиславича, потому характеристика Юрия и не кажется слишком лестной.

    Однако жизнь и дела Юрия свидетельствуют, что он был достаточно умным и энергичным человеком. Князь имел неплохие организаторские способности, достаточно вспомнить его деятельность в Северо-Восточной Руси, способствовавшую укреплению Ростово-Суздальского княжества, его экономическому развитию, росту городов. Юрий умел ладить с церковью, и духовенство всегда оказывало ему помощь и поддержку. Он удачно действовал и на международной арене, и в области междукняжеских отношений, заключая постоянные союзы с русскими князьями, поддерживая дружественные связи с соседними народами и государствами: с половцами, Византией. Юрий был очень активным политиком, впрочем, ему, видимо, при огромном упорстве не всегда хватало взвешенности. В его характере, как верно подметил Ю. А. Лимонов, проступают «черты капризности и непостоянства». Безусловно, он обладал большим самомнением, недаром нисколько не сомневался в своих законных правах на киевский стол, хотя в борьбе с хитрым и популярным у киевлян Изяславом не раз терпел поражение.

    Изяслав олицетворял собою князя-воина, лихого и умного «молодца», в меру коварного, в меру осторожного, но в решительную минуту способного личным примером воодушевить ратников, с малыми силами блестящим маневром овладеть Киевом и, совершая другие подобные поступки, завоевать любовь и уважение подданных. Эти черты во многом роднят Изяслава с Андреем Боголюбским. Юрий же был человеком иного плана. Тоже умный и талантливый, деятельный и упорный, но при этом всегда остававшийся немножко «над» ситуацией. Его окружали советники и помощники, воеводы и сыновья, которым он доверял проводить сиюминутную «черновую» работу. Его войсками руководили Андрей или Ростислав, вперед он часто пускал половцев, сам же, лишь когда дело было почти сделано, появлялся с триумфом победителя. Недаром он так не хотел отпускать от себя Андрея, понимая, как тяжело ему будет без самого близкого и деятельного помощника. Юрий, вероятно, большое значение придавал внешнему эффекту. Как верно заметил Ю. А. Лимонов, его легко можно представить в минуту торжественного въезда в Киев, во главе княжеского съезда, ведущего дипломатические переговоры, в ставке войска, руководящего сражением, но не в пылу самого сражения, разящим врагов и отбивающимся на раненом коне. В Юрии проступают черты этакого князя-«самодержца» восточного, может быть, византийского типа, в то время как его противник Изяслав скорее похож на европейского рыцаря и мог бы, наверное, небезуспешно сражаться в каком-нибудь крестовом походе.

    Юрий, судя по «татищевской» характеристике, был человеком веселого нрава, не чуждый человеческим слабостям, любивший «ублажать» себя, отвлекаясь от дел. Тем не менее в нужный момент он мог и самоорганизоваться, собраться в минуту опасности и встретить противника во всеоружии.

    Каковы же результаты деятельности Долгорукого? Мы видели, что его «киевская одиссея» окончилась крахом. Он рвался на Киев, исходя из законности своих прав, но пренебрег правом горожан и не смог завоевать их расположения. Его упорная и кровопролитная борьба за киевский престол не могла служить источником доверия к нему. Напротив, он мог восприниматься если не как враг, то, по крайней мере, как чужак, князь «другой» Руси, разжигающий усобицы, источник войны и нестабильности. К тому же с собой в Киев он привел и своих соратников, суздальцев. Поэтому, когда наконец-то желанная цель была достигнута (а достиг он ее только после смерти Изяслава, поскольку противника, равного ему, среди князей больше не было), плоды победы оказались эфемерными. Непопулярный князь, не сумевший расположить к себе киевлян, закончил жизнь от яда, после чего последовал разгром всего его имущества и гибель приближенных. В этом отношении гораздо мудрее поступил Андрей, понявший, что не призрачный киевский стол, а реальное могущество Владимирской Руси может обеспечить ему славу и силу. И, кстати, только он один официально канонизирован Русской православной церковью.

    Конечно, Юрий много сделал для Ростово-Суздальской земли. По сути, он подготовил ту почву, на которой и произошел расцвет княжества при Андрее и особенно при Всеволоде Большое Гнездо. Во время правления Юрия далекое захолустье, почти дикий край, стало постепенно превращаться в один из наиболее высокоразвитых регионов Руси. Уже говорилось и о притоке населения, и об активной колонизации края, о развитии торговли и экономическом росте. И, безусловно, важнейшую роль в этом процессе сыграла градостроительная политика Юрия. Дмитров, Переяславль-Залесский, Касимов, Юрьев-Польской, Звенигород и Москва — вот реальные, остающиеся и по сей день результаты жизни и деятельности Юрия Долгорукого.

    Но задумаемся на минуту, а если не было бы этого, какой след оставил бы Юрий в русской истории? Если бы во время его правления летопись не упомянула Москву, если бы он не создал в ней первую крепость? Юрий Долгорукий остался бы в истории одним из князей Рюриковичей, бесспорно, ярких, талантливых, но вряд ли великих. Он, конечно, не был ни Мономахом, ни Александром Невским. Впрочем, это прекрасно понимали дореволюционные историки. Возьмем, к примеру, популярнейший гимназический «Учебник русской истории» М. Острогорского. Здесь Юрию посвящено всего две строчки, зато об Андрее — целый раздел. И, кстати, даже не говорится о первом упоминании Москвы в 1147 году. Меньше всего хотелось бы мне принизить личность Юрия Долгорукого, преуменьшить его заслуги, но убежден: эта личность не требует ни умиления, ни слезливого восхищения. Они вообще не нужны историческим деятелям, а там, где появляются подобного рода чувства, история заканчивается, и начинается миф.

    Киев в разгар княжеских усобиц

    После смерти Юрия Долгорукого и гибели Изяслава Давыдовича начался длительный период постоянных усобных войн за Киев между представителями рода Мстислава Великого и потомками Олега Святославича, чьим родовым гнездом был Чернигов. Вражда двух княжеских ветвей привела к тому, что киевляне создали у себя интересную систему княжеского управления. Возникло соправительство, когда было одновременно по два князя, из разных ветвей Рюрикова рода. Один князь, считавшийся старшим, жил в Киеве, а другой — в Вышгороде или Белгороде, неподалёку от столицы. Но в военные походы эти князья ходили вместе, вместе вели и внешнюю политику. Таким образом, возникало пусть недолгое, но всё же прочное равновесие, и усобицы прекращались.

    Одним из ярких киевских князей второй половины XII века был Святослав Всеволодич (ум. в 1194), сын Всеволода Ольговича. Он остался в памяти народа как незаурядный, умный и справедливый правитель, стремившийся объединить силы других князей для защиты от половецких набегов. Святослав несколько раз занимал киевский стол. Во время одной из попыток отвоевать его у потомков Мономаха в 1181 году союзниками Святослава выступили его родичи, в том числе двоюродный брат Игорь Святославич (будущий герой «Слова о полку Игореве») и половецкие ханы Кобяк и Кончак. Но силы союзников были разгромлены киевским войском, а Игорь и Кончак (два будущих противника) едва спаслись, переплыв Днепр в одной лодке.

    Святославу всё же удалось стать киевским князем, а в 1184 году — организовать большой и успешный поход князей против недавних союзников-половцев. Женой Святослава была дочь полоцкого князя Мария Васильковна, дальний потомок Всеслава Вещего.

    Деятельной личностью рисует нам летопись и князя Рюрика (в крещении Василий) Ростиславича, потомка Владимира Мономаха и соправителя Святослава Всеволодовича. «Предприимчивый и смелый, гостеприимный и запальчивый, «мудролюбивый» и непостоянный, Рюрик провёл всю жизнь в походах на половцев и в феодальных распрях, сражался и за Русь, и за свои личные интересы» (Д. С. Лихачёв). Шесть раз изгоняли его из Киева горожане и другие князья-соперники. В 1203 году неугомонный Рюрик с огромным половецким войском захватил город. «И сотворилось великое зло в Русской земле, и такого зла не было над Киевом от крещения, город сожгли, и Святую Софию, и Десятинную церковь разграбили, и монастыри все, и иконы одрали, и в полон всё взяли!» — восклицал летописец. Союзники Рюрика — половцы изрубили множество монахов и священников, а жён и дочерей киевлян увели в плен. Тогдашний киевский князь Роман Мстиславич (кстати, зять Рюрика, он когда-то был женат на его дочери Предславе) отомстил Рюрику за разгром столицы. Строптивого князя пленили и постригли со всей семьёй в монахи. После гибели Романа в 1205 году Рюрик вернулся в мирскую жизнь и снова сделался киевским князем. Он умер, вероятно, в 1212 году в Чернигове.

    Несмотря на все грехи, Рюрик являлся одним из образованнейших людей своего времени. По его инициативе был создан летописный свод 1200 года, в составе которого сохранилась киевская летопись XII века. Князь имел «любовь несытну о зданьих» и дружил с выдающимся архитектором Петром Милонегом.

    В начале XIII века князья в Киеве менялись с невероятной быстротой (см. приложения). Но город столь сильно притягивал к себе взоры Рюриковичей, что даже в преддверии монгольского нашествия война за него не прекращалась. А между тем тучи над Русью сгущались... Первый гром прогремел в 1223 году.

    Нашествие

    В начале XIII века разрозненные монгольские племена объединил вождь одного из них, Темучин. Нет нужды рассказывать о его жизни: любознательного читателя можно отослать к книгам Л. Н. Гумилёва — лучше него у нас никто о Чингисхане не писал. В 1206 году на курултае (съезде монгольской знати), проходившем недалеко от полноводной реки Онон, колыбели монгольского народа, Темучина провозгласили ханом с титулом Чингис. О точном значении этого слова до сих пор идут споры, по одной из версий, его можно перевести как «великий хан», по другой, более поэтической, «чингис» означает «океан» или «море», что также подчёркивало величие этого звания. Так в азиатских степях образовалось Монгольское государство.

    Чингисхан сразу же начал завоевания соседних народов. Для этого он создал огромное войско, в которое на время войны входило почти всё взрослое мужское население страны. Войско делилось на десятки, сотни и тысячи. Тысяча называлась тумен, а на Руси — тьма (отсюда выражение «тьма народа»). Каждый из воинов был хорошо вооружён. Он обычно имел два или три лука, колчан со стрелами, топор, аркан и саблю. Прекрасные наездники, монголы на своих конях могли быстро преодолевать большие расстояния. Конница в один день иногда проходила до 80 километров. Чтобы кони не уставали, монголы нередко вели с собой запасных лошадей, и на узких дорогах войско растягивалось на несколько километров. Тем не менее натиск монголов был стремительным. Быстрота и манёвренность позволяли достичь превосходства над противником. Этому способствовала и железная дисциплина. Порядки в монгольском войске отличались строгостью и даже жестокостью. Так, если один из десятка бежал с поля боя, то весь десяток приговаривался к смерти. В монгольском обществе существовали законы — яса, которые окончательно утвердились при Чингисхане. Каждый воин монгольского войска имел право на свою часть добычи. Покоряя другие народы, монголы грабили их, опустошали цветущие города, уводили в плен жителей. Не разоряли они лишь те страны, которые добровольно сдавались на милость победителей и соглашались выплачивать дань. Тех же, кто оказывал сопротивление, монголы нещадно уничтожали, убивая всех, вплоть до грудных младенцев.

    Начались монгольские завоевания с соседних племён. Были покорены уйгуры, якуты, эвенки, буряты. В числе прочих подчинённых власти монголов оказалось и небольшое племя татар, почти полностью истреблённое. Однако название этого племени не исчезло. Позже им стали именовать самих монголов. При этом жестокие всадники с раскосыми глазами воспринимались европейцами как пришельцы из подземного мира — Тартара (ср. русскую поговорку «Провалиться в тартарары»). Поэтому название татар и закрепилось за монголами, в том числе и на Руси, а в исторических трудах их обычно называют монголо-татарами. Хотя на самом деле, конечно, это было многоликое и пёстрое в этническом отношении воинство, руководящая роль в котором принадлежала монголам.

    Затем монголы вторглись в Китай. В 1215 году они взяли Пекин, а к 1279 году покорили всю страну. От китайцев монголы переняли многие технические новшества в военном деле. Теперь они использовали при осаде городов стенобитные орудия, катапульты и другие приспособения. Китайские специалисты высоко ценились в монгольских войсках. Вслед за Китаем была захвачена Корея. А уже позже, во второй половине XIII века, монголы предприняли несколько попыток доплыть до Японии. Своих кораблей у них не было, поэтому использовали они китайские суда. Однако внезапно налетевший тайфун потопил корабли, и только небольшим монгольским отрядам удалось высадиться на побережье. Там их быстро уничтожили японские войска. Тайфун, спасший страну от монголов, японцы назвали камикадзе, что значит «священный ветер». Монголы высаживались даже на островах Индонезии. Пекин (называвшийся при монголах Ханбалык) стал при внуке Чингисхана — Хубилае столицей всей Монгольской империи (вместо расположенного в степях Каракорума), а потомки Хубилая — китайской императорской династией Юань.

    Летом 1219 года монголы начали завоевание Средней Азии. В то время там находилось богатое и могущественное государство Хорезм. Его правителем был хорезмшах Мухаммед. Воспользовавшись случайным убийством жителями города Отрара своих купцов, монголы ворвались на земли Хорезма. Войска захватчиков встречали упорное сопротивление. Однако после кровопролитных осад пали Ходжент, Бухара и многие другие города. Войско хорезмшаха терпело одно поражение за другим. Не имея сил обороняться, он бежал из своей столицы, Самарканда, который сдался победителям 17 марта 1220 года. Мухаммед направился в Иран, а потом укрылся, спасаясь от погони, на острове Ашур-Адэ в Каспийском море, где и умер. Средняя Азия была завоёвана. Хозяйство страны пришло в упадок. Погибло множество мирных жителей, превратились в руины древние города, запустели поля, строившиеся веками системы ирригации были разрушены.

    Монгольский натиск катился всё дальше. Для поимки Мухаммеда Чингисхан образовал большой отряд из 30 тысяч всадников, во главе которого поставил опытных военачальников Джэбэ, Субэдея и своего зятя Тучагара, который вскоре погиб в бою. Они обрушились на Иран, а затем с юга устремились на Кавказ. После захвата Нахичевани полчища были остановлены у города Гянджи и повернули в сторону грузинского царства Багратидов. Спешно собранное войско под командованием сына Тамар Великой Георгия IV Лаша и его полководца Иване Мхаргрдзели в битве с неприятелем было полностью разгромлено. Монголы повернули на восток и через Дербентский перевал на своих лошадях в весьма тяжёлых условиях преодолели Кавказские горы. Дальше лежали северокавказские степи, где жило племя алан, предков современных осетин. Рассеяв их плохоорганизованные силы, монголы вышли в половецкую степь. Здесь их встретило войско хана Юрия Кончаковича (сын Кончака в «Слове о полку Игореве»), которое также было побеждено. Теперь настал черёд Руси.

    В панике один из половецких ханов — Котян прибежал на Русь к своему зятю галицкому князю Мстиславу Мстиславичу Удатному (одному из потомков Мстислава Великого). Мстислав пообещал помощь русских князей. В 1223 году в Киеве состоялся последний княжеский съезд домонгольского времени. Князья южных русских земель решили выйти навстречу врагу и, объединившись с отрядами половцев, сразиться с монголами в степи. Во главе русских войск встали три Мстислава — Мстислав Романович, великий князь киевский, Мстислав Святославич, князь черниговский, и Мстислав Мстиславич Удатный, князь галицкий. С ними шли и другие русские князья, в том числе тогда ещё совсем молодой Даниил Романович, будущий князь Галицко-Волынской Руси. Однако владимирский князь Юрий Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо, не принял участие в походе.

    Силы русских князей были разобщены, каждый командовал своей дружиной, и единое управление быстро нарушилось. Монгольских послов, прибывших с предложением мира, убили. Это послужило для монголов поводом к войне. Долгий переход по половецкой степи растянул княжеские войска. Монголы применили военную хитрость. Делая вид, что отступают, они заманивали русских всё дальше и дальше в глубь степей. Наконец в конце мая 1223 года на небольшой речке Калке (под Калкой летописцы, вероятно, имели в виду речки Кальчик или Калецу, притоки реки Кальмиуса, впадающей в Азовское море) произошло решающее сражение. В стремительной схватке монгольская конница опрокинула половецкие отряды и погнала их на основные силы русских. После недолгого сопротивления черниговские и галицкие полки обратились в бегство. В критический момент половцы предали своих союзников, начали сбивать их с коней и грабить. А киевский князь Мстислав Романович, расположив своё войско в укреплённом повозками лагере на холме, не мог оказать помощь гибнущим русским дружинам. Разгромив двух Мстиславов, монголы подошли к киевскому лагерю. На третий день осады, 31 мая, поверив обещаниям пощады в случае добровольной сдачи, Мстислав Романович сложил оружие. Воспользовавшись этим, монголы перебили всё киевское войско. Пленных русских князей они связали, повалили на землю и придавили досками, на которых устроили победный пир.

    Остальные монгольские силы продолжали преследовать бегущих галичан, волынцев и половцев, которые отступали, оказывая врагу лишь нерешительное сопротивление. Русские воины направлялись к Днепру. Здесь не лучшим образом проявил себя Мстислав Удатный. Переплыв Днепр первым, он приказал жечь и рубить ладьи, оттаскивать их от берега, чтобы не дать монголам его догнать. Бежавшие следом русские воины пытались переплыть Днепр, но, обессиленные от ран и тягот, тонули. Спаслась лишь небольшая часть русского войска, успевшая переправиться через реку на лёгких судах. Погоня монголов за отступающими дружинами длилась больше недели. Конечным пунктом движения захватчиков стал небольшой городок Новгород-Святополч, основанный ещё в 1095 году киевским князем Святополком Изяславичем и охранявший важный в статегическом отношении Днепровский брод. Разграбив город, монголы повернули обратно в степь. Русское войско было почти полностью уничтожено. Погибло, по крайней мере, 9 из 18 принимавших участие в битве русских князей, в том числе киевский и черниговский князья. Новый киевский князь Владимир Рюрикович въехал в столицу лишь 16 июня, когда опасность нового вторжения уже миновала.

    10 тысяч русских воинов полегло в битве на Калке. «И были вопль и печаль по всем городам и волостям», — отмечал летописец. Отряд Джэбэ и Субэдея, насчитывавший теперь только 4 тысячи, между тем двинулся в верховья Волги, но, встретив отпор булгар, отошёл обратно в заволжскую степь. Так завершился этот беспримерный в истории марш-бросок монгольского отряда, разгромившего войска нескольких государств и прошедшего многие сотни километров пути. Но не прошло и полутора десятков лет, как монгольские всадники вновь появились у русских границ.

    В 1227 году Чингисхан умер. Его наследником стал третий сын Угедэй. После смерти «покорителя Вселенной», как называли монголы Чингисхана, созданное им государство разделилось на улусы, то еесть уделы. Все западные области отошли к потомкам старшего сына Чингиса — Джучи. Сам Джучи погиб ещё при жизни отца, поэтому во главе этих земель встал один из сыновей Джучи — Бату, которого на Руси называли Батыем. Главным военным советником при нём был прославленный Субэдей-багатур. Во владения Бату отдавались те территории на западе, «куда ступит нога монгольского коня». В 1235 году монголы приняли решение организовать большой поход на запад, к «последнему морю». Поход возглавил Батый. Его войско насчитывало примерно 120 — 140 тысяч человек.

    Первой жертвой монголов стала Волжская Булгария. В 1236 году полчища Батыя смели с лица земли это государство. Теперь дорога на Русь была открыта. Перед лицом опасности русские князья не смогли объединиться, они по-прежнему предпочитали обороняться в одиночку. Но и силы монголов оказались распылены, и им пришлось сражаться с каждым княжеством по отдельности. Поэтому завоевание Руси было долгим и кровопролитным.

    На пути монголов стояло Рязанское княжество. Князь Юрий Ингваревич просил помощи у владимирского и черниговского князей, но они отказали. Монголы отправили к рязанцам посольство, требуя подчиниться и выплатить в качестве дани десятую долю от имущества. Рязанцы же ответили: «Когда всех нас не будет, то всё ваше будет». Захватчики ринулись на приступ города. Пять дней длилась героическая оборона Рязани, а на шестой день, 21 декабря 1237 года, враги ворвались в город и сожгли его дотла. Местные жители или погибли, или попали в плен. Из всей рязанской княжеской династии чудом уцелело лишь два человека. На прежнем месте Рязань больше не возродилась. Современная Рязань, называвшаяся ранее Переяславлем-Рязанским, — это совсем другой город, расположенный в 60 километрах от старого.

    Следующий удар монголы обрушили на Владимир. 3 февраля 1238 года их передовые отряды появились у стен города. Владимирцы решили обороняться до последнего. На пятый день, 7 февраля, монголы пошли на решающий приступ. С помощью горящих стрел они подожгли деревянные постройки города, и в огне и дыму погибло множество людей. Ворвавшись внутрь крепостных стен, завоеватели устроили дикую резню. Часть горожан во главе с епископом и княгиней Агафьей Всеволодовной укрылась в Успенском соборе. Монголы обложили стены храма хворостом и подожгли. Все находившиеся внутри здания задохнулись или были убиты, пытаясь выбраться наружу. Красивейший город Руси пал под ударом степных орд.

    Великий владимирский князь Юрий Всеволодович тем временем собрал большое войско и сразился с монголами на реке Сити 4 марта 1238 года. В кровопролитной схватке погиб и он сам, и большинство его воинов. Далее монголы захватили и сожгли Суздаль, Коломну, Москву и множество других русских городов. Упорно сопротивлялся врагам Торжок. Только голод и мор, начавшиеся в осаждённой крепости, помогли завоевателям взять его. Торжок прикрывал дорогу к Новгороду. Но из-за весенней грязи и распутицы обескровленное и уставшее монгольское войско не решилось идти на север. Отряды степняков повернули назад, и Новгород был спасён.

    Бессмертную страницу в историю борьбы с захватчиком вписали жители маленького городка Козельска. Эта небольшая крепость в течение семи недель сдерживала яростный натиск врага. Во время обороны и отчаянных вылазок козляне (так называли жителей Козельска) уничтожили 4000 монголов. Когда враги всё-таки ворвались в город, они убили всех его жителей, включая и малолетнего князя Василько (из черниговской ветви Рюриковичей), который, по словам летописи, «захлебнулся в крови». «Злым городом» назвали монголы героический Козельск.

    На следующий год Батый возобновил поход. Теперь уже его войска повернули на юг и двинулись по направлению к Киеву. По пути были взяты и разрушены Муром, Чернигов и другие города. Осенью 1240 года орда подступила к русской столице. Киевский князь Даниил Романович (в юности участвовавший в битве на Калке), казалось бы, должен был организовать оборону города. Но он уехал в свой Галич, а Киев оставил в управление посаднику Дмитру. Златоглавая столица всей русской земли лежала почти не защищенной перед «покорителями Вселенной».

    «Пришёл Батый к Киеву многим множеством силы своей, и окружил град, и ничего не было слышно от скрипения телег его, рёва множества верблюдов его, и ржания коней его. Поставил же Батый стенобитные орудия у города и били они день и ночь, выбили стены, и вышли горожане на разрушенные стены, и ломались тут копья, и щиты рассекались, стрелы омрачили свет побеждённым. Горожане же создали новый град около церкви Святой Богородицы (Десятинной, старейшего символа христианской Руси). Здесь была брань великая. Люди же забрались на церковные своды на кровле, и от тяжести рухнули стены церкви. Дмитра же нашли израненного и не убили его, ради мужества его» (Ипатьевская летопись).

    Далее монгольские полчища кровавым смерчем прошли по Галицко-Волынской земле и ворвались в восточноевропейские страны. Разделившись на два потока, они разгромили польское и венгерское войска, взяли Краков, тогдашнюю столицу Польши, многие другие города, а затем через Хорватию и Далмацию вышли к берегу Адриатического моря. Западную Европу охватила паника. В отчаянии римский папа призывал к крестовому походу против пришельцев из Тартара. Но Адриатическое море стало для монголов действительно «последним». Получив известие о смерти великого хана Угэдея, Батый в марте 1242 года приказал своим войскам возвращаться назад.

    Батыево нашествие имело для русских земель самые тяжёлые последствия. И здесь никак нельзя согласиться с точкой зрения Л. Н. Гумилёва, считавшего рассказы о монгольских зверствах преувеличениями русских книжников и иностранных путешественников. Резко сократилось население страны. Многие люди погибли, других увели в плен. Было разрушено 49 городов, причём 15 из них превратились в сёла, а в 14 жизнь так и не возобновилась. Итальянец Иоанн дель Плано Карпини, проезжавший по Руси, направляясь в ханскую ставку, отмечал: «Когда мы ехали через их землю, то находили бесчисленные головы и кости мёртвых людей, лежавших на поле. Некогда богатый и многолюдный Киев сведён почти на нет: едва существует там 200 домов». (А в середине XIV века Киев стал жертвой ещё и литовского натиска, войдя в состав Великого княжества Литовского.)

    Замерла хозяйственная жизнь. Полностью прекратилось каменное строительство. Непоправимый удар обрушился на культуру, многие произведения которой безвозвратно погибли. Достаточно сказать, что от домонгольского времени до нас дошла лишь сотая доля созданных тогда книг и икон. Многие ремесленные специальности, как, например, производство стеклянных окон и посуды, исчезли. Монгольское нашествие жестоко ударило не только по простому люду, но и по высшим слоям населения. Погибло большинство профессиональных воинов — княжеских дружинников, немало бояр и князей. Русь была обескровлена. Наступил новый этап её истории.

    «Земельные» династии Рюриковичей

    Несмотря на понесённый урон, династия Рюриковичей не исчезла. Более того, князья сохранили свои наследственные престолы, а раздробление Руси продолжалось. Рассмотрим потомство различных ветвей рода Рюриковичей, расположив их в порядке династического старшинства, для чего нам иногда придётся возвращаться в более ранние, домонгольские времена.

    Полоцкая династия

    Старшей ветвью Рюриковичей были полоцкие Изяславичи. История этого рода, как и ряда других ветвей Рюриковичей, известна плохо. Изяславичи среди других русских князей держались особняком, имея во владении Полоцкую землю, перешедшую к ним по женской линии через Рогнеду, и, таким образом, являлись наследниками древних полоцких князей варяжского происхождения, правивших ещё до окончательного объединения Русского государства под властью Рюриковичей. Первоначально Изяславичи представляли серьёзную опасность для младших потомков Владимира. Борьба между двумя ветвями Рюриковичей — полоцкими Изяславичами и наследниками Ярослава Мудрого — в Лаврентьевской летописи объясняется, конечно, убийством Владимиром отца и братьев Рогнеды — прародительницы полоцкой династии, а также следующей семейной легендой. Вскоре после женитьбы Владимира на Рогнеде князь, имея много других жён, стал ею пренебрегать. «Однажды, когда он пришёл к ней и уснул, она хотела зарезать его ножом; и случилось ему проснуться, и схватил он её за руку. Она же говорит: «Опечалилась о себе самой, потому что отца моего ты убил и землю его пленил из-за меня, а теперь не любишь меня вместе с младенцем этим (сыном Изяславом, впоследствии полоцким князем)». И Владимир повелел ей облачиться во весь наряд царский, как бы в день свадьбы, и сесть на постеле светлой в горнице, чтобы, придя, убить её. Она же сделала так, и дала в руки сыну своему Изяславу обнажённый меч, и сказала: «Как увидит тебя отец, скажи ему, выступив вперёд: «Отец, ты думаешь ты здесь один?» Владимир же говорит: «А кто знал, что ты здесь?» И отбросил свой меч, и созвал бояр, и поведал им об этом. Они же сказали: «Уже не убивай её ради этого ребёнка, а восстанови её отчину и отдай ей с твоим сыном». Владимир же основал город и отдал им, и назвал город тот Изяславлем. И с тех пор поднимают меч рогволодовы внуки против внуков ярославовых». Но, конечно, не только кровной местью объяснялась эта вражда.

    Сын Изяслава — Брячислав (ум. в 1044) воевал с Ярославом Мудрым, он упоминается в скандинавской «Пряди об Эймунде» как Вартилаф, конунг Палтескья (Полоцка). В 1021 году Брячислав напал на Новгород, но был отброшен Ярославом. Помимо Полоцка в его владения входили, вероятно, Усвят и Витебск. А его сын — Всеслав Вещий (ум. в 1101), рождённый от какой-то колдуньи, сам был кудесником и мог превращаться в разных животных, например в волка. «Мать же родила его от волхования. Когда мать родила его, на голове его оказалось язвено, и сказали волхвы матери его: «Это язвено навяжи на него, пусть носит его до смерти». И носит его на себе Всеслав и до сего дня; оттого и не милостив на кровопролитье» («Повесть временных лет»). «Всеслав-князь людям суд правил, князьям города рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Киева дорыскивал до петухов Тмутороканя, великому Хорсу волком путь перерыскивал. Для него в Полоцке позвонили к заутрене рано у Святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хоть и вещая душа у него в храбром теле, но часто от бед страдал. Ему вещий Боян давно припевку, разумный, сказал: «Ни хитрому, ни умелому, ни птице умелой суда Божьего не миновать» — такой поэтический образ полоцкого князя создан в «Слове о полку Игореве». Как отмечает академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв, «то убегая от погони, то стремясь захватить города, то отстаивая свою вотчину, Всеслав действительно носился, как волк, по всей Русской земле. Есть прямое свидетельство быстроты передвижений Всеслава. Владимир Мономах говорит в своём «Поучении», что он гнался за Всеславом (в 1078 г.) со своими черниговцами «о двою коню» (то есть с поводными конями), но тот оказался ещё быстрее: Мономах его не нагнал». А выражение «великому Хорсу волком путь перерыскивал», вероятно, означает, что Всеслав «рыскал» до восхода солнца. Недаром князь-кудесник предпочитал действовать ночью. В народном сознании именно ночное время как нельзя более подходит для всевозможных «тёмных» и таинственных дел.

    Но деяния Всеслава были вполне реальны. Он враждовал с сыновьями Ярослава, был ими захвачен в плен и, как говорилось ранее, даже некоторое время занимал киевский стол. Выражение «Слова...» о звоне колоколов на полоцкой Святой Софии, надо думать, и означает, что, пока Всеслав находился в киевской тюрьме, его поминали в Полоцке в церковных службах. «На седьмом веке Трояна кинул Всеслав жребий о девице ему милой. Он хитростями опёрся на коней и скакнул к городу Киеву и коснулся древком золотого престола киевского. Скакнул от них лютым зверем в полночь из Белгорода, объятый синей мглой, добыл он счастье, в три удара отворил ворота Новгорода, расшиб славу Ярославу, скакнул волком до Немиги (в битве на этой реке Всеслав был побеждён и пленён Ярославичами) с Дудуток (местность под Новгородом?)» — так описывает «Слово...» последующие события. Всеслав овладел киевским столом («кинул жребий о девице ему милой»), выдал восставшим киевлянам коней и оружие для защиты от половцев («хитростями опёрся на коней»), тайно бежал при приближении войск Изяслава Ярославича.

    У Всеслава было 6 сыновей, и некогда единое княжество стало дробиться на уделы. Так появились Минское, Друцкое, Витебское, Логожское княжества. «Рогволожи внуки” продолжали враждовать с внуками Ярослава. В 1118 году Владимир Мономах взял Минск и захватил в плен Глеба Всеславича, который вскоре скончался в киевской темнице. В 1128 году Мстислав Великий организовал поход целой коалиции князей на Полоцк, а в следующем году полоцкие князья отказались принять участие в совместном походе русских князей на половцев — результатом стал кризис династии: 6 князей полоцкой ветви были высланы в 1129 году в Византию, где многие из них скончались. Вероятно, полоцкие князья имели династические связи с Домом Комнинов. Вернулся из Византии внук Всеслава — Рогволод-Василий Борисович, дважды занимавший полоцкий стол и женатый на дочери Изяслава Мстиславича киевского.

    Потомки отдельных линий полоцкой династии княжили в своих небольших уделах вплоть до начала XIV века, в Минске, например, они правили ещё в 1326 году. Вероятно, именно к полоцкой династии можно отнести князей Вячко и Всеволода, занимавших княжеские столы в латгальских городах Кокнесе (Кукенойс) и Ерсике (Герцике), первый погиб при взятии немцами города Юрьева в августе 1224 года. В общерусских делах Изяславичи почти не принимали участия, хотя княжна Любава Васильковна была женой Всеволода Большое Гнездо, а княжна Прасковья (Александра?) Брячиславна — женой Александра Невского.

    Среди женщин полоцкой династии прославилась благочестием и подвижничеством княжна Предслава Святославна (ум. 23.05.1173). Она была дочерью полоцкого князя Святослава-Георгия, внучкой князя Всеслава Брячиславича. В 12-летнем возрасте Предслава против воли родителей отказалась от мирских благ и брачных уз и приняла постриг под именем Евфросинии в обители при Полоцком Софийском соборе, настоятельницей которой была вдова её дяди Романа Всеславича. Преподобная Евфросиния занималась перепиской церковных книг, а вырученные от их продажи деньги раздавала нищим и убогим. Возможно, она участвовала в составлении Полоцкой летописи. В окрестностях Полоцка в конце 1120-х годов основала женский Спасский монастырь, где стала игуменией. Также по её почину в Полоцке возник Богородицкий монастырь, которому она передала в дар икону Богоматери Эфесской, привезённую из Константинополя от византийского императора и патриарха. Позже и сама преподобная княжна в сопровождении брата и двоюродной сестры отправилась в паломничество по святым местам, в Византию и Иерусалим. Евфросиния Полоцкая завершила свой земной путь в Иерусалиме, а впоследствии её честные мощи покоились в дальних пещерах Киево-Печерского монастыря. Почитание благочестивой княжны распространилось по всей России, а прославление преподобной состоялось на церковном соборе 1547 года. В мае 1910 года святые мощи Евфросинии Полоцкой по многочисленным ходатайствам православных были перенесены в полоцкий Спасо-Евфросиниевский монастырь. Историк Н. Д. Тальберг писал: «Крестный ход из матери городов русских вышел 19 апреля. От Киева до Орши мощи перевозились по Днепру, а от Орши до Витебска — пешим путём. По пути стояли тысячи народа с зажжёнными свечами. В Киеве и Полоцке число богомольцев доходило до 20 тысяч человек». В Полоцке мощи встречали и члены Императорского Дома — королева эллинов Ольга Константиновна, её брат великий князь Константин Константинович с сыном князем Игорем Константиновичем и великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Император Николай II обратился к киевскому митрополиту Флавиану с рескриптом, в котором были такие слова: «Свято прошедшая поприще, указанное ей Божественным Промыслом, да пребудет святая княжна для всего белорусского народа навеки яркою путеводительною звездою, указующей правду Православия. Проявившийся же в незабвенные дни перенесения честных мощей её дух благочестия в народе, притекавшем в великом множестве на поклонение преподобной, да послужит в назидание и тем, кто в житейской суете и душевном смятении готов покинуть спасительный путь истинно православной веры».

    В Спасо-Преображенском соборе, построенном при Евфросинии в её обители, хранился напрестольный шестиконечный крест («крест Евфросинии Полоцкой») — прекрасное произведение древнерусского декоративно-прикладного искусства, изготовленный по заказу самой княжны мастером Лазарем Богшей в 1161 году (о чём свидетельствовала надпись на кресте). Начиная с XIII века эта бесценная святыня переходила из рук в руки (находилась в Смоленске, Москве, Полоцке, Могилёве...), пока не исчезла бесследно во время Великой Отечественной войны.

    Исследователи предполагают, что черты полоцкой княжны отразились в образе «дочери царей русийских» — мудрой и образованной красавицы из поэмы «Семь красавиц» (1197 г.) азербайджанского поэта Низами Гянджеви, бывшего современником Евфросинии.

    В XIV веке земли Полоцкого княжества вошли в состав Великого княжества Литовского, и в позднем летописании возникла легенда о происхождении литовской княжеской династии Гедиминовичей от полоцких Рюриковичей, реальных оснований под собой, видимо, не имеющая.

    Здесь уместно прервать наше повествование и бросить взгляд на историю Литовского государства, волею исторических судеб ставшего одним из центров объединения древнерусских земель.

    «Вторая Русь»

    Великое княжество Литовское, Русское и Жемайтское (так официально именовалось это государство в пору его расцвета) сыграло большую роль в истории русских земель. Оно сформировалось на той территории между реками Неман и Западная Двина, где жили древние литовские племена: ятвяги, жемайты (жмудь), аукштайты и другие, исповедовавшие язычество. В начале XIII века литовские земли оказались под угрозой захвата Тевтонским, а затем и Ливонским орденами. Это ускорило процесс создания государства, а главной задачей литовских князей стало сохранение независимости своей страны.

    Литовское государство в первой половине XIII века основал князь Миндовг. Ему подчинялись Восточная Литва и земли современной Западной Белоруссии. Своей столицей Миндовг сделал русский город Новогрудок (Новгородок). Таким образом, уже изначально некоторые русские территории вошли в состав нового государства. Это определило и дальнейшее развитие Литвы: её князья стремились расширить свои владения не только за счёт исконно литовских земель, но и путём присоединения древнерусских княжеств.

    Правление Миндовга было тревожным. Крестоносцы, соседняя Польша, Галицко-Волынское княжество не давали покоя молодому государству. Чтобы укрепить свою власть, Миндовг даже принял католичество и короновался присланной римским папой короной. Но вскоре он вновь вернулся к язычеству. Сложно складывались его отношения и с местной знатью. В результате заговора в 1263 году Миндовг погиб. После его смерти начались междоусобицы, а в конце XIII века литовским князем стал сын князя Будивида Витень. Подлинного же расцвета Литовское государство достигло при брате Витеня — Гедимине (правил в 1316 — 1341 гг.). К этому времени непосредственным соседом Литовского государства на западе стал Ливонский орден — мощная рыцарская организация, проводившая наступление на балтийские и славянские земли. После того как на Ближнем Востоке в 1291 году пал последний опорный пункт крестоносцев — Акра, Прибалтика осталась единственной «базой», откуда можно было продолжать крестовые походы. Поэтому литовские князья на протяжении многих десятилетий были вынуждены воевать с Орденом, охраняя независимость своего государства. Их союзниками в этом зачастую были Польша и Рига. Витень также сражался с немецкими рыцарями, в одном из походов он и погиб. В московском «Сказании о князьях Владимирских», созданном в начале XVI века, сохранилась красочная легенда о том, что Гедимин был конюхом Витеня. И когда литовский князь был якобы убит громом, Гедимин женился на его вдове и таким образом захватил власть в Литве. Конечно, этот рассказ — плод вымысла русского книжника, стремившегося показать происхождение Рюриковичей от рода римского императора Августа, а Гедиминовичей сделать потомками узурпатора, принизив тем самым всю династию литовских князей и польских королей.

    За своё четвертьвековое правление Гедимин расширил пределы своей державы на восток и юг. Власти Литвы подчинились Витебск (на дочери витебского князя женился один из сыновей Гедимина — Ольгерд) и Минск. Спасаясь от ордынских набегов, смоленский князь также признал себя вассалом Гедимина. После того как хан Узбек направил на непокорный город свою рать, литовцы помогли смолянам выстоять, и уж больше Смоленск дань Орде не платил. Союзником Литвы стало и Киевское княжество, и в некоторых западнорусских летописях сохранился даже рассказ о взятии Гедимином Киева. Пытался, правда безуспешно, литовский князь установить контроль и над Волынью. Наконец, и северорусские земли попали в орбиту литовского влияния. Гедимин стал союзником Пскова в его борьбе с Орденом и Новгородом, а новгородцы под давлением литовского правителя отдали Ладогу, Корелу и другие волости в кормление одному из его старших сыновей — Наримунту (поэтому в родовых гербах потомков Наримунта — князей Хованских, Голицыных и Куракиных присутствует и новгородский герб). Мирные отношения установились у Гедимина с Московским княжеством, и в 1333 году его дочь Айгуста стала женой Симеона Гордого. Так началось сплетение двух знаменитых династий — литовских и московских князей.

    Но, конечно, борьба с Орденом была одной из важнейших забот Гедимина. Ради этого он заключил союз с Ригой и с её помощью отправил несколько посланий римскому папе Иоанну XXII, обещая крестить Литву в католичество. При этом Гедимин обвинял крестоносцев в том, что своими жестокими набегами они только отвращают его подданных от христианства. Когда же послы папы приехали в Литву, против крещения выступили и языческая литовская знать, и православные русские жители. Понимая, что сохранить внутреннее единство государства важнее, литовский князь отказался от крещения, придерживаясь абсолютной веротерпимости. После этого Гедимин заключил союз с Польшей, скреплённый браком его дочери Альдоны и сына короля Владислава Локетка — Казимира в 1325 году.

    Ряд удачных походов против крестоносцев завершился победой польско-литовских войск в битве под Пловцами в 1331 году. Но в 1337 году германский император объявил все литовские земли будущими владениями Ордена, и немецкий «натиск на Восток» усилился. В 1341 году в битве с крестоносцами при осаде крепости Баербург Гедимин погиб, убитый выстрелом из огнестрельного оружия, только начавшего входить в употребление. Он оставил своим сыновьям большое государство, и Литва свято хранит память о своём князе, сделавшем столицей Вильно, который и до сих пор украшает башня замка Гедимина.

    Сыновья Гедимина Ольгерд и Кейстут фактически поделили Литовское государство между собой. Ольгерд (по-литовски Альгирдас) родился от второй жены Гедимина русской княжны Ольги, отсюда и его имя, которое значит в переводе «радость Ольги». Начало его деятельности относится к 1318 году, когда он женился на дочери витебского князя Марии Ярославне и стал наследником этой земли. Правление в православном княжестве подготовило Ольгерда к будущему государственному служению в многоконфессиональной и многонациональной державе, научило политике компромиссов, обеспечивавшей единство Литвы. После смерти Гедимина великим литовским князем стал один из младших его сыновей Явнут, Ольгерд же остался князем витебским и, хотя получил ещё Крево, не мог смириться с таким положением. Вместе с братом Кейстутом, князем Трок, Ольгерду удалось свергнуть Явнута с престола, и тот бежал в Москву, где принял православие. Впрочем, через некоторое время Явнут вернулся в Литву, но великокняжеский престол находился в руках Ольгерда, и неудачливому князю пришлось довольствоваться небольшим городом Заславлем. Став великим князем, Ольгерд получил в лице Кейстута верного друга и союзника. Фактически братья разделили управление страной, и если Кейстут, управлявший Жмудью и коренной Литвой, отражал нападения крестоносцев, то на долю Ольгерда выпало восточное направление внешней политики Литвы.

    Начало правления Ольгерда оказалось малоудачным. В 1348 году в битве под рекой Стравой литовское войско было разгромлено орденскими рыцарями. Польские войска заняли Галичскую землю и Брест. Потеряла Литва и сюзеренитет над Смоленским княжеством, отчаянно пытавшимся сохранить свою независимость и от Литвы, и от Москвы. Но постепенно Ольгерд переходит к наступлению на южные русские земли. Этому, конечно, способствовало и временное ослабление положения Москвы среди других русских княжеств после смерти Симеона Гордого и жестокие междоусобицы в Орде. В такой ситуации Ольгерд начал захват русских городов. Его власть распространилась на Ржеву, Мстиславль, Любеч, затем полностью были подчинены Киевское княжество, Чернигов, Новгород-Северский, Переяславль, Брянск. В присоединённых землях Ольгерд раздавал уделы своим сыновьям и племянникам, так, в Киеве стал княжить его сын Владимир, а в Брянске — другой сын, Дмитрий.

    Отпадение многих русских земель из-под власти Орды, лишившейся своих данников, заставило татар предпринять попытку реванша. Но в 1363 году три крупных ордынских отряда были разгромлены литовскими и русскими войсками в сражении у реки Синие Воды. Эта битва почти за 20 лет до сражений на реке Воже и Куликовом поле положила начало освобождению русских земель от ордынской зависимости, и роль Ольгерда в этом процессе была весьма велика. Распространив своё влияние на Волынь и Подолию, Ольгерд расширил границы своих владений далеко на юг и восток, увеличил территорию Великого княжества вдвое и создал большое государство, способное реально противостоять и Орде, и Ордену, и Москве.

    Союзником Ольгерда в Северо-Восточной Руси стала Тверь. С её помощью литовский князь хотел достичь гегемонии во всех русских землях. По просьбе тверского князя Михаила Александровича он трижды пытался взять Москву и во время второго похода, как пишут литовско-белорусские летописи, преломил копьё о московскую стену. Но московский князь Дмитрий Иванович (будущий Донской) выстоял, и Ольгерду пришлось признать наследственные права потомков Калиты на Владимирское великое княжение.

    Жизнь Ольгерда протекала в постоянных войнах с восточными и западными соседями. Древнерусские летописцы писали, что князь воевал не столько числом, сколько уменьем, готовил свои походы втайне, и это часто помогало успеху. В самый разгар очередного витка борьбы с крестоносцами, которые вели постоянные атаки на литовские земли, в мае 1377 года литовский правитель скончался. Его вторая жена Ульяна, тверская княжна, позвала к умирающему мужу печерского архимандрита Давида, и тот крестил Ольгерда в православие с именем Александр. Затем Ольгерд был пострижен с именем Алексей, и тверские летописцы даже сообщают, что его похоронили в православном соборе Вильно. Но на самом деле по литовскому языческому обычаю тело князя было сожжено на костре, а в жертву Перкунасу (Перуну) было принесено 18 боевых коней. Так закончилась жизнь Ольгерда, православного язычника, князя Литвы и Руси.

    Итак, во время правления Ольгерда в состав его державы вошла огромная территория Киевского, Черниговского, Брянского, Новгород-Северского, Переяславского, Волынского княжеств. Таким образом, почти вся Южная и Западная Русь объединилась в рамках Великого княжества Литовского, которое стало называться Великим княжеством Литовским, Русским и Жемайтским (Жмудским).

    В пору наивысшего могущества этого Великого княжества собственно Литва составляла около одной десятой от общей территории. Причём князья династии Гедиминовичей присоединяли русские земли разными способами. Иногда захватывали их, но чаще русские князья добровольно признавали власть литовских правителей. Местное население воспринимало это, как правило, спокойно. В собирании русских княжеств Литвой многие видели даже возрождение Древнерусского государства. А ускоряли этот процесс не только слабость русских княжеств, разорённых ордынскими полчищами, но и желание избавиться от татарской зависимости. Входившие в состав Великого княжества земли больше не платили дань Золотой Орде, а от карательных набегов их защищало теперь молодое и сильное государство. Орда несколько раз пыталась воевать с Литвой, но безуспешно. В сложившемся государстве и большинство населения было русским. Государственным языком считался русский язык западного диалекта, так называемая русская мова. На нём составлялись все официальные документы, велось делопроизводство. На территории Великого княжества действовали законы «Русской Правды», которые потом легли в основу собственно литовского законодательства. Как уже отмечалось, существовала свобода вероисповедания. Часть населения оставалась язычниками, но большинство придерживалось православия. Ольгерд добился образования в своём государстве даже самостоятельной православной митрополии. Значительная часть княжеской администрации состояла из русских. Да и сами князья Гедиминовичи охотно заключали браки с Рюриковичами. Князья-Рюриковичи, чьи владения поглощала Литва, переходили на службу к Гедиминовичам и органично вписывались в высший слой аристократии Великого княжества.

    На его землях произошло формирование и новых восточнославянских народов. В XIV — XV веках древнерусская народность распалась. В Поднепровье, на «украйне» («окраине») Великого княжества, началось образование украинского народа, а севернее, в междуречье Припяти и Западной Двины, на территории «Белой Руси», — белорусского. В то же время на северных и северо-восточных русских землях формировался современный русский народ.

    Однако столь «идиллическое» существование вскоре прекратилось. После смерти Ольгерда началась борьба за престол между разными Гедиминовичами. Наиболее активными были сын Ольгерда — Ягайло и сын Кейстута — Витовт. Кейстут поначалу поддержал Ягайло, однако того беспокоил огромный авторитет Кейстута в Литве. В отличие от своих предшественников, боровшихся с Ордой и освобождавших русские земли от ордынской дани, Ягайло стал союзником ордынских правителей и даже двинулся на помощь Мамаю в 1380 году. Заключил Ягайло и тайный договор с Орденом, направленный против Кейстута. Узнав об этом, в 1381 году Кейстут внезапно напал на Вильно, захватил Ягайло и сам стал великим литовским князем. Свергнутый князь получил в удел Крево и Витебск, но теперь он лишь ждал момента, чтобы отомстить. Обманом заманил он дядю и его сына Витовта в свой лагерь, а затем приказал схватить их и посадить в темницу Кревского замка. Вероятно, по тайному распоряжению Ягайло Кейстут был там задушен, но Витовту удалось бежать. По легенде, его спасла служанка, переодев в своё платье. Семью Витовта разгромили, мать — языческую жрицу Бируту, родом из Жмуди, утопили, обвинив в колдовстве.

    Молодому княжичу не оставалось ничего другого, как только с помощью врагов Ягайло пытаться вернуть свои земли. Несколько раз Витовт, опираясь на поддержку крестоносцев, пытался захватить Вильно, но лишь небольшие успехи сопутствовали ему. Так, во власти Витовта оказались Гродно и Новогрудок.

    Между тем в Литве произошли большие перемены. В 1385 году Ягайло женился на польской королеве Ядвиге, принял католичество и стал польским королём с именем Владислав II. Союз Польши и Литвы скрепила в том же году Кревская уния, заключённая в селении Крево под Вильнюсом. Теперь великий князь литовский становился одновременно и польским королём. Главным условием унии — союза было провозглашение католичества официальной религией Великого княжества. Ягайло провёл христианизацию Литвы и назначил литовским князем своего брата Скиргайло. Но положение в Литве оказалось шатким, против унии выступил Витовт. Его деятельность беспокоила короля, и поэтому вскоре Ягайло решил ради сохранения достигнутого межгосударственного единства попытаться договориться со строптивым кузеном. Вот как словами своего героя Мацько из Богданца описывает этот процесс в романе «Крестоносцы» великий польский писатель Генрик Сенкевич: «На ту пору Витовту воевать уж наскучило, Вильно он всё равно не мог взять, ну, а нашему королю наскучили родные братья с их распутством. Увидел король, что Витовт побойчее и поумнее их, и послал епископа уговорить князя оставить крестоносцев и покориться ему, за что посулил отдать под его власть Литву. Витовт, охотник до всяких перемен, благосклонно выслушал посла. Начались тут пиры да ристалища». А по словам польского хрониста Яна Длугоша, Ягайло был убеждён, что Витовт «способностями превосходит его братьев и лучше всего подходит для трудной задачи управления Литвой».

    В августе 1392 года Витовт заключил с Ягайло союз и стал великим князем литовским. При этом формально сюзереном Литвы оставался Ягайло, но Витовт пользовался большой автономией и начал укреплять своё государство.

    Уния, впрочем, не спасла ни Литву, ни Польшу от агрессии крестоносцев. Орден продолжал своё наступление на польские и литовские земли. 15 июля 1410 года у посёлков Грюнвальд и Танненберг произошла решающая битва между объединённым польско-литовским войском и рыцарями Ордена. Объединённую армию возглавлял сам Ягайло-Владислав. Литовскими силами командовал Витовт. В их состав входили и русские подразделения: два смоленских полка сыграли в Грюнвальдской битве важную роль. Кроме того, союзниками Ягайло выступили татары, а чешский отряд привёл прославленный Ян Жижка. На помощь же Ордену прибыли рыцари со всей Европы. Так что это поистине была битва народов. Сражение при Грюнвальде закончилось разгромом крестоносцев. Орден был вынужден заключить мир, а немецкому «натиску на Восток» пришёл конец.

    Витовт продолжал расширять пределы своего государства. Он сумел установить контроль над Смоленском, а после присоединения Галицкой земли границы его владений достигли Чёрного моря. Теперь его держава охватывала огромную территорию. Почувствовав свою силу, Витовт решил вмешаться и в ордынские дела. Золотая Орда тогда была уже не тем могущественным государством, как прежде. Хан Тохтамыш, в своё время сжёгший Москву, после того, как его войско было разгромлено Тимуром, бежал в Литву к Витовту, и у великого князя возник план вернуть Тохтамыша на престол и таким образом подчинить Орду своему влиянию, а значит, установить контроль и над остальными русскими землями, всё ещё находившимися в зависимости от Орды.

    В 1397 году Витовт приступил к осуществлению своих замыслов. Его первый удар был нанесён по западным улусам татар. Двинув войска за Дон, литовский князь в окрестностях Волги разгромил татарские кочевья и захватил большой полон. Несколько тысяч татар было переселено в Литву, и впоследствии они составили значительную прослойку в составе служилых людей Речи Посполитой. В 1399 году Витовт подготовил второй поход, задействовав все возможные антиордынские силы. Даже Тевтонский орден, в обязанность которого входила борьба с неверными, направил к нему небольшой отряд рыцарей. Среди участников похода был и знаменитый воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, сыгравший большую роль в победе на Куликовом поле. Его, вероятно, направил на помощь к своему тестю московский князь Василий I, женатый на дочери Витовта. После недельного стояния на реке Ворскле 12 августа 1399 года воинство Витовта переправилось на другой берег и начало теснить отряды эмира Едигея. Но главные ордынские силы хана Темир-Кутлука обошли поле битвы и, разгромив отряды Тохтамыша, шедшего вместе с Витовтом, окружили литовское войско. Оно было почти полностью уничтожено, в сражении полегли и многие князья, в том числе Боброк-Волынский, сыновья Ольгерда Андрей полоцкий и Дмитрий брянский, бывший смоленский князь Глеб Святославич и многие другие. Самому Витовту с небольшим отрядом удалось вырваться, и он еле спасся бегством. На время планы храброго сына Кейстута потерпели крах.

    Честолюбивый князь начал подготовку своей коронации в качестве литовского короля. Церемония была назначена на 8 сентября 1430 года в Троках, На неё собралось множество почётных гостей: московский князь Василий II, русский митрополит Фотий, тверской и рязанские князья, ордынские царевичи, послы Византии, валашский господарь, орденские магистры и другие правители. Но из-за активного противодействия польских магнатов, задержавших императорских послов, торжество расстроилось. Так и не став королём Литвы, потрясённый Витовт умер в октябре 1430 года, оставив в народе многочисленные легенды о своей храбрости, щедрости и славе. Все земли Великого княжества Литовского вновь перешли под контроль Польши, а союз двух стран окончательно скрепила Люблинская уния 1569 года. Образовалось единое государство — Речь Посполитая (в переводе на русский язык «республика»: королей в Речи Посполитой выбирала знать).

    Объединение Польши и Литвы изменило положение русских земель в составе новой страны. Теперь государственной религией стало католичество. Православная церковь оказалась в подчинённом положении. Усилилось влияние польской культуры, западноевропейских традиций и порядков. Единым государственным языком сделался польский. На украинские и белорусские земли пришло и крепостное право. Всё это означало наступление новой эпохи в истории народов, живших на территории прежнего Древнерусского государства.

    Обрисовав дальнейшую судьбу многих русских княжеств, вернёмся теперь к тем династиям, которые правили в них.

    Первая галицкая династия

    Следующая ветвь Рюриковичей пошла от второго сына Ярослава Мудрого — Владимира, князя новгородского. Поскольку Владимир умер ещё при жизни отца, его сыновья Ростислав-Михаил и Ярополк оказались на положении изгоев. Ростиславу всё же удалось вокняжиться в далёкой Тмутаракани. В феврале 1067 года он был отравлен византийским наместником Херсонеса на пиру. От брака с дочерью венгерского короля Белы I Ланки у Ростислава осталось несколько детей: Рюрик (ум. в 1092) и Володарь (ум. 19.03.1124) были князьями Перемышля, Василько (ум. 28.02.1124) — князем Теребовля, а дочь стала женой своего двоюродного дяди деятельного изгоя Давыда Игоревича. После смерти Ростилава Ланка вернулась на родину. Последнее упоминание о ней относится к 1097 году, когда она безуспешно пыталась отговорить своего племянника Кальмана от осады её сына Володаря, засевшего в Перемышле, однако к тому времени политическая ситуация и на Руси, и в Венгрии изменилась.

    У князя Василько Ростиславича судьба была печальной. В 1097 года, после Любечского съезда, на котором, казалось, Рюриковичи смогли договориться и установить, наконец, добрые взаимоотношения, Василько был пленён Святополком Изяславичем и Давыдом Игоревичем, по наущению последнего, и затем ослеплён. Жуткое описание этого преступления сохранилось в «Повести временных лет». Вероломство родичей потрясло Владимира Мономаха, сказавшего: «Не бывало ещё в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла”.

    Потомки Володаря и Василько владели Перемышлем и Теребовлем, из забвения этот род вывел сын Володаря — Владимирко (Володимерко), основавший первую галицкую династию Рюриковичей. Владимирко первоначально княжил в Звенигороде (ныне Львовская область) и Белзе, потом после смерти родственников присоединил к своим владениям Перемышль и Галич, который и сделал столицей своих владений. Он принимал деятельное участие в усобной борьбе на Руси в 1140 — 1150-х годах, поддерживая Юрия Долгорукого в борьбе за Киев (младший брат Юрия, рано умерший Роман был женат на сестре Владимирка, а сын Владимирка, Ярослав, в 1150 году женился на дочери Юрия Ольге). Смерть Владимирка в феврале 1153 года была внезапной и таинственной, о ней рассказано в главе, посвящённой Юрию Долгорукому.

    Наследником Владимирка стал его сын Ярослав Осмомысл (ум. 1.10.1187), один из самых видных князей второй половины ХII века. Своё прозвище Осмомысл, что значит «Восьмимысленный», он получил, по-видимому, оттого, что знал восемь языков (хотя есть и другие объяснения: «умён за восьмерых», «осномысл» — «мудрый человек» и т. д.). Галицкие бояре пытались влиять на политику Ярослава. Для давления на князя они использовали его семейное положение. Ещё в молодости Осмомысл женился на дочери Юрия Долгорукого — Ольге. От этого брака он имел нескольких детей, в том числе дочь Евфросинью (традиционно считается, что она была женой князя Игоря Святославича новгород-северского (Ярославна в «Слове о полку Игореве”)) и сына Владимира, князя галицкого (ум. в 1197 г., его образ обессмертил А. П. Бородин в опере «Князь Игорь”). В 1164 году на одной из дочерей Ярослава женился венгерский король Иштван (Стефан) III. Однако вскоре брак был расторгнут, и в 1167 году Иштван женился на дочери австрийского маркграфа Генриха II Язомиргота из династии Бабенбергов — Агнессе (ум. в 1182). Византии не нужен был союз двух таких мощных соседей: Венгрии и Галича.

    Но помимо законной жены у галицкого князя была и любовница — Настасья, от которой тоже был сын — Олег. И именно Олега Ярослав хотел сделать своим наследникам. Узнав о том, что муж хочет разойтись с нею и отправить её в монастырь, Ольга с Владимиром в 1171 году бежала в Польшу. Возмущённые галицкие бояре (развод с сестрой Андрея Боголюбского мог привести к нежелательным для Галича последствиям) сожгли на костре Настасью, перебили её родственников, а самого Осмомысла вместе с сыном Олегом посадили под арест. Только после этого Ярослав примирился с вернувшейся Ольгой, да и то ненадолго, потом она всё равно уехала во Владимирскую Русь, где приняла монашеский постриг. Но вскоре он сумел победить бояр и добиться полной самостоятельности.

    Ярослав пользовался большим авторитетом среди других русских князей. На Руси он был известен как славный и могущественный правитель. Автор «Слова о полку Игореве» так писал о нём: «Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко сидишь ты на своём златокованом престоле, подперев горы Венгерские своими железными полками, заступив королю путь, затворив Дунаю ворота...» Конечно, эта характеристика несколько преувеличена — границы Галицкого княжества до Дуная не доходили, а полководческими способностями князь не блистал, тем не менее он время от времени вмешивался и в южнорусские дела, в частности поддержал киевских князей в их походе на половцев летом 1184 года.

    В 1164 году при дворе Осмомысла появился бежавший из Константинополя византийский царевич Андроник Комнин. Ярослав принял его с распростёртыми объятиями и настолько с ним сдружился, что вместе они и охотились, и пировали. Когда Андроник вернулся на родину и в 1183 году стал императором Византии (Андроник I, погиб в 1185 г.), то в своём новом дворце приказал расписать стены сценами охоты на зайцев, оленей, диких кабанов и зубров. Зубр напоминал василевсу о днях его молодости, проведённых на Галичине.

    Умирая, Ярослав назначил своим наследником внебрачного сына Олега и добился от бояр клятвы верности будущему князю. Но после смерти Ярослава бояре опять начали бесчинствовать. Они изгнали Олега, а потом не ужились и с его братом Владимиром. Ещё при жизни отца Владимир познал тяготы изгнания. В 1184 году он просил убежища у многих русских князей, но все ему отказали — ссориться с Осмомыслом никто не хотел. Только шурин Владимира князь Игорь Святославич новгород-северский принял своего опального родственника. Поэтому и находился Владимир в его владениях во время похода Игоря на половцев в 1185 году, потому и «попал» в качестве действующего лица в оперу Бородина. Только с помощью Игоря отец и сын примирились.

    В семейном плане Владимир был подобен отцу: он был женат на княжне Болеславе Святославне из династии черниговских Рюриковичей — Ольговичей, а потом на какой-то попадье, которую он отбил у мужа и от которой родились сыновья Василько и Иван, очевидно, последние представители этой галичской династии. Попадья стала последней каплей в недовольстве бояр своим князем, гулякой и пьяницей. Бояре прогнали Владимира, Галич захватил венгерский король, а незадачливый князь был посажен королём в темницу. Но в 1190 году Владимир бежал из тюрьмы обычным в таких случаях способом. Он спустился вниз по связанным кускам разрезанного им шатра. С помощью польских войск сын Ярослава вновь занял галичский стол, где княжил до смерти. Однако в конце XII века Галич перешёл в руки волынского князя Романа Мстиславича, потомка Изяслава Мстиславича киевского. Существует гипотеза, что именно Владимир Ярославич мог быть автором «Слова о полку Игореве».

    Другая ветвь того же галичского рода Владимировичей так и осталась на положении изгоев. Князь Иван Ростиславич Берладник (получил своё прозвище по области Берладь в бассейне одноимённой реки — современная румынская река Бырлад), двоюродный брат Ярослава Осмомысла, безуспешно пытался закрепиться в Звенигороде и Галиче, пиратствовал на Нижнем Дунае и служил различным князьям, в том числе и Юрию Долгорукому. Впоследствии Берладник оказался в Византии и был отравлен греками в Фессалониках в 1161 году, вероятно, по просьбе Ярослава Осмомысла. Его сын Ростислав тоже находился в положении изгоя. Он был приглашён галичанами на княжение, но в бою у города ранен венграми, которые затем умертвили его, приложив к ранам «смертное зелье”.

    Так пресеклась династия галицких князей.

    Турово-Пинская династия

    Следующая ветвь Рюриковичей, потомки Изяслава Ярославича, владела Туровом, а затем и Пинском. Наиболее известным деятелем этого рода был уже упоминавшийся Святополк II Изяславич. Его потомки сошли с политической арены к концу XIII века. Туров они потеряли ещё к середине XII века, а последний самостоятельный пинский князь известен в 1292 году. В начале XIV века Пинское княжество было присоединено Гедимином к Великому княжеству Литовскому. Вероятно, один из потомков турово-пинской династии — Александр, князь дубровицкий, погиб в битве на Калке в 1223 году. По родословным преданиям, именно от Изяславичей произошли роды князей Святополк-Четвертинских и Святополк-Мирских.

    Князья Святополк-Четвертинские.

    Свою фамилию князья Святополк-Четвертинские (называемые также и просто князьями Четвертинскими) получили от названия местечка Четвертни на реке Стыри (до 1917 года находилось на территории Волынской губернии), которое являлось их родовым владением. Впоследствии род разделился на несколько ветвей. В конце XVII века большинство князей Святополк-Четвертинских перешло из православия в католичество. Из представителей старшей ветви рода следует назвать князя Григория Захарьевича старшего (ум. в 1690). В монашестве Гедеон, он был православным епископом Острожским и Луцким, а затем митрополитом Киевским. В качестве главы киевской митрополии Гедеон вышел из подчинения Константинопольскому патриархату и заявил о переходе в юрисдикцию Русской православной церкви. Он прославился благочестием и праведной жизнью. Похоронен в Киево-Печерской лавре. «Родной племянник его, — писал в середине XIX века известный генеалог князь П. В. Долгоруков, — князь Юрий Андреевич обручён был, в 1687 г., с дочерью в то время богатого и могущественного гетмана малороссийского Ивана Самойловича; чрез несколько недель после обручения Самойлович был сослан в Сибирь, и всё имение его описано в казну. Новый гетман Малороссии Мазепа, личный враг Самойловича, тщетно убеждал князя Юрия покинуть невесту; благородный Четвертинский не захотел изменить данному слову; обвенчался с ней и принуждён был несколько времени скрываться с женою своею от злобы Мазепиной. Доныне ещё указывают, по преданию, на место, служившее убежищем юной чете, близ села Дунайца, в глубоком лесном овраге, именуемом Должик». От этого брака родился сын Василий, который принял монашеский постриг с именем Вассиана. С его смертью угасла старшая ветвь рода князей Святополк-Четвертинских.

    Из представителей младших ветвей известны следующие. Князь Борис Антонович (1780 — 1866) — крестник Екатерины Великой, окончил кадетский корпус, служил в лейб-гвардии Преображенском полку, принимал участие в войнах с Наполеоном, с 1835 года шталмейстер, имел гражданский чин действительного статского советника. Его потомки были православными. Сестра Бориса Антоновича — Мария Антоновна (1779 — 1854, замужем за обер-егермейстером Дмитрием Львовичем Нарышкиным) была возлюбленной императора Александра I. От него она родила дочь Софью (1807 — 1824), скончавшуюся накануне свадьбы с графом Андреем Павловичем Шуваловым.

    Католик князь Северин (Северин-Франциск-Каликст) Владимирович (1873 — 1946) окончил агрономическое отделение Политехнического института в Риге, был одним из крупных землевладельцев, членом I Государственной думы. Род князей Святополк-Четвертинских продолжается до сих пор.

    Князья Святополк-Мирские.

    По всей видимости, родственниками князей Святополк-Четвертинских следует считать и князей Святополк-Мирских. Впрочем, об их происхождении существует различные мнения. Официально в княжеском достоинстве Святополк-Мирские были утверждены только в 1861 году. Своим родовым гнездом эта фамилия считала белорусский замок Мир. Князь Дмитрий Иванович (1825 — 1899) служил на Кавказе, был начальником Терской области, кутаисским генерал-губернатором, затем помощником наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича. Во время войны с Турцией 1877 — 1878 годов сражался на Кавказском фронте. Именно ему Россия обязана взятием турецкой крепости Карс в 1877 году. Дмитрий Иванович дослужился до чинов генерала от инфантерии и генерал-адъютанта, в 1880 году стал членом Государственного Совета. Его брат Николай Иванович (1833 — 1898) окончил Пажеский корпус, также служил на Кавказе, во время русско-турецкой войны командовал пехотной дивизией, с 1881 года — наказной атаман Войска Донского, член Государственного Совета (с 1898 г.), генерал-адъютант, генерал от кавалерии.

    Сын князя Дмитрия Ивановича (от брака с княжной С. Я. Орбелиани) — Пётр Дмитриевич (1857 — 1914) окончил Пажеский корпус (1875) и Николаевскую Академию Генштаба (1881), служил на Кавказе во время войны 1877 — 1878 годов, с 1895 года пензенский, а с 1897-го — екатеринбургский губернатор, в 1900 — 1902 годах товарищ министра внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенант (1901), в 1902 — 1904 годах — виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор, генерал-адъютант (1904). В августе 1904 года кн. П. Д. Святополк-Мирский был назначен министром внутренних дел, на место убитого террористами В. К. фон Плеве. Его имя связывалось с либеральным курсом. Князь выступил с проектом реформ, предполагавшим включение в Государственный совет выборных представителей от городских дум и земств. В консервативных кругах новому министру дали кличку «Святополк Окаянный». В январе 1905 году, в огне начавшихся беспорядков, князь был уволен в отставку. Последние годы жизни провёл в Петербурге. В 1913 году получил чин генерала от кавалерии. От брака с графиней Е. А. Бобринской кн. П. Д. Святополк-Мирский имел нескольких детей.

    Судьба его старшего сына Дмитрия Петровича (1890 — 1939) сложилась трагически. Офицер белой армии, он покинул свою родину. В эмиграции прославился как видный литературовед, преподавал русскую литературу в Лондонском университете, издал книги «Современная русская литература» и «История русской литературы». В начале 1930-х годов Дмитрий Петрович вступил в коммунистическую партию Великобритании, а в 1932 году вернулся в СССР. Впоследствии он был репрессирован и умер в лагере под Магаданом.

    Потомки князя Николая Ивановича Святополк-Мирского продолжают этот род и в настоящее время.

    Черниговский княжеский Дом

    Потомки Святослава Ярославича наряду с Мономашичами играли активную роль в политической жизни удельной Руси. У Святослава было несколько сыновей: Глеб (убит в Заволочье 30.05.1078), князь тмутараканский и новгородский; Олег-Михаил (ум. 1.08.1115), князь тмутараканский и черниговский; Роман Красный (убит половцами 2.08.1079), князь тмутараканский; Давыд (ум. в 1123), князь новгородский, смоленский, а затем черниговский; Ярослав-Панкратий (ум. в 1129), князь муромский. Вся семья Святослава: сам князь, его вторая жена и шестеро сыновей изображены на миниатюре из знаменитого «Изборника Святослава” 1073 года.

    Князь Глеб Святославич, княживший некоторое время в Тмутаракани, оставил по себе память знаменитой надписью, выбитой на камне («Тмутараканский камень», ныне хранится в собрании Эрмитажа), из которой следует, что в 1068 году он «мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева», то есть до Керчи. Ширина Керченского пролива оказалась равной 14 тысячам сажен. Эта надпись является одним из древнейших памятников русской эпиграфики.

    Князь Олег Святославич — один из наиболее активных князей второй половины XI века. Долгое время он был князем-изгоем, мыкался в Тмутаракани, откуда безуспешно пытался овладеть Черниговом (именно из-за него и его двоюродного брата Бориса Вячеславича произошла битва на Нежатиной Ниве в октябре 1078 года, когда погибли и Борис, и киевский князь Изяслав Ярославич). Потом в Тмутаракани Олега пленили хазары. Они отправили его в Византию, где князь жил в ссылке на острове Родос в течение нескольких лет, но в 1083 году вернулся в Тмутаракань с новой женой — византийской аристократкой Феофано Музалон (позднее, вторым браком Олег женился на дочери половецкого хана Осулука). Только в 1094 году с помощью половцев ему удалось наконец вокняжиться в Чернигове. Но на этом он не успокоился и ещё несколько лет нарушал покой на Руси. Чернигов стал наследственным владением его потомков. В «Слове о полку Игореве” Олег назван «Гориславичем” — якобы за то, что в своей борьбе за власть опирался на половцев, «наводил поганых на Русь”. Прозвание «Гориславич” стойко закрепилось за Олегом в исторической литературе и, думается, его объяснение несправедливо, поскольку он действовал, как и почти все русские князья того времени в борьбе за свои законные права. Существует и иное объяснение прозвища «Гориславич» — не от «горя» («гореславич), а от «гореть» (в этом случае получается, что Гориславич — «горящий славой», и такой эпитет в «Слове о полку Игореве» вовсе не выглядит отрицательным).

    Потомство малопримечательного Давыда Святославича пресеклось на его внуках, из сыновей этого князя наиболее известны: Святослав (Святоша)-Николай, князь луцкий, отрёкся от престола и последние 40 лет жизни был иноком Киево-Печерского монастыря, канонизирован Русской православной церковью; и Изяслав (убит 6.03.1161 в битве с Ростиславом Мстиславичем), князь новгород-северский, черниговский, он даже трижды занимал киевский стол, действуя при поддержке половцев (его женой была, вероятно, половчанка). Потомство Олега и Ярослава Святославичей было большим.

    Из сыновей Олега Святославича наиболее интересны Всеволод II, Святослав-Николай (ум. 15.02.1164) и Игорь. О первом и третьем уже говорилось выше в связи с борьбой за киевский стол, Святослав же сменил несколько княжений, в том числе новгород-северское и черниговское, и в середине XII века выступал союзником Юрия Долгорукого. Именно его встречал Юрий в Москве 4 апреля 1147 года в первый день исторического существования города. Святослав был женат первым браком на дочери половецкого хана Аепы Гиргенева, а вторым — на дочери новгородского посадника. Этот брак вызвал неудовольствие архиепископа, считавшего его «недостойным» князя (неравным), поэтому Святославу пришлось венчаться «своими попы».

    Его старший сын — князь новгород-северский Олег Святославич (ум. 16.01.1180) в 1150 году женился на дочери Юрия Долгорукого Елене, затем, в 1164 году, на дочери Ростислава Мстиславича Агафье, а третьим браком — на дочери князя Андрея Владимировича Доброго, брата Юрия Долгорукого. Его потомки занимали княжеские столы в Курске и Рыльске.

    Другой сын Святослава Ольговича — известный Игорь (Георгий) Святославич (2.04.1151 — 1201), князь новгород-северский, путивльский и затем черниговский, совершивший в 1185 году поход на половцев, герой «Слова о полку Игореве”. От брака с Ярославной он имел шесть сыновей, один из которых Владимир (Антоний) женился на дочери хана Кончака. Сыновья Игоря выступали претендентами на галичский стол. Их постигла печальная судьба: в 1211 году галичане повесили Владимира, Романа, Ростислава, Святослава Игоревичей и Кончаковну по приказу венгерского короля Эндре II, захватившего город и поддерживавшего законного галицкого наследника Даниила Романовича.

    Дочь Святослава Игоревича — Агафья была женой князя мазовецкого Конрада I из династии Пястов. От этого брака пошла династия князей Мазовецких, одна из княжон в 1412 году вышла замуж за австрийского герцога Эрнста I Габсбурга. От этого брака родился император Германии Фридрих III, отец великого Максимилиана I Габсбурга. Потомки Максимилиана были австрийской императорской династией и испанской королевской династией. К Австрийскому Дому принадлежали: императрица Мария-Терезия, её дочь Мария-Антуанетта (жена французского короля Луи XVI, казнённая якобинцами), император Франц-Иосиф I. Австрийский Дом был свергнут в результате революции 1918 года. В настоящее время его возглавляет Отто фон Габсбург, известный общественный деятель современной Европы. Испанские Габсбурги правили вплоть до 1700 года. Из этого рода наиболее известны император Карл V, создавший «империю, в которой никогда не заходило солнце”, Филипп II, Непобедимая Армада которого была разгромлена англичанами, Анна Австрийская (мать французского короля Луи XIV — Короля-Солнце). Через Анну Австрийскую потомками испанских Габсбургов были и французские короли Луи XIV, Луи ХV, казнённый Луи ХVI, Луи-Филипп («король-груша”), и испанские Бурбоны, которые в лице короля Хуана-Карлоса до сих пор правят в Испании.

    Наконец, третий сын Святослава Ольговича Всеволод (ум. в мае 1196), князь трубчёвский и курский, — это знаменитый Всеволод «Буй-Тур” «Слова…”. Он был женат на внучке Юрия Долгорукого — Ольге Глебовне. Его сын Святослав также являлся князем Трубчёвска.

    Обширным было потомство Всеволода II. Его старший сын Святослав (Михаил) (ум. 25.07.1194) трижды занимал киевский стол (последний раз с 1181 года), он также упомянут в «Слове о полку Игореве” как Святослав киевский. О нём уже говорилось в разделе, посвящённом киевскому княжеству. Из его сыновей выделяется черниговский князь Всеволод (Даниил) Чермный (то есть Красный, ум. в 1212), который несколько раз был князем киевским, а его сын Михаил Всеволодович, князь черниговский и киевский, женатый на сестре Даниила Галицкого Феофании, мученически погиб в Орде 20 сентября 1246 года вместе с боярином Фёдором, отказавшись выполнить монгольские языческие обряды — пройти между зажжёнными кострами и поклониться идолам. Михаил черниговский причислен к лику святых Русской православной церкви.

    От сыновей Михаила черниговского — третьего, Семёна, князя глуховского и новосильского, четвёртого, Мстислава, князя карачевского, и пятого, Юрия, князя торусского и оболенского, пошли многочисленные дворянские роды князей Белёвских, Воротынских, Одоевских (а также князей Одоевских-Масловых), Мосальских (с их ветвями — князей Кольцовых-Мосальских, Литвиновых-Мосальских, Клубковых-Мосальских, Мосальских-Корецких и дворян Мосальских-Рачко), Хотетовских, дворян Бунаковых, князей Огинских, Пузын, дворян Сатиных, князей Горчаковых, Елецких, Звенигородских (с их ветвями князей Звенигородских-Спячих, Рюминых, Барашевых, Шистовых, Звенцовых, Токмаковых и Ноздреватых), Болховских, Мезецких, Волконских, Барятинских, Мышецких, Оболенских (с их ветвями — князей Курлятевых, Ноготковых, Стригиных, Ярославовых, Нагоевых, Телепневых, Турениных, Репниных, Пенинских, Горенских, Тюфякиных, Щепиных, Золотых, Серебряных, Лыковых и Кашиных-Оболенских, а также князей Оболенских-Нелединских-Мелецких), Долгоруковых (а также светлейших князей Юрьевских), Щербатовых и Тростенских.

    Это первый большой Дом потомков Рюриковичей. Однако старшей его ветвью были угасшие князья Осовицкие, потомки второго сына Михаила черниговского — брянского князя Романа (старший сын Михаила Ростислав перебрался в Венгрию, где и осталось его потомство).

    Князья Белёвские.

    Род князей Белёвских (город Белёв на реке Оке) пресекся в середине XVI века. Последний представитель этого рода князь Иван Иванович Белёвский был в 1558 году сослан по приказу Ивана Грозного в Вологду, где и скончался. Вотчины князей Белёвских перешли во владение московского царя.

    Князья Воротынские.

    Представители рода князей Воротынских (город Воротынск на реке Оке близ Калуги) оставили по себе память на военном поприще. Князь Михаил Иванович Воротынский, боярин и воевода, прославился участием во взятии Казани в 1552 году. Тогда он сражался в большом полку и его воины захватили Арскую башню и проникли в крепость. Но Иван Грозный отложил штурм. Именно Воротынский руководил закладкой взрывчатки в подкопы под казанскую стену, а потом во главе большого полка двинулся на штурм татарской столицы. В 1572 году он возглавил русские войска, отразившие набег крымского хана Девлет-Гирея на Москву. Воротынский разбил крымцев в сражении при Молодях под Серпуховом и таким образом спас столицу от разорения. Князь Михаил Иванович считается и одним из основателей станичной и сторожевой, то есть, по сути дела, пограничной службы в России. Он оберегал южные рубежи государства от крымских набегов, а в 1571 году по его инициативе приняли первый устав пограничной службы — «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе». Несмотря на все заслуги, в 1573 году Михаил Иванович по доносу своего беглого слуги был обвинён в чародействе. Его подвергли жутким пыткам: несчастного воеводу положили между двумя горящими кострами, а царь самолично подгребал под его тело угли. Искалеченного, еле живого Воротынского отправили в ссылку на Белоозеро. По дороге отважный герой, не вынеся мучений, скончался, в чём-то повторив судьбу своего отца, погибшего в ссылке.

    Сын Михаила Ивановича — боярин князь Иван Михайлович (ум. в иноках схимником Ионой в 1627) принимал активное участие в событиях Смутного времени, будучи одним из членов Семибоярщины. Вторым браком он был женат на княжне Марии Петровне Буйносовой-Ростовской (ум. в 1628) и таким образом доводился свойственником царю Василию Шуйскому (вторая жена царя — княжна Екатерина Петровна Буйносова-Ростовская, родная сестра Марии). Несмотря на это Воротынский принял участие в заговоре и низложении царя Василия.

    Правнук Ивана Михайловича — князь Михаил Иванович, стольник, с 1664 года ближний боярин, скончался в конце 1670-х годов. С его смертью род князей Воротынских пресёкся.

    Князья Одоевские.

    Значительно дольше продолжался род князей Одоевских. Их фамилия восходит к названию города Одоев, которым они владели до середины XVI века (последняя доля в этом княжестве принадлежала князю Никите Романовичу Одоевскому). Из Одоевских получили известность следующие лица.

    Княжна Евдокия Романовна с 1558 года была второй женой старицкого князя Владимира Андреевича, двоюродного брата Ивана Грозного, и дальней родственницей князя А. М. Курбского. Осенью 1569 года царь Иван расправился со своими родичами: по его приказу Владимир Андреевич выпил яд, тогда же погибли и Евдокия Романовна, и малолетние дети от этого брака. Брат Евдокии — князь Никита Романович, один из крупнейших землевладельцев XVI века, сохранявший и при Иване Грозном свои одоевские владения, впоследствии стал одним из ведущих опричных бояр, а закончил свой путь на плахе, умученный одновременно с князем Михаилом Ивановичем Воротынским.

    Его внук князь Никита Иванович Одоевский (ум. в 1689) был видным государственным деятелем XVII века. Ближний боярин и воевода, посол в Речи Посполитой, наместник астраханский и владимирский, он (в разное время) возглавлял важнейшие приказы Московского государства: Сибирский, Казанского дворца, Большой Казны (своего рода министерство финансов), Рейтарский, Иноземный, Аптекарский, руководил внешней политикой России в конце 1670 — начале 1680-х годов. Он также являлся председателем комиссии по составлению нового Уложения — свода законов, принятого Земским собором в 1649 году. Как старейший из бояр, поставил свою подпись под соборным постановлением об отмене местничества в 1682 году. В последние годы его жизни рядом с ним в Боярской думе заседали его сын Яков Никитич и внуки Юрий Михайлович и Василий Фёдорович. Князь Яков Никитич (умер в 1697) управлял приказом Казанского дворца во время знаменитого бунта Степана Разина.

    На княжне Варваре Ивановне Одоевской (1758? — 1844) женился граф Сергей Степанович Ланской (1787 — 1862), действительный тайный советник, сенатор, обер-камергер, министр внутренних дел (1855 — 1861).

    Князь Александр Иванович Одоевский (1802 — 1839), корнет лейб-гвардии Конного полка, поэт и декабрист. Член Северного общества и участник восстания на Сенатской площади, он после его подавления добровольно явился к петербургскому обер-полицмейстеру. Осуждён по IV разряду и приговорён к каторжным работам, сослан в Сибирь, позднее переведён на Кавказ. Ему принадлежит крылатая фраза (из ответа на «Послание в Сибирь» Пушкина): «Из искры возгорится пламя» («Наш скорбный труд не пропадёт; из искры возгорится пламя и просвещённый наш народ сберётся под святое знамя»), которая много позже стала девизом ленинской газеты «Искра».

    Двоюродный брат Александра Ивановича — Владимир Фёдорович (1804 — 1869), тайный советник, сенатор, получил известность как писатель (вспомним прекрасную сказку «Городок в табакерке»), журналист, философ, композитор и музыкальный критик. Некоторое время являлся соредактором пушкинского «Современника», служил помощником директора Императорской Публичной библиотеки в Петербурге, директором Румянцевского музея. Именно ему во многом обязана своим успехом постановка оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя». Он также собирал народные песни, считается одним из первых русских фольклористов. Его фраза из некролога Пушкину — «Солнце русской поэзии закатилось» — обрела бессмертие. Владимир Фёдорович был последним представителем рода князей Одоевских. После его кончины эта фамилия прекратила своё существование. Но в 1878 году двоюродному племяннику Владимира Фёдоровича — ротмистру Николаю Николаевичу Маслову (мать которого, Софья Ивановна, происходила из рода князей Одоевских) были пожалованы фамилия и титул князя Одоевского-Маслова с правом передачи в потомстве старшему в роде.

    Князья Мосальские.

    Князья Мосальские (также Масальские, фамилия происходит от названия города Мосальска) сначала служили в Великом княжестве Литовском, а с начала XVI века отдельные ветви рода переходили на службу в Москву (хотя часть так и осталась служить в Литве, а позднее в Речи Посполитой).

    Боярин князь Василий Михайлович Мосальский-Рубец (умер в 1611) в 1601 году основал сибирский город Мангазею, ставший опорным пунктом продвижения русских в Сибирь. Затем он принял участие в убийстве царя Фёдора Борисовича — сына Бориса Годунова, был советником и дворецким Лжедмитрия I, затем сторонником Лжедмитрия II. В 1610 году в составе посольства отправился к польскому королю Сигизмунду III просить его сына Владислава на русский престол. В Речи Посполитой он и скончался.

    Одна из ветвей князей Мосальских княжеский титул утеряла. Даниил Афанасьевич (1739 — 1832) окончил Морской кадетский корпус в Петербурге, прославился как искусный корабельный мастер, первым в России применил металлическую обшивку для подводной части корпуса судна, построил несколько кораблей, дослужился до чина действительного статского советника. Его потомки служили в армии и на флоте. В 1862 году им было возвращено княжеское достоинство.

    Князь Николай Фёдорович Мосальский (1812 — 1880), генерал-адъютант, генерал от артиллерии, был женат на Софье Владимировне Мезенцовой, правнучке А. В. Суворова (сестре шефа жандармов Н. В. Мезенцова).

    Женой генерал-лейтенанта князя Александра Александровича Кольцова-Мосальского (1826 — 1875), происходившего из другой ветви рода, была княжна Елена Михайловна Гика (1828 — 1888), племянница молдавского господаря. Под пседонимом «графиня Дора д’Истрия» своими произведениями она приобрела известность в европейской литературе.

    Князья Огинские и Пузыны.

    Род князей Огинских обосновался в Речи Посполитой. Огинские служили польским королям. Наиболее известным их представителем был князь Михал-Клеофас Огинский (1765 — 1833), которого в России называли Михаилом Андреевичем. Участник восстания Т. Костюшко, после подавления которого бежал за рубеж. Жил в Константинополе и Париже, во времена Директории безуспешно пытался заручиться поддержкой Франции в деле восстановления независимой Польши. Наконец, разуверившись в возможности возрождения Польши, Огинский приехал в Россию, где в 1810 году стал сенатором и тайным советником. Здесь он вошёл в круг ближайших доверенных лиц Александра I и даже выдвинул проект воссоздания Великого княжества Литовского в составе России, не получивший, однако, одобрения. После 1815 года Огинский переселился во Флоренцию, где и умер. Значительно больше, чем политический деятель, он прославился как талантливый композитор. Ему принадлежат опера «Бонапарт в Каире», мазурки, вальсы, романсы, песни и свыше двадцати полонезов, из которых самым знаменитым является полонез «Прощание с Родиной» («Полонез Огинского»).

    Польским королям служили и князья Пузыны.

    Дворяне Сатины. Из истории дворян Сатиных можно упомянуть тот факт, что на Анастасии Захаровне Сатиной был женат Алексей Фёдорович Адашев (ум. в 1561), ближайший сподвижник Ивана Грозного в первые годы его царствования, стоявший во главе так называемой «Избранной Рады».

    Князья Горчаковы.

    Яркий след в русской истории оставили князья Горчаковы. Князья Алексей (1769 — 1817) и Андрей (1779 — 1855) Ивановичи по матери приходились племянниками А. В. Суворову (это сыновья князя Ивана Романовича Горчакова и Анны Васильевны Суворовой). Оба поступили на военную службу и оба дослужились до чина генерала от инфантерии. Алексей Иванович участвовал в русско-шведской (1788 — 1790), русско-турецкой (1787 — 1791) войнах и в Швейцарском походе Суворова. Именно он доставил великому полководцу фельдмаршальский жезл в 1794 году после взятия Варшавы. С 1812 по 1815 год Алексей Иванович руководил министерством военно-сухопутных сил, заменив на этом посту М. Б. Барклая-де-Толли. Его брат Андрей перед началом Бородинского сражения возглавлял русские войска, оборонявшие Шевардинский редут. Он проявил немалую храбрость и военную смекалку. Стремясь остановить накатывавшиеся на редут волны неприятельских сил, князь Горчаков, «пользуясь темнотою ночи, приказывает батальону Одесского пехотного полка ударить поход и кричать — ура!, не трогаясь с места, ни под каким предлогом не завязывать дела... Французы... приостанавливаются, не зная, откуда эти крики... Колебание неприятеля ещё более продолжается от неподвижности батальона, которому воспрещено трогаться с места. Горчаков только того и желал: он остановил неприятеля сколько нужно, чтобы дать время кирасирам подоспеть!!» Этот подвиг — один из примечательных эпизодов Бородинского боя. Во время атаки французов на батарею Раевского Горчаков получил ранение. Отличился он и в кампанию 1813 года, героически сражаясь в «битве народов» при Лейпциге.

    Сестра братьев Горчаковых, племянница А. В. Суворова княжна Аграфена Ивановна (1768 — 1843) в 1789 году вышла замуж за Дмитрия Ивановича Хвостова (1757 — 1835). Состоявший на государственной службе Дмитрий Иванович достиг звания сенатора и чина действительного тайного советника, некоторое время он был даже обер-прокурором Святейшего Синода. Благодаря родству с Суворовым, Хвостов получил от сардинского короля титул графа, которым очень гордился. Но своим истинным призванием он считал поэтическое творчество. Его неуклюжие стихи в начале XIX века выглядели сплошным анахронизмом, и вся литературная молодёжь посмеивалась над его рифмоплётством. Граф тем не менее считал себя продолжателем Сумарокова и сочинил множество разнообразных поэтических творений: от торжественных од до бесхитростных басен. Произведения Хвостова подвергались современниками язвительному осмеянию и за свои откровенные нелепости, типа «зубастых голубей», служили неисчерпаемым источником пародий (среди их авторов можно назвать И. А. Крылова и князя П. А. Вяземского), а само имя поэта сделалось символом бездарного графомана. С такой нелецеприятной характеристикой и остался граф Хвостов в истории русской литературы. И только в последние годы исследователи вновь обратились к его сочинениям как к интересному факту литературной жизни той далёкой эпохи — «золотого века» русской поэзии. Супругу в своих стихотворениях Дмитрий Иванович высокопарно, как и подобает истинному пииту, именовал Темирой.

    Князь Пётр Дмитриевич Горчаков (1789 — 1868) — генерал от инфантерии, участник нескольких войн, в том числе кавказской, генерал-губернатор Западной Сибири. Его брат князь Михаил Дмитриевич (1793 — 1861), генерал от артиллерии, генерал-адъютант, сенатор, также принимал участие во многих войнах России начала XIX века, сражаясь под Бородином, Дрезденом, Лейпцигом... В Крымскую войну командовал войсками на Дунае, затем был назначен главнокомандующим военно-сухопутными и морскими силами в Крыму (февраль 1855 г.). Здесь он руководил обороной Севастополя на завершающем её этапе, но проявил себя нерешительным военачальником. По его приказу южная часть города была оставлена. С 1856 года занимал должность императорского наместника в Царстве Польском.

    В течение четверти века (1856 — 1882) внешней политикой России руководил князь Александр Михайлович Горчаков (1798 — 1883). Лицеист пушкинского выпуска (закончил лицей с золотой медалью), он всю свою жизнь посвятил дипломатической деятельности. В 1867 году достиг высшего чина Российской Империи — канцлера, а в 1871 году получил титул светлейшего князя. Александр Михайлович добился отмены ограничительных статей Парижского мирного договора 1856 года, значительно ущемлявшие интересы России на Чёрном море. Он много сделал для создания «Союза трёх императоров» — России, Австро-Венгрии и Германии. Обеспечил нейтралитет европейских стран во время русско-турецкой войны за освобождение Болгарии. Руководил русской делегацией на Берлинском конгрессе в 1878 году.

    Дочь Михаила Дмитриевича — княжна Наталия Михайловна Горчакова (1827 — 1889) была замужем за обер-камергером, генералом от артиллерии Аркадием Дмитриевичем Столыпиным (1821 — 1899). Она — мать известного реформатора, председателя Совета Министров и министра внутренних дел (с 1906), гофмейстера Петра Аркадьевича Столыпина (1862 — 1911).

    Князья Елецкие.

    Родоначальник князей Елецких — князь Фёдор Иванович принял участие в Куликовской битве. Позднее, когда войска Тимура захватили и сожгли Елец, Фёдор Иванович попал в плен. Его потомки в XVI — XVII веках служили воеводами, царскими наместниками и стольниками. Некоторую известность этой фамилии принесло то, что её использовал П. И. Чайковский для одного из персонажей своей оперы «Пиковая дама» (в самой повести Пушкина эта фамилия лишь вскользь упомянута).

    Князья Звенигородские.

    Князья Звенигородские разделились на несколько ветвей, большинство из которых пресеклось ещё в допетровской Руси. Звенигородские, так же как князья Елецкие и князья Болховские, служили воеводами, наместничали в разных городах, были стольниками, а кое-кто из них достиг даже чина окольничего. Кажется, последним князем Звенигородским был Андрей Владимирович (1878 — 1961) — поэт и литературовед, автор нескольких сборников стихов и ряда исследовательских работ.

    Князья Волконские.

    Значительно большую известность приобрёл в русской истории род князей Волконских (их фамилия происходит от названия реки Волхонки, на которой находились их родовые владения). В начале XV века князья Волконские разделились на несколько ветвей. К старшей ветви рода принадлежал князь Пётр Михайлович Волконский (1776 — 1852). Он участвовал в антинаполеоновских войнах, сражался под Аустерлицем, в 1810 году был назначен генерал-квартирмейстером. Во время войны 1812 года Пётр Михайлович состоял при Александре I и являлся посредником между ним и Кутузовым. В конце 1812 года его назначили начальником Главного штаба при Кутузове. В кампанию 1813 — 1814 годов он участвовал практически во всех крупных битвах, позднее сопровождал Александра I на конгресс Священного союза в Вену, оставаясь его близким доверенным лицом. При новом императоре Николае I стал министром императорского двора и уделов. Его служебная карьера была блестящей: генерал-адъютант, генерал от инфантерии (1817), член Государственного Совета (1821), канцлер российских орденов (1842), наконец, он получает высший военный чин генерал-фельдмаршала (1850). Основал училище колонновожатых, положил начало библиотеке Генерального штаба, возглавлял комиссию по строительству Исаакиевского собора в Петербурге. Пётр Михайлович отличался твёрдым характером и педантичностью, за что в светских кругах получил прозвище «каменный князь». В 1834 году император пожаловал Петру Михайловичу титул светлейшего князя, перешедший потом и к его потомкам. Князь был женат на своей дальней родственнице — княжне Софье Григорьевне Волконской (1785 — 1868), которая принадлежала к следующей ветви рода.

    Дед Софьи Григорьевны — князь Семён Фёдорович (1703 — 1768), участник Семилетней войны, дослужился до генерал-аншефа. От брака с княжной Софьей Семёновной Мещерской (1707 — 1777) он имел нескольких детей. Князь Григорий Семёнович Волконский (1742 — 1824) — генерал от кавалерии, член Государственного Совета, оренбургский генерал-губернатор, был женат на княжне Анне Николаевне Репниной (1757 — 1834), дочери фельдмаршала последнего князя Репнина. Поэтому старший сын Григория Семёновича — Николай Григорьевич (1778 — 1844) в 1801 году получил право на титул и фамилию князей Репниных и стал именоваться князем Репниным-Волконским. Генерал от кавалерии, генерал-адъютант, он, как и отец, состоял членом Государственного Совета, а в 1816 — 1834 годах в качестве генерал-губернатора управлял Малороссией. Его брат Никита Григорьевич (1781 — 1841), тайный советник, егермейстер, был женат на княжне Зинаиде Александровне Белосельской-Белозерской (1792 — 1862).

    Княгиня Зинаида Александровна — видная фигура русской культурной жизни первой половины XIX века. В её московском салоне собирались многие знаменитые писатели, бывал там и Пушкин. Лучшие поэты посвящали ей свои творения. Она и сама не чуралась сочинительства, писала на русском, французском и итальянском языках. Последние годы жизни княгиня Волконская провела в Риме, где на её вилле останавливался Гоголь. Зинаида Александровна приняла католичество, умерла и похоронена в Риме.

    Ещё одного брата Николая и Никиты Григорьевичей — Сергея Григорьевича (1788 — 1865) ждала блестящая военная карьера. Он участвовал в кампаниях против Наполеона, почти во всех крупных сражениях войны 1812 — 1814 годов, за отличия в боях получил чин генерал-майора. Но после войны вступил в «Союз благоденствия», затем стал членом Южного общества декабристов. Князь Волконский придерживался радикальных политических взглядов, разделяя идеи «Русской правды» Пестеля. В результате следствия по делу декабристов он был приговорён к смертной казни, заменённой 20-летней каторгой. Отправился в Сибирь. Впоследствии срок каторги сократили, а по ходатайству матери в 1835 году Сергея Григорьевича от каторжных работ освободили и оставили в Сибири на поселении. С 1845 года он жил в Иркутске, по амнистии 1856 года вернулся в Европейскую Россию. Тогда же ему и его детям возвратили княжеское достоинство.

    Жена Сергея Григорьевича — Мария Николаевна (1805 — 1863), дочь боевого генерала Николая Николаевича Раевского и правнучка М. В. Ломоносова, отправилась за мужем в Сибирь. Их сын Михаил Сергеевич (1832 — 1909) служил по ведомству народного просвещения. В 1876 году в чине тайного советника был назначен попечителем Петербургского учебного округа, с 1882 года — товарищ министра народного просвещения. Обер-гофмейстер, он также являлся членом Государственного Совета и в числе прочих изображён на огромной картине И. Е. Репина «Торжественное заседание Государственного Совета в честь столетнего юбилея со дня его учреждения». Жена Михаила Сергеевича — Елизавета Григорьевна (1838 — 1897), дочь светлейшего князя Григория Петровича Волконского, написала большой научный труд по истории своего рода — «Род князей Волконских», изданный в Петербурге в 1900 году.

    Внук декабриста князь Сергей Михайлович (1860 — 1937) — театральный деятель (в 1899 — 1901 директор императорских театров), художественный критик, прозаик, педагог, прославился как тонкий знаток искусства. В эмиграции был директором русской консерватории в Париже, умер в США. Оставил интересные «Мои воспоминания» в двух томах, не так давно изданные и в России.

    Его брат — камергер Владимир Михайлович (1868 — 1953) придерживался прямо противоположных убеждений, нежели их дед. Член Союза русского народа, он занимал депутатское кресло в 3-м и 4-м созывах Государственной думы, где был товарищем председателя. В думе примыкал к правому крылу. В 1915 — 1916 годах — товарищ министра внутренних дел. В январе 1917 года его избрали петроградским предводителем дворянства. В эмиграции князь Волконский — один из руководителей монархического союза в Берлине.

    Сестра Григория Семёновича, то есть родная тётя Николая, Никиты и Сергея Григорьевичей, Анна Семёновна (1737 — 1812), вышла замуж за статского советника Николая Яковлевича Оленина (ум. в 1802). От этого брака родился сын — Алексей Николаевич Оленин (1763 — 1843). Этот замечательный человек — одна из самых светлых личностей русской культуры. Действительный тайный советник, член Государственного Совета, он долгие годы возглавлял Императорскую Публичную библиотеку в Петербурге, где в то время работали Н. И. Гнедич и И. А. Крылов. Семья Оленина покровительствовала Крылову, у них в доме он считался почти родным человеком. Вообще салон Олениных в Петербурге славился высочайшей культурой и удивительной доброжелательностью. Алексей Николаевич с 1817 года руководил также Академией художеств, много сделав для развития в России художественного образования. Эрудит, тонкий знаток древностей, Оленин занимался и научными исследованиями. Именно он разобрал древнерусскую надпись XI века на так называемом «Тмутараканском камне», найденном в конце XVIII века на Таманском полуострове. Эта надпись свидетельствовала, что князь Глеб Святославич измерял по льду ширину Керченского пролива. В письме к графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину, другому видному деятелю российской историографии, Алексей Николаевич отстаивал подлинность этого важного исторического памятника. Это письмо вышло отдельным изданием и явилось первым в России специальным трудом по эпиграфике — исторической дисциплине, изучающей надписи на твёрдом материале. «Оленин дал детальный палеографический анализ надписи, одновременно коснувшись и палеографического изучения рукописей (в частности им было отмечено значение миниатюр и водяных знаков для датировки). Защищая подлинность надписи XI в. и в этих целях давая палеографический разбор других памятников письменности XI — XV вв., Оленин привёл воспроизведения таких уникальных рукописей, как Изборник Святослава 1076 г. и Лаврентьевский список летописи 1377 г. В результате своего исследования Оленин пришёл к выводу о необходимости создания «палеографии Славянороссийской»» (Л. В. Черепнин). Таким образом Алексей Николаевич стоял у истоков этой важной отрасли исторического знания.

    От брака с Елизаветой Марковной Полторацкой (1768 — 1838) у Оленина родились сыновья Николай (1793 — 1812, погиб под Бородином), Пётр (1794 — 1868) и Алексей (1798 — 1854), а также дочери Варвара (1802 — 1877, замужем за своим дальним родственником Г. Н. Олениным, их акварельный портрет в Риме написал Карл Брюллов) и Анна.

    Анна Алексеевна Оленина (1808 — 1888), в которую был влюблён Пушкин, — автор любопытных «Воспоминаний» и «Дневника», изданных впервые за рубежом, а теперь и в России. Кстати, она доводилась двоюродной сестрой другой «пушкинской даме» — Анне Петровне Керн (1800 — 1879), дочери Петра Марковича Полторацкого (брат Елизаветы Марковны) и Екатерины Ивановны Вульф. В 1840 году Анна Алексеевна вышла замуж за графа Фёдора Александровича Андро (1804 — 1885), впоследствии президента Варшавы (его считали внебрачным сыном графа А. Ф. Ланжерона). Их дочь Софья Фёдоровна вышла замуж за генерал-лейтенанта барона Николая Александровича Сталь фон Гольштейна (родственник французской писательницы Жермены де Сталь), их дочь Ольга Николаевна (1868 — 1938) в первом браке была за сенатором Николаем Александровичем Звегинцовым (1848 — 1920), а во втором — за Фёдором Фёдоровичем Оомом (на его родной сестре Анне Фёдоровне (1860 — 1950) был женат граф Владимир Николаевич Коковцов (1853 — 1943), премьер-министр России в 1911 — 1914 годах). Сын Ольги Николаевны — Владимир Николаевич Звегинцов (1891 — 1973) в эмиграции получил известность как военный историк. Крупным военным историком был и его сын — Владимир Владимирович Звегинцов (1914 — 1996), родившийся от брака Владимира Николаевича с Анастасией Михайловной Раевской, правнучкой генерала Николая Николаевича Раевского. Так причудливо переплелись многие имена русской истории и культуры...

    К средней ветви Волконских принадлежал и князь Михаил Никитич Волконский (1713 — 1788). Он отличился на полях сражений русско-турецкой (1735 — 1739) и Семилетней войн, был послом в Польше, состоял в Уложенной комиссии при Екатерине II. В 1771 году императрица назначила князя московским генерал-губернатором. В этой должности он пробыл до 1780 года, немало сделав для древней столицы. На его плечи легла работа по ликвидации последствий Чумного бунта. Под его руководством проводилась застройка Москвы, прошло торжественное празднование заключения Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией.

    Княжна Мария Николаевна Волконская (1790 — 1830) вышла замуж за графа Николая Ильича Толстого (1794 — 1837) и принесла ему в приданое имение «Ясная Поляна». От этого брака родился великий писатель граф Лев Николаевич Толстой (1828 — 1910). Своего деда по матери генерала от инфантерии князя Николая Сергеевича Волконского (1753 — 1821) Лев Николаевич вывел в образе старого князя Болконского в романе-эпопее «Война и мiр». Княжна Марья и граф Николай Ростов из того же романа — родители Льва Николаевича.

    Представители третьей ветви князей Волконских приняли деятельное участие в политической жизни России в начале XX века. Князь Николай Сергеевич (1848 — 1910), действительный статский советник, землевладелец, состоял в партии октябристов (член Центрального комитета этой партии), был депутатом Государственной думы 1-го и 3-го созывов. В Думе он изредка выступал против левых, за что получил прозвище «сердитого князя». Членами III Государственной думы являлись и его братья: родной — Сергей Сергеевич и двоюродный — Владимир Викторович.

    Княжна Ольга Васильевна Волконская (1722 — 1800) — жена помещика, отставного капрала лейб-гвардии Преображенского полка Ивана Андреевича Сеченова (1719 — 1783), брата митрополита Дмитрия (1709 — 1767), духовника Екатерины II. Сын Ивана Андреевича и Ольги Васильевны — Алексей Иванович Сеченов (1740 — 1793) был женат на Александре Ивановне Хвостовой (1743 — 1815), сестре поэта графа Дмитрия Ивановича Хвостова. Алексей Иванович и Александра Ивановна — родные дед и бабка великого учёного, основоположника отечественной физиологии Ивана Михайловича Сеченова (1829 — 1905). Племянница Ивана Михайловича — Наталья Рафаиловна Сеченова (1857 — 1918) вышла замуж за математика, академика Александра Михайловича Ляпунова (1857 — 1918), связав таким образом род Сеченовых с родами Ляпуновых (композитор Сергей Михайлович Ляпунов), Филатовых (Нил Фёдорович Филатов), Крыловых (академик Алексей Николаевич Крылов) и семьёй академика Петра Леонидовича Капицы. Внучатый племянник Ивана Михайловича Сеченова (внук его брата Алексея Михайловича) — барон Георгий Николаевич Фредерикс (1889 — 1939), крупный геолог и палеонтолог, погиб в сталинских лагерях.

    Князья Мезецкие.

    В конце XV века на службе в Москве появились князья Мезецкие. Свой удел они потеряли, вероятно, в самом начале XVI века. Уже к середине столетия Мезецкие измельчали и никакой существенной политической роли не играли, оставаясь на второстепенных ролях в русском войске. В начале XVII века среди Мезецких выдвинулся князь Данила (Даниил) Иванович, принимавший деятельное участие в событиях Смутного времени. Он был и среди тех, кто боролся с Болотниковым, и вступал в Москву в войске М. В. Скопина-Шуйского, и входил в состав «Великого посольства» к польскому королю, чтобы просить на русский престол его сына — принца Владислава, а в 1613 году встречал на пути в Москву нового царя Михаила Романова. Именно князь Мезецкий возглавлял делегацию, заключившую от имени России Столбовский мир со Швецией в 1617 году, завершив тем самым длительную войну и шведскую интервенцию в эпоху Смуты. За этот важный внешнеполитический успех Данила Иванович был сделан боярином. В конце XVII века род князей Мезецких угас.

    Князья Барятинские.

    Отрасль князей Мезецких — князья Барятинские (также Борятинские, их фамилия происходит от названия Барятинской волости на реке Клетоме в Мещовском уезде Калужской губернии) от сыновей их родоначальника Александра Андреевича, первого князя Барятинского, разделились на три ветви. Наиболее знаменитой была старшая ветвь. К ней принадлежал князь Фёдор Петрович Барятинский, который в 1595 году построил сибирский город Сургут и крепость в городе Берёзове. В 1603 году он ездил с посольством в Крым. Человек деятельный, во время Смуты он успел послужить воеводой и Лжедмитрию I, и Василию Шуйскому, и Лжедмитрию II. Сохранил он своё положение и при царе Михаиле Фёдоровиче. В 1616 году он отправился с посольством в Швецию, где участвовал в подготовке Столбовского мира между Швецией и Россией.

    В отличие от Фёдора его брат Яков Петрович сражался с Лжедмитрием II, будучи одним из соратников князя М. В. Скопина-Шуйского. В 1610 году Яков Петрович погиб в сражении под Клушином. В XVII веке Барятинские участвовали во многих военных походах, служили воеводами в городах, были стольниками, принимали участие в подавлении разинского мятежа. В петровское время приобрёл известность князь Иван Фёдорович (1687 — 1738). Он участвовал в Северной войне, в Персидском походе Петра командовал пехотным полком. Получил награду за отличие в сражении при Гренгаме. В 1730 году поддержал депутацию дворян, потребовавших отмены кондиций и восстановления самодержавной власти импеатрицы Анны Иоанновны, подписав соответствующее прошение. За это получил чин генерал-лейтенанта и звание сенатора. В 1735 году Барятинский стал московским генерал-губернатором, но пробыл на этой должности недолго, уже в следующем году получил назначение командующим в Малороссию. В 1737 году стал генерал-аншефом.

    Два внука Ивана Фёдоровича действовали уже в царствование Екатерины II. Иван Сергеевич (1738 — 1811) сражался в Семилетней войне и под Цорндорфом попал в плен. Его военная карьера закончилась в чине генерал-поручика (1779). В 1763 году импеатрица назначила Барятинского состоять при её сыне наследнике Павле Петровиче. Князь практически не занимался его воспитанием, ограничившись статусом приятного и остроумного собеседника. Более десяти лет Иван Сергеевич являлся чрезвычайным посланником и полномочным министром в Париже. Женат он был на дочери немецкого принца и российского фельдмаршала — Екатерине Петровне Гольштейн-Бекской (1750 — 1811). Впрочем, от одной из Бибиковых у Ивана Сергеевича родилось трое детей, носивших фамилию Бибитинские. Одна из них, Елизавета Ивановна Бибитинская, была первой женой Дмитрия Николаевича Бантыш-Каменского (1788 — 1850), историка и писателя, автора «Словаря достопамятных людей русской земли».

    Брат Ивана Сергеевича — Фёдор Сергеевич (1742 — 1814) участвовал в убийстве Петра III. При Екатерине достиг чинов действительного тайного советника и обер-гофмаршала. Но когда на престол вступил Павел I, он вспомнил об убийце своего отца. Барятинский был вынужден принять участие в церемонии перезахоронения останков Петра III в Петропавловский собор, а потом получил отставку.

    Сын Ивана Сергеевича — Иван Иванович (1772 — 1825) поначалу находился на военной и гражданской службе, был посланником в Мюнхене, имел чин тайного советника. Но затем вышел в отставку и поселился в своём имении «Ивановское», где занялся сельским хозяйством, вводя в России всевозможные агротехнические усовершенствования. В честь своей второй супруги основал усадьбу Марьино. Графиня Мария Фёдоровна Келлер (1793 — 1858) прославилась как благотворительница, организатор нескольких приютов и богаделен.

    Сын от этого брака — князь Александр Иванович Барятинский (1815 — 1879) с 1830-х годов принимал участие в войне на Кавказе. В 1856 году стал командующим Кавказской армией в чине генерала от инфантерии. Именно он завершил войну с имамом Шамилём, взяв аул Гуниб и пленив отважного горца. За эту победу Барятинский стал генерал-фельдмаршалом (1859). Его управление Кавказом продолжалось до 1862 года, когда он по состоянию здоровья покинул свой пост, оставшись членом Государственного Совета (с 1860).

    Его племянник — князь Владимир Анатольевич (1843 — 1914), генерал от инфантерии (1906), генерал-адъютант (1869), с 1883 года в должности егермейстера служил начальником Императорской охоты, а с 1896 года состоял при вдовствующей императрице Марии Фёдоровне.

    Из второй ветви рода князей Барятинских следует назвать боярина Ивана Петровича (1615 — 1701). В 1661 году он возглавлял русскую делегацию, заключившую Кардисский мир со Швецией, которым завершалась очередная русско-шведская война. Позднее Иван Петрович воеводствовал в сибирских городах — Якутске и Енисейске, подписал соборное деяние об уничтожении местничества, а в 1697 году принял монашеский постриг с именем Ефрем.

    К младшей ветви рода принадлежал Александр Петрович Барятинский (1798 — 1844). Штабс-ротмистр Гусарского полка, он состоял членом декабристских объединений: сначала «Союза благоденствия», а с 1821 года — Южного общества. За принадлежность к ним был приговорён к вечной каторге, ограниченной затем двадцатью годами. Отбывал каторгу на Нерчинских рудниках, а в 1839 году был переведён на поселение.

    По матери, представительнице младшей ветви рода, потомком князей Барятинских был Степан Петрович Жúхарев (1788 — 1860). Активный участник литературной и театральной жизни первой четверти XIX века, знакомец почти всех видных писателей и актёров того времени — от Державина до Пушкина, Жихарев входил в состав литературного общества «Арзамас», где носил прозвище Громобой. Собственные литературные опусы Жихарева малозначительны, зато большой интерес представляют его «Записки современника» — литературная обработка дневниковых записей и писем, дающих яркое представление о жизни русского общества в начале XIX века.

    Среди потомков князей Барятинских по женской линии — Наталья Николаевна Гончарова (1812 — 1863), в первом браке за поэтом А. С. Пушкиным, во втором — за генералом П. П. Ланским.

    Княжна Анастасия Борисовна Барятинская была женой генерал-аншефа Артемия Григорьевича Загряжского (1674 — 1754). Загряжские, по родовому преданию, происходят от выехавшего на Русь ордынца Исахара (в крещении Гавриила), который якобы женился на родственнице Дмитрия Донского. Сын Артемия Григорьевича и Анастасии Борисовны генерал-поручик Александр Артемьевич Загряжский (1716 — 1786) — прадед Натальи Николаевны через свою внучку Наталью Ивановну Загряжскую (1785 — 1848, замужем за Николаем Афанасьевичем Гончаровым).

    Внучка Натальи Николаевны и Ланского (от дочери Софьи Петровны) — Наталья Николаевна Шипова (1870 — 1945) в 1886 году вышла замуж за Евгения Карловича Миллера (1867 — 1939). Генерал-лейтенант Миллер прославился во время гражданской войны. Его войска действовали на севере России: в мае 1919 года А. В. Колчак назначил Миллера главнокомандующим войсками Северной области (с центром в Архангельске), а позднее главным начальником края. С начала 1920 года Миллер находился в эмиграции. Он пользовался большим авторитетом в Русской армии и потому в 1930 году возглавил созданный ещё бароном П. Н. Врангелем Русский Обще-Воинский Союз (РОВС), после похищения чекистами генерала А. П. Кутепова. Однако в 1937 году и сам Миллер оказался жертвой похищения. Оно было организовано при участии генерала Н. В. Скоблина и его жены певицы Н. Плевицкой, работавших на советскую разведку. Пленённого генерала привезли в Москву и держали в тюрьме до 1939 года, после чего расстреляли.

    Князья Мышецкие.

    Фамилия князей Мышецких происходит от названия их вотчины — Мышага, находившейся близ Тарусы. Княжна Евдокия Петровна Мышецкая в 1748 году вышла замуж за Алексея Афанасьевича Дьякова. От этого брака родилось несколько дочерей. На Марии Алексеевне Дьяковой (ум. в 1807) в 1780 году женился замечательный архитектор, рисовальщик, гравёр, учёный, фольклорист, драматург и поэт Николай Александрович Львов (1751 — 1803). Он, кстати, возглавлял так называемый «львовский кружок», в который входили многие выдающиеся деятели русской культуры того времени: Державин, Хемницер, Капнист, Левицкий... А портрет Марии Алексеевны кисти Левицкого считается одним из шедевров русской портретной живописи. Затем, в 1781 году на сестре Марии Алексеевны — Александре женился драматург Василий Васильевич Капнист (1757 — 1824), автор когда-то очень популярной комедии «Ябеда». А в 1795 году третья сестра Дарья стала второй супругой Гавриила Романовича Державина (1743 — 1816), его «Миленой» (в отличие от «Плениры» — его первой жены Екатерины Бастидон). Так давние друзья стали свойственникакми.

    Правнуком Николая Александровича Львова является великий русский художник Василий Дмитриевич Поленов (1844 — 1927). А на дочери Николая Александровича — Елизавете Николаевне (1788 — 1864) вторым браком женился его двоюродный брат тайный советник и директор Придворной певческой капеллы Фёдор Петрович Львов (1772 — 1835). От первого брака с Надеждой Ильиничной Березиной (ум. в 1808), также происходившей от Рюриковичей (дворяне Березины — потомки галичско-дмитровских князей, а мать Надежды Ильиничны — самая старшая из сестёр Дьяковых) у Фёдора Петровича родилось несколько детей, и в том числе сын Алексей Фёдорович Львов (1799 — 1870), генерал-майор, музыкант и талантливый композитор. Он приобрёл огромную популярность благодаря тому, что сочинил музыку к русскому гимну «Боже, Царя храни!»

    Совсем иной была деятельность другого потомка князей Мышецких. Сестра Евдокии Петровны — княжна Любовь Петровна Мышецкая (ум. в 1814) была женой действительного статского советника и вице-президента камер-коллегии Михаила Васильевича Бакунина (ум. в 1803). Их внук — Михаил Александрович Бакунин (1814 — 1876) — революционер и один из основателей анархизма.

    Потомки В. В. Капниста и А. А. Дьяковой в 1876 году обрели право на графский титул, который их семья утратила ещё в начале XVIII века. Вообще же этот род имеет итальянское происхождение (Капнисси). Капнисси являлись венецианскими графами. Сыновья Василия Васильевича — Семён (1791 — 1843) и Алексей (1796 — 1867), хоть и были членами «Союза благоденствия», активного участия в декабристском движении не принимали. Семён Васильевич в 1823 году женился на Елене Ивановне Муравьёвой-Апостол — сестре братьев-декабристов.

    Дочь Алексея Васильевича — Александра Алексеевна Капнист (1845 — ) состояла в браке с юристом и философом профессором Борисом Николаевичем Чичериным (1828 — 1904, родной дядя советского наркома Георгия Васильевича Чичерина (1872 — 1936)). Внук Алексея Васильевича — граф Алексей Павлович Капнист (1871 — 1918), после окончания Морского корпуса служил на флоте, в Первую мировую войну — помощником начальника Морского генштаба, контр-адмирал (1917), в «февральский» период — первый помощник морского министра. Большевики не пощадили потомка декабристов: граф оказался в числе заложников и вместе с генералами Н. В. Рузским, Радко Дмитриевым, министром юстиции Н. А. Добровольским и многими другими погиб в октябре 1918 года, зарубленный шашками у подножия горы Машук.

    Мария Ростиславовна Капнист, чудом уцелевшая в 1930-х годах, работала на Киевской студии художественных фильмов. Она снялась во многих картинах, особенно её любили приглашать на роли контрреволюционных старух — осколков прежнего, дореволюционного режима (фильм «Бронзовая птица»). В фильме А. Л. Птушко «Руслан и Людмила» она великолепно сыграла Наину.

    Князья Оболенские.

    Самым многочисленным среди всех родов, произошедших от черниговских Рюриковичей, является род князей Оболенских, насчитывающий не одну сотню представителей. Родовым гнездом Оболенских был город Оболенск, и родоначальник этой княжеской фамилии — Константин Иванович был убит там литовцами во время похода великого литовского князя Ольгерда на Москву в 1368 году. Сыновья Константина — Иван и Семён ходили в войске Дмитрия Донского на Тверь в 1375 году, а в 1380-м сражались в Куликовской битве, причём Семён командовал сторожевым полком. Оболенские сильно разрослись. Перечислю наиболее известных лиц из этого рода.

    Князь Евгений Петрович (1796 — 1865) — гвардии капитан, декабрист, член «Союза спасения», «Союза благоденствия» и Северного общества, принял активное участие в восстании 14 декабря 1825 года, заменив на «диктаторском» посту князя С. П. Трубецкого, приговорён к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой, которую отбывал в Нерчинских рудниках, в 1839 году был переведён в Сибири на поселение, а в 1856 году амнистирован. Вернулся в Европейскую Россию, жил в Калуге. Его и его детям было возвращено дворянское достоинство и княжеский титул.

    Князь Михаил Андреевич (1806 — 1873) находился на военной службе (участник русско-турецкой войны 1828 — 1829 годов, за отличие при осаде крепости Варны награждён золотой шпагой с надписью «За храбрость»), а затем из-за полученного ранения перешёл на гражданскую. Статский советник, гофмейстер, главный смотритель в комиссии печатания государственных грамот и договоров (с 1833), с 1840 — управляющий Главным архивом Министерства иностранных дел, в котором прослужил почти 40 лет, с 1853 — заведующий Государственным древлехранилищем хартий, рукописей и печатей при московской Оружейной палате. Видный археограф и знаток русских древностей. Опубликовал ряд летописей и других ценных исторических источников. Свои библиотеку и коллекции он завещал любимому архиву. Был женат на представительнице московского купеческого рода Александре Алексеевне Мазуриной.

    Князь Алексей Дмитриевич (1855 — 1933) — тайный советник, шталмейстер, сенатор (1901), член Государственного Совета (1905), товарищ министра внутренних дел, затем товарищ министра финансов. В 1905 — 1906 годах — обер-прокурор Святейшего Синода. После революции — в эмиграции в Германии.

    Князь Владимир Андреевич (1869 — 1950). Выпускник естественного отделения физико-математического факультета С.-Петербургского университета. Деятель земского движения. Активный член партии кадетов (в 1910 году вошёл в ЦК), депутат I Государственной думы, подписал «Выборгское воззвание», призывавшее к гражданскому неповиновению. Масон и республиканец. После октябрьских событий член «Комитета спасения Родины и Революции», занимал антибольшевистскую позицию. Умер в эмиграции, во Франции. Оставил содержательные мемуары «Моя жизнь. Мои современники».

    Князь Александр Николаевич (1872 — 1924). Окончил Пажеский корпус, гвардейский офицер, камергер, действительный статский советник, генерал-майор. В 1914 — 1916 годах петроградский градоначальник. Во время гражданской войны участвовал в походе Н. Н. Юденича на Петроград. В 1920 году эмигрировал.

    Князь Николай Леонидович (1872 — 1934). Окончил юридический факультет Московского университета, первым браком женился на дочери гр. Л. Н. Толстого — гр. Марии Львовне Толстой (1871 — 1906). В 1917 — 1922 годах был управляющим имением «Ясная Поляна», затем уехал из России. В эмиграции принял католичество, умер в Бельгии.

    Князь Николай Александрович (1900 — 1979). Учился в Пажеском корпусе, затем в Женевском университете. Во время гитлеровской оккупации Франции принимал участие в движении Сопротивления, за что был арестован и заключён в концлагерь Бухенвальд. Его жена Вера Аполлоновна Макарова (1911 — 1944), известная как княгиня «Вики» Оболенская, тоже участвовавшая в Сопротивлении, погибла в нацистских застенках. В 1963 году Николай Александрович стал православным священником. Он служил протоиереем знаменитого русского собора Александра Невского на рю Дарю в Париже.

    Князь Николай Николаевич (1905 — 1993) в эмиграции жил во Франции, служил в Иностранном легионе, возглавлял Семейный союз князей Оболенских (существующий и по сей день) и много занимался изучением генеалогии и истории своего рода.

    Князь Димитрий Димитриевич (1918 г. р.) окончил Кембриджский университет. Долгие годы преподавал в Оксфорде и других университетах. Профессор, почётный доктор Сорбонны, член нескольких академий разных стран мира, в том числе иностранный член Российской академии наук. В 1983 году от английской королевы получил рыцарское звание и стал именоваться сэром (весьма странное поощрение для «природного» русского князя). Димитрий Димитриевич — один из крупнейших учёных-византинистов. Его исторические труды известны во всём мире, особенно книга «Византийское содружество», недавно изданная и в России на русском языке.

    Князь Сергей Сергеевич (1918 г. р.) — инженер-гидравлик, майор запаса французской армии, живёт в Париже. С 1971 года возглавляет Союз русских дворян во Франции.

    Князь Николай Владимирович (1927 г. р.) — архитектор, доктор технических наук, профессор Московского архитектурного института, живёт в Москве.

    В 1870 году действительный статский советник, шталмейстер князь Сергей Александрович Оболенский (1819 — 1882), по женской линии происходивший от угасшего дворянского рода Нелединских-Мелецких, получил право прибавить к своей фамилии фамилию Нелединских-Мелецких, чтобы в дальнейшем именоваться князем Оболенским-Нелединским-Мелецким. Эта фамилия среди его потомков передаётся старшему в роде.

    Почти все ветви рода князей Оболенских, носивших также и иные фамилии (Ногтевы, Стригины, Ярославовы, Серебряные и др.), угасли ещё в допетровское время. Из их потомков нужно назвать князя Ивана Фёдоровича Овчину-Телепнева-Оболенского, боярина, который был фаворитом Елены Глинской, матери Ивана Грозного, и фактически руководил русской политикой в 1534 — 1538 годах. После смерти Елены, отравленной боярами, Овчину-Телепнева посадили в темницу, где он и умер в 1539 году.

    Представитель другой ветви — князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский (1576 — 1646), боярин и воевода, оставил большой след в событиях Смутного времени. Один из членов знаменитой Семибоярщины, он находился в осаждённом Кремле в течение всей польской оккупации. На Земском соборе 1613 года поддержал кандидатуру Михаила Фёдоровича Романова, которому доводился дядей, поскольку был женат на сестре Фёдора Никитича Романова — Анастасии Никитичне (ум. в 1655).

    Последний представитель рода Лыковых — князь Михаил Иванович (1640 — 1701), боярин и воевода, в 1682 году по приказу царевны Софьи Алексеевны руководил арестом князей Хованских (так называемая «Хованщина»). Его дочь Прасковья (ум. в 1685) была первой женой князя Аникиты Ивановича Репнина, будущего фельдмаршала.

    Князья Оболенские породнились со многими выдающимися деятелями русской истории, науки и культуры.

    Княжна Анна Николаевна Оболенская (1782 — 1841) — жена гвардейского прапорщика Владимира Петровича Веневитинова (1777 — 1814), мать поэта Дмитрия Владимировича Веневитинова (1805 — 1827).

    Княжна Варвара Ивановна Оболенская (1765 — 1828) — жена камергера Сергея Герасимовича Домашнева (1743 — 1795), писателя и поэта, директора Академии наук (1775 — 1782).

    Княжна Мария Петровна Оболенская (1771 — 1852) — жена генерала от инфантерии Дмитрия Сергеевича Дохтурова (1756 — 1816), героя Отечественной войны 1812 года.

    Княжна Наталия Сергеевна Оболенская — жена писателя Александра Михайловича Жемчужникова (1826 — 1896), одного из авторов бессмертного Козьмы Пруткова.

    Княжна Екатерина Алексеевна Оболенская (в первом браке Мордвинова, 1850 — ) — жена тайного советника и лейб-медика Сергея Петровича Боткина (1832 — 1889), великого русского врача-терапевта (кстати, на сестре С. П. Боткина женился Афанасий Афанасьевич Фет). Их сын — Евгений Сергеевич Боткин (1865 — 1918) был последним лейб-медиком царской семьи и погиб вместе с нею в Ипатьевском доме. Его дочь Татьяна Евгеньевна Мельник-Боткина оставила «Воспоминания о царской семье и её жизни до и после революции», а сын Глеб (ум. в 1969), также автор нескольких книг о Романовых, признал в Анне Андерсон великую княжну Анастасию Николаевну. Внучка Евгения Сергеевича — Марина Глебовна Боткина-Швайцер в настоящее время живёт под Вашингтоном.

    Княжна Мария Леонидовна Оболенская (1874 — 1949) — жена действительного статского советника, гофмейстера Николая Алексеевича Маклакова (1871 — 1918), министра внутренних дел (1912 — 1915), члена Государственного Совета (с 1915). Осенью 1918 года вместе с группой других видных деятелей царской России он был расстрелян большевиками в Москве.

    Князья Репнины.

    Одной из многочисленных ветвей рода князей Оболенских была и княжеская фамилия Репниных. Её представители, как и члены других древних дворянских семей, внесли вклад, прежде всего, в государственную и военную жизнь России. Один из Репниных — князь Михаил Петрович (убит в 1565) известен как воевода во время Ливонской войны, но действия его оказались неудачными, и русские войска потерпели поражение от магистра Ливонского ордена Кетлера. Через несколько лет Репнин пал одной из первых жертв самодурства Ивана Грозного. Вызванный на какой-то потешный маскарад, князь отказался надеть шутовскую маску, предложенную ему царём. Он сорвал её с лица, бросил на землю и растоптал со словами: «... чтобы я, боярин, стал безумствовать и бесчинствовать!» За это через несколько дней царские слуги убили его прямо в церкви.

    Князь Борис Александрович Репнин (ум. в 1670) пользовался большим доверием первых царей из Дома Романовых — Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича. Он возглавлял несколько важных приказов, служил воеводой в разных городах, часто фактически руководил работой Боярской думы. В 1653 году, как раз накануне присоединения Левобережной Украины к России, он возглавлял посольство в Речь Посполитую.

    В петровское время выдвинулся князь Аникита (Никита) Иванович Репнин (1668 — 1726). Один из ближайших сподвижников Петра, он участвовал и в Азовских походах, и в Северной войне. Отличился в битве у деревни Лесной и особенно в Полтавском сражении, где командовал центром русской армии. Пушкин отметил его в своей поэме «Полтава» в ряду героев той славной битвы: «И Брюс, и Боур, и Репнин...» Первым вошёл в Ригу и стал первым русским генерал-губернатором Лифляндии. Проявил немалую твёрдость духа во время Прутского похода. С 1724 года президент Военной коллегии. После смерти Петра поддержал Екатерину I, за что в день её коронации получил чин генерал-фельдмаршала.

    Сын Аникиты Ивановича — Василий Аникитич (ум. в 1748), генерал-адъютант, генерал-фельдцейхмейстер (1745), то есть начальник артиллерии русской армии, также участвовал в военных действиях Северной войны и войны с Турцией 1735 — 1739 годов. Недолгое время являлся воспитателем великого князя Петра Фёдоровича, будущего Петра III, возглавлял шляхетный кадетский корпус.

    Следующее поколение Репниных. Князь Николай Васильевич (1734 — 1801) совместил в своём лице талантливого военачальника и искусного дипломата. «Одарённый от природы редким умом и великими государственными способностями, был одним из украшений блистательного царствования Великой Екатерины» («Российская Родословная книга» князя П. В. Долгорукова). В его военном активе: Семилетняя война, Ларг и Кагул, командование Украинской армией во время кампании против турок 1787 — 1791 годов и, наконец, блестящая победа над великим визирем Юсуфом при Мачине (1791), последний аккорд той войны, вынудивший Турцию пойти на заключение мирного договора. За Мачин Екатерина наградила Репнина высшим военным орденом России — орденом Святого Георгия I степени. Памятником дипломатической службы Николая Васильевича остался написанный им текст Кючук-Кайнарджийского договора между Турцией и Россией (1774). В последние годы екатерининского царствования Николай Васильевич — виленский, гродненский, лифляндский и эстляндский генерал-губернатор, а при Павле I — посол в Берлине. В 1796 году князь Репнин достиг высшего военного чина — генерал-фельдмаршала.

    На его дочери Александре Николаевне (1757 — 1834) история рода князей Репниных могла закончиться. Но в 1801 году фамилию и титул Репниных унаследовал её сын — князь Николай Григорьевич Волконский (1778 — 1845), с тем чтобы передать их старшему в роде его потомков. Николай Григорьевич в 1805 году отличился при Аустерлице, затем в сражениях войны 1812 — 1814 годов, в авангарде армии П. Х. Витгенштейна вошёл в Берлин (1813), был русским губернатором Саксонского королевства, разорённого военными действиями. С 1816 года в течение 18 лет занимал пост генерал-губернатора Малороссии. В 1828 году произведён в генералы от кавалерии, в 1834-м назначен членом Государственного Совета. Его жена графиня Варвара Алексеевна Разумовская (1778 — 1864) немало сделала для развития женского образования в России, основала женский институт в Полтаве, приобрела известность как щедрая благотворительница.

    Внебрачным сыном одного из князей Репниных являлся поэт Иван Петрович Пнин (1773 — 1805). Его фамилия представляет собой усечённый вариант фамилии отца: в XVIII — XIX веках для внебрачных детей русских дворян фамилию зачастую образовывали, отсекая первый слог или первые буквы (Трубецкой — Бецкой, Потёмкин — Тёмкина, Воронцов — Ранцов, Елагин — Агин, Лопухин — Опухина, Голицын — Де Лицын и т. д.). Пнин известен как один из писателей-просветителей, он был связан с возникшим в 1802 году в Петербурге Вольным обществом любителей словесности, наук и художеств, которое возглавил незадолго до смерти. В 1804 году Пнин напечатал «Опыт о просвещении относительно к России», в котором изобразил тяжкое положение крепостных крестьян и, надеясь на либеральный курс Александра I, призвал правительство облегчить их участь. Тираж этого произведения Пнина был конфискован властями. Иван Петрович в 1798 году издавал также «Санкт-Петербургский журнал», в котором появлялись его стихотворения и басни (всего вышло четыре части журнала). К сожалению, талантливый поэт прожил недолго, скончался он от чахотки.

    Князья Долгоруковы.

    Ещё одно ответвление Оболенских «превратилось» в самостоятельную княжескую фамилию Долгоруковых. Родоначальник Долгоруковых (в XVII — XIX веках их именовали также Долгорукими) — князь Иван Андреевич Оболенский получил своё прозвище якобы за свою мстительность (имел «долгие руки»). С XVI века Долгоруковы служили при московском дворе, занимая важные посты в военном и гражданском управлении. От внуков Ивана Андреевича род разделился на четыре ветви.

    В XVIII веке на авансцену русской политики выдвинулись представители старшей ветви этой знаменитой княжеской фамилии. Сыновья воеводы и окольничего Фёдора Фёдоровича (ум. в 1664) вошли в круг ближайшего окружения Петра I. Особенно большим весом (в прямом и переносном смыслах) пользовался князь Яков Фёдорович Долгоруков (1639 — 1720). Начав службу ещё при Алексее Михайловиче (стольник (1672), позднее наместник в Симбирске), он уже во время стрелецких бунтов в 1682 году встал на сторону Нарышкиных и Петра, а в 1689-м одним из первых присоединился к Петру в Троице-Сергиевой лавре, за что потом был назначен судьёй Московского приказа. Яков Фёдорович много потрудился для создания русской регулярной армии, дважды ходил с царём под Азов, за что пожалован в ближние бояре, а в Нарвской баталии 1700 года попал в плен к шведам. Там он пробыл десять лет, пока ему с группой русских пленников не удалось захватить шведскую шхуну и отвести её в Ревель, к тому времени перешедший под власть России. С 1712 года Яков Фёдорович сенатор, а в 1717 году он возглавил Ревизион-коллегию, следившую за правильным распределением государственных средств. На этом посту князь проявил себя с самой лучшей стороны, прославившись честностью и прямотой.

    Брат Якова Фёдоровича — воевода Лука Фёдорович умер в 1710 году после того, как по приказу Петра одним махом выпил пол-литра водки. Другой брат — стольник и воевода Борис Фёдорович участвовал в Азовских походах. А четвёртый из братьев Долгоруковых — Григорий Фёдорович (1657 — 1723), сенатор (с 1721), выдвинулся на дипломатической службе, будучи в период Северной войны послом в Речи Посполитой. Кстати, после измены гетмана Мазепы именно он руководил избранием на Украине нового гетмана, которым стал верный Петру И. И. Скоропадский.

    Следующее поколение Долгоруковых ожидала печальная судьба. Двоюродные братья сенаторы дипломат Василий Лукич (1672 — 1739) и Алексей Григорьевич (ум. в 1734) заняли ведущее положение при дворе внука Петра I — Петра II. Этому способствовало то, что Алексей Григорьевич являлся одним из воспитателей будущего императора, а сын князя — Иван Алексеевич (1708 — 1739) сделался ближайшим другом молодого государя. Свою огромную власть князья Долгоруковы, представители старой русской аристократии, обрели после падения Меншикова. Молодой князь Иван быстро вошёл в доверие Петра II, участвуя в бесконечных охотах и кутежах царственного отрока. Он получил звание обер-камергера и стал майором лейб-гвардии Преображенского полка, но, конечно, никакими служебными заботами себя не обременял. Василий Лукич и Алексей Григорьевич вошли в состав Верховного Тайного Совета, распоряжавшегося всей русской политикой. Долгоруковы вообще стали мощным семейным кланом, задумавшим подчинить себе и императорскую династию. Для этого планировался брак Петра II с сестрой Ивана Екатериной Алексеевной (1712 — 1747), получившей титул «Её Высочество Государыня-невеста». Уже всё было готово для свадьбы, но тут юный царь после недолгой болезни скончался. И Долгоруковы решились на отчаянный шаг. Они изготовили фальшивое завещание Петра, подделав его подпись. Согласно этому документу, государь якобы завещал престол своей невесте Екатерине. Но подлог скоро раскрылся, и по настоянию другого верховника князя Дмитрия Михайловича Голицына на российский престол пригласили Анну Иоанновну. Власть новой императрицы должны были ограничить специальные условия — «кондиции», закреплявшие, по сути, всевластие Верховного Тайного Совета. Василий Лукич принял деятельное участие в их составлении, а затем отправился к Анне в Митаву, где убедил племянницу Петра Великого подписать этот документ. Но «затейка» верховников с треском провалилась. Анна восстановила самодержавие, а Долгоруковы попали в опалу. Василия Лукича заточили в Соловецкий монастырь. Алексея Григорьевича с детьми сослали в Берёзов, где ранее умер поверженный Долгоруковыми Меншиков. Братья Алексея Григорьевича — тайные советники Сергей и Иван отправились: один — в Раненбург (ныне Чаплыгин), другой — на север, в Пустозерск. Бывший фаворит императора, Иван Алексеевич, к тому времени уже женился на дочери фельдмаршала Б. П. Шереметева — Наталии Борисовне (1714 — 1771). Ей советовали отказаться от брака, но несмотря на начавшиеся на Долгоруковых гонения она не изменила своего решения.

    Отвергнув домогательства местного подьячего, бывшая царская невеста Екатерина Алексеевна невольно стала причиной гибели многих своих родственников. На её брата Ивана Алексеевича поступил донос, в результате дело возобновилось, и князя с братьями перевели в Тобольск. Там этого некогда блестящего молодого офицера держали прикованным ручными и ножными кандалами к стене. Не выдержав мучений и находясь на грани безумия, Иван рассказал о поддельном завещании Петра II и оговорил своих родственников. Расправа над Долгоруковыми была жуткой. Самого Ивана колесовали, его брату Николаю отрезали язык, Сергею, Ивану Григорьевичу и Василию Лукичу отрубили головы. Екатерину Алексеевну перевезли в Новгород и два года держали в строгом заключении в Воскресенском Горицком монастыре. Освобождённая только Елизаветой Петровной, Екатерина вернулась ко двору. По настоянию императрицы, в 1745 году она вышла замуж за генерал-аншефа графа Александра Романовича Брюса (1708 — 1752, его вторая жена), но вскоре умерла.

    Несчастная Наталья Борисовна долгое время не знала о судьбе увезённого из Берёзова мужа, потом ей разрешили вернуться в Москву, позднее она приняла постриг с именем Нектарии, а затем схиму в одном из киевских монастырей. Похоронена в Киево-Печерской лавре. Она оставила «Своеручные записки», в которых описала все злоключения своей семьи. Образ Наталии Борисовны запечатлён в русской литературе, в произведениях К. Ф. Рылеева и И. И. Козлова.

    Племянник Ивана Алексеевича — Алексей Алексеевич (1767 — 1834) состоял на военной, а затем на статской службе. Был симбирским гражданским губернатором (с 1808), во время войны 1812 года сформировал местное ополчение и потом командовал им. С 1815 года — московский гражданский губернатор, сенатор (1817), действительный тайный советник (1832), с 1829 года — член Государственного Совета. В 1828 — 1830 годах занимал должность министра юстиции. Во время его управления министерством был завершён Свод законов Российской Империи в 15 томах.

    Внук Алексея Алексеевича — князь Александр Николаевич (1873 — ) служил в Кавалергардском полку (с 1912 командир полка в чине генерал-майора), участвовал в Русско-японской 1904 — 1905 годов (был ранен) и Первой мировой войнах. Генерал от кавалерии, в 1917 году командовал Первым кавалерийским корпусом. Во время гражданской войны гетман Украины П. П. Скоропадский осенью 1918 года назначил князя главнокомандующим своими войсками. После отречения гетмана Александр Николаевич снял с себя командование и выехал в Одессу, затем эмигрировал. М. А. Булгаков вывел его под именем «князя Белорукова» в романе «Белая гвардия».

    Внук Ивана Алексеевича и Наталии Борисовны — князь Иван Михайлович (1764 — 1823), выпускник Московского университета, тайный советник и владимирский губернатор, оставил оригинальный след в литературной жизни своего времени. Ему принадлежат многочисленные стихотворения (оды, сатиры, песни, лирика), пьесы, прозаические произведения, а также переводы с французского. В своём московском особняке он организовал домашний театр, просуществовавший более десяти лет. По субботам проводил домашние литературные чтения, собиравшие многих интересных писателей (М. Н. Загоскин, С. Т. Аксаков), состоял в Обществе любителей российской словесности при Московском университете. В 1818 году князь собрал свои мемуарные записи в виде словаря своих знакомых под названием «Капище моего сердца, или Словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни». В истории литературы остались и двое его сыновей. Князь Александр Иванович (1793 — 1868) писал салонные стихи и прозу. Князь Дмитрий Иванович (1797 — 1867) входил в общество «Зелёная лампа», издал несколько поэтических сборников, долгое время работал в дипломатических миссиях за рубежом. С 1854 года тайный советник, сенатор.

    К старшей ветви князей Долгоруковых принадлежала и княжна Екатерина Михайловна (1849 — 1922). Предмет любви Александра II, она родила императору четырёх детей. После смерти императрицы Марии Александровны государь женился на своей возлюбленной, что вызвало сложную реакцию в придворных кругах. Своей новой жене и узаконенным теперь детям Александр II пожаловал фамилию и титул светлейших князей Юрьевских. Говорили о планах коронации Долгоруковой в качестве российской императрицы. Но вскоре Александр II погиб от рук народовольцев, княгиня Юрьевская удалилась от двора и долгие годы жила за границей, где и умерла. Похоронена она на православном кладбище Кокад в Ницце. Её потомки до сих пор живут в Европе.

    Целым рядом ярких личностей представлена одна из младших ветвей рода князей Долгоруковых.

    На дочери воеводы и боярина князя Владимира (Петра) Тимофеевича Долгорукова (1569 — 1633) — Марии в 1624 году женился царь Михаил Фёдорович, но молодая царица умерла через четыре месяца после свадьбы. Возможно, её отравили враги Долгоруковых. Как бы то ни было, после этого случая цари династии Романовых в XVII веке предпочитали жениться на девушках из незнатных и небогатых дворянских семей, далёких от дворцовых интриг. Мария Владимировна была, таким образом, пусть и недолго, первой царицей Дома Романовых.

    Князь Юрий (Софроний) Алексеевич (имел также прозвище Чертёнок, поскольку его дед носил прозвище Чёрт), боярин и воевода, отличился в войне с Речью Посполитой в 1654 — 1667 годах, одержав ряд крупных побед. Он же во главе царских войск подавил движение Степана Разина. В разное время возглавлял некоторые приказы, в том числе Стрелецкий, Пушкарский и Казанского дворца. Особенно большое влияние он приобрёл на молодого царя Фёдора Алексеевича, а сын князя — боярин Михаил Юрьевич слыл ближайшим приближённым государя. Близость к царю и высокое положение не спасли Долгоруковых от гибели, а наоборот, ухудшили их положение. В мае 1682 года, уже после смерти Фёдора Алексеевича, в огне полыхавшего стрелецкого мятежа отец и сын нашли свою смерть. Михаила Юрьевича, набросившегося на стрельцов с угрозами, озверевшая толпа сбросила с кремлёвского Красного крыльца на копья, а его отца, бывшего тогда уже восьмидесятилетним стариком, преданного своим слугой, долго мучили и потом умертвили.

    Внучатому племяннику Юрия Алексеевича — князю Василию Владимировичу (1667 — 1746) тоже довелось пострадать за свою близость к престолу, хотя он и был, прежде всего, военачальником. Поступив на службу в Преображенский полк, Долгоруков побывал и на Полтавском поле, где во время сражения командовал резервной конницей, и на берегах Прута. В 1708 году он разгромил восстание К. А. Булавина. К порыву борьбы с мятежниками примешивались и личные чувства: брат Василия Владимировича — полковник Юрий Владимирович погиб от рук казаков, окружённый со всем своим отрядом.

    Несмотря на доверие Петра, князь Долгоруков не разделял всех его реформаторских устремлений, и потому оказался в числе лиц, близких к царевичу Алексею. Долгорукова, поднявшего голос в защиту Алексея, лишили всех чинов и сослали в Соликамск. В армию он вернулся лишь по случаю коронации Екатерины I в 1724 году, причём в чине бригадира. Но уже в 1726 году был произведён в генерал-аншефы и назначен командующим войсками на Кавказе. Благодаря усилению Долгоруковых при Петре II Василий Владимирович вошёл в состав Верховного Тайного Совета и сделался генерал-фельдмаршалом. Однако вёл он себя крайне осторожно, не поддержал кондиции, предложенные князем Голицыным, и потому после воцарения Анны Иоанновны сохранил своё положение. Более того, он стал сенатором и президентом Военной коллегии. Но всё-таки старый вояка не мог спокойно взирать на опалу своих родственников. В разговорах он неоднократно неодобрительно отзывался об императрице. Эта неосторожность стоила ему свободы. По доносу генерал-поручика принца Гессен-Гомбургского в 1731 году Долгорукова приговорили к смертной казни, но заменили её заточением в Шлиссельбургской крепости. В 1737 году князя сослали в Ивангород, а уже в следующем году, когда раскрылось дело с фальшивым завещанием Петра II, навечно посадили в тюрьму Соловецкого монастыря. Вернулся князь только при Елизавете Петровне. Государыня возвратила ему фельдмаршальский чин и поставила во главе Военной коллегии. После этого Василий Владимирович прожил ещё несколько лет.

    Его брат — Михаил Владимирович (1667 — 1750), один из первых сенаторов, в общих чертах повторил судьбу своего брата. Он тоже был сослан по делу царевича Алексея, потом вернулся, несколько лет губернаторствовал в Сибири, в 1729 году вошёл в состав Верховного Тайного Совета (действительный тайный советник), при Анне Иоанновне вынужденно отправился на житьё в одну из своих деревень, затем был сослан в Нарву, а в страшном для Долгоруковых 1739 году его приговорили к смертной казни. Поскольку никакого непосредственного участия в делах девятилетней давности он не принимал, казнь заменили ссылкой. Елизавета Петровна помиловала князя Михаила, но вскоре он предпочёл по старости выйти в отставку.

    В екатерининскую эпоху взошла звезда талантливого полководца князя Василия Михайловича Долгорукова (1722 — 1782), сына Михаила Владимировича. С юных лет он пошёл служить в армию. Неоднократно отличался в сражениях русско-турецкой войны, но никакого продвижения по службе не получал. Наконец командующий русскими войсками фельдмаршал Б.-Х. Миних на свой страх и риск произвёл его за храбрость при штурме Перекопа в прапорщики. Более успешно развивалась карьера князя при императрице Елизавете. Он с самой лучшей стороны проявил себя на полях Семилетней войны, в том числе при Цорндорфе. А в день коронации Екатерины II получил чин генерал-аншефа. Триумфом князя стала русско-турецкая война 1768 — 1774 годов. Командующий 2-й армией, он действовал на крымском театре военных действий, и в 1771 году, преодолев отчаянное сопротивление противника, прорвался через Перекоп (уже знакомый ему по предыдущей войне с Турцией) и занял Крым. За эту победу и по случаю заключения Кючук-Кайнарджийского мира императрица наградила Василия Михайловича золотой шпагой с алмазами, орденом Святого Георгия I степени и почётной фамилией Крымский. Так в один ряд с героями той войны Орловым-Чесменским и Румянцевым-Задунайским встал и князь Долгоруков-Крымский. Но чина генерал-фельдмаршала Василий Михайлович так и не получил. Он вышел в отставку, удалился от дел и несколько лет прожил в своём имении. Однако в 1780 году князь «воскрес» из небытия. Его назначили главнокомандующим в Москву, и на этом посту он заслужил любовь и уважение московских граждан. Среди полезных дел князя — сооружение первого каменного моста через реку Яузу. Дом Василия Михайловича на углу Охотного ряда и Большой Дмитровки спустя два года после его смерти приобрело Московское Благородное (дворянское) собрание. Позднее архитектор М. Ф. Казаков перестроил его и в таком виде здание дошло до наших дней (Дом союзов с великолепным Колонным залом).

    Несколько месяцев главой древней столицы был и другой князь Долгоруков — дальний родственник крымского героя Юрий Владимирович (1740 — 1830). В Семилетнюю войну его тяжело ранило в битве при Гросс-Егерсдорфе, при Цорндорфе он командовал Киевским полком и за мужество удостоился чина секунд-майора, а после осады крепости Кольберг стал премьер-майором. В 1769 году выполнял важную дипломатическую миссию в Черногории, во время Чесменского боя успешно командовал кораблём «Ростислав» (хотя никакого морского опыта не имел), во главе дивизии участвовал в осаде Очакова уже во время второй екатерининской русско-турецкой войны. Генерал-аншеф при Екатерине, он дважды уходил в отставку. Третье возвращение на службу последовало уже при Павле I, назначившим Долгорукова главнокомандующим в Москву, но и тут он продержался всего полгода. В 1798 году непредсказуемый император ещё раз вспомнил о нём: Долгорукова ввели в Совет при Высочайшем дворе. Впрочем, вскоре последовала ещё одна отставка, и пятый раз на службу он вернулся уже при Александре I. Ветеран Семилетней и екатерининских войн с Турцией, Юрий Владимирович принял участие и в войне с Наполеоном, на этот раз в составе ополчения.

    Боевым офицером был и другой князь Долгоруков — Михаил Петрович (1780 — 1808). Светский красавец геройски дрался в кампанию против Наполеона 1806 — 1807 годов под Аустерлицем, Пултуском и Прёйсиш-Эйлау, командовал Курляндским драгунским полком, получил рану в грудь навылет. Уже в чине генерал-майора он воевал и со шведами, в сражении под Индельсальми его недолгая, но яркая жизнь оборвалась. Рухнули и семейные планы. А ведь с согласия Александра I он намеревался жениться на его сестре великой княжне Екатерине Павловне. Так во второй раз (после предполагавшейся свадьбы Петра II) Долгоруковым не пришлось породниться с Романовыми (это сделала потом «Катенька» Юрьевская).

    Совсем иную позицию по отношению к императорской власти занял племянник Михаила Петровича — князь Пётр Владимирович Долгоруков (1816 — 1868). В истории, пожалуй, немного найдётся столь авантюристических личностей. Аристократ по рождению, князь окончил привилегированный Пажеский корпус, блистал в свете, но уже в молодости пользовался сомнительной репутацией. Достаточно сказать, что именно ему позднее приписывалось авторство пасквиля, погубившего Пушкина. Хотя эта версия и не нашла подтверждений, сами по себе подозрения уже о многом свидетельствовали. Своим служебным ростом князь не был удовлетворён. Он считал себя очень талантливым и способным человеком, а причины неудач искал в косности и недоброжелательности высшего общества. В конечном итоге Долгоруков решил насолить не признававшему его императорскому окружению. В 1843 году под псевдонимом «граф Альмагро» он издал за границей на французском языке «Заметку о главных фамилиях России», в которой привёл ряд фактов, порочащих правящую династию и представителей высшей аристократии. Долгорукова вызвали в Россию и сослали в Вятку, правда, вскоре от наказания освободили.

    В своих обличительных сочинениях князь использовал действительно уникальные знания. Дело в том, что он серьёзно увлёкся генеалогией и собрал огромный материал о родословиях и истории знатных русских фамилий. Долгоруков задумал осуществить грандиозный замысел — издать многотомный свод родословных всего российского дворянства. Удалившись от дел и живя в своём имении, князь приступил к реализации своего плана. В 1854 — 1857 годах он издал в Петербурге знаменитую «Российскую родословную книгу», ставшую с тех пор настольной книгой всех русских генеалогов. Это был, по сути, первый обобщающий научный труд по русской генеалогии, не только имевший практическое значение, но и заложивший основы данной научной дисциплины в России. Во многом он не потерял своего значения и до сих пор. Князь опубликовал только четыре тома этого масштабного исследования, дальнейшую работу прервала неуёмная энергия составителя.

    В 1857 году он представил Александру II записку с проектом реформ государственного управления, выступил с предложением освободить крестьян с землёй за выкуп, но его активность не дала никакого результата. Разочаровавшись в реформаторских планах и вновь поняв, что его талант и знания не оценили, Пётр Владимирович в 1859 году уехал за границу, предварительно переведя туда все свои капиталы. Через год в Париже увидела свет его книга «Правда о России». В ней он обрушился на самодержавие, высший слой сановников и дворянства и на проводимую ими политику. Желчные филиппики перемежались с язвительными характеристиками — самолюбие непризнанного «гения» было удовлетворено. Кроме того, князь выдвинул идеи либеральных преобразований, которые должны были привести к установлению в России конституционной монархии с двухпалатным парламентом. Реакция правящих кругов не замедлила сказаться: Долгорукова приговорили к лишению княжеского титула, прав состояния и вечному изгнанию из России. Князь-эмигрант окончательно перешёл в стан заграничных диссидентов. Он занялся публицистической деятельностью и даже сотрудничал в герценовском «Колоколе».

    К генеалогии он так больше и не вернулся. Хотя Долгоруков и пытался использовать свои знания в корыстных целях (шантажировал М. С. Воронцова, претендовавшего на происхождение от древнего боярского рода, угасшего ещё в допетровскую эпоху), он остался в истории науки прежде всего как один из крупнейших генеалогов, сделавший очень много для её развития в нашей стране. Его «Российская родословная книга» легла прочным фундаментом в этой области знаний, а собранный в ней богатый материал стал бесценным кладезем исторической фактологии. Долгоруков ввёл в русскую генеалогию и определённую форму родословной росписи, считающуюся и доныне классической.

    В середине XIX века развернулась государственная деятельность ещё двух братьев Долгоруковых — Василия и Владимира Андреевичей. Василий Андреевич (1804 — 1868), проявивший верность престолу 14 декабря 1825 года, пользовался особым доверием Николая I. С 1848 года он — товарищ военного министра, а в 1853 году занял и саму эту должность. Александр II сделал князя членом Государственного Совета, присвоил чин генерала от кавалерии и назначил шефом жандармов и главным начальником III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. На этом посту князь прослужил верой и правдой 10 лет. Он подал в отставку в 1866 году после покушения на императора Д. В. Каракозова.

    Владимир Андреевич (1810 — 1891), также генерал от кавалерии (1867) и член Государственного Совета (1881), в течение доброй четверти века (1865 — 1891) был московским генерал-губернатором (дольше, чем кто-либо на этом посту). Благодаря своему мягкому, отзывчивому характеру и добросердечию «душка-князь» пользовался огромной популярностью у москвичей. О нём рассказывали множество забавных историй, а его имя стало символом уклада старомосковской жизни. Для города князь сделал немало. При нём начали освещать Москву газом, заработала первая конка, улучшилось водоснабжение, усовершенствовалось полицейское управление, наконец, завершилось грандиозное строительство храма Христа Спасителя. В 1882 году провели однодневную перепись населения. Москва находилась в центре культурной и научной жизни страны. За заслуги перед городом в 1875 году князю было присвоено звание почётного гражданина Москвы, этой чести удостаивались единицы (среди них Н. И. Пирогов и П. М. Третьяков). Новослободская улица по просьбе москвичей получила новое название — Долгоруковская (в советское время переименована в Каляевскую, в честь террориста, убившего долгоруковского преемника по управлению Москвой — великого князя Сергея Александровича; теперь она снова Долгоруковская).

    В 1891 году Александр III решил сменить высшую городскую власть. Старый князь уже не мог обеспечить той твёрдой и жёсткой политики, которую требовал от подчинённых обеспокоенный нарастанием в обществе радикальных тенденций император. В феврале Долгоруков подал в отставку, уехал в Приж на лечение, где и скончался. Новым московским генерал-губернатором стал брат царя великий князь Сергей Александрович.

    Внук Василия Андреевича — князь Василий Александрович Долгоруков (1868 — 1918) — генерал-майор, гофмаршал, входил в круг приближённых Николая II. Он остался верен своему долгу и сопровождал арестованную царскую семью в Тобольск и Екатеринбург. Затем его отделили от них, посадили в тюрьму и без всяких обвинений расстреляли. В 1981 году Русская Православная Церковь Заграницей причислила князя Василия Александровича к лику Новомучеников Российских.

    Впрочем, не только верные престолу лица оказались в те времена среди князей Долгоруковых. Братья Павел (1866 — 1927) и Пётр (1866 — 1945) Дмитриевичи принадлежали к числу активных членов кадетской партии. Оба закончили Московский университет: Павел — естественное отделение физико-математического факультета, Пётр — историко-филологический факультет, оба были деятельными участниками земского движения. Павел Дмитриевич в течение десяти лет занимал пост рузского уездного предводителя дворянства, с 1902 года — статский советник, носил также придворное звание камергера (лишён его в 1910 году). Когда образовалась кадетская партия, оба брата были в числе её организаторов. На II съезде кадетов Павла Дмитриевича избрали председателем её ЦК, позднее он был товарищем председателя ЦК. В 1907 году являлся депутатом II Государственной думы, возглавлял в ней кадетскую фракцию. Павел Дмитриевич пользовался огромным моральным авторитетом у своих соратников. За честность и порядочность его называли «рыцарем без страха и упрёка», «лидером без слов» (он не отличался ораторскими дарованиями), П. Н. Милюков охарактеризовал его как «кристально чистого человека», вспоминал, что «более безобидного и незлобивого человека трудно встретить». По словам его брата Петра Дмитриевича, политическое кредо Павла Долгорукова выражалось словами «консервативный либерализм». Он считал необходимым реформирование политической системы в России, но только на твёрдых основах традиций.

    Помимо политической деятельности, Павел Дмитриевич выдвинулся в ряд ведущих российских пацифистов. Он возглавлял Толстовское общество, в 1909 году организовал в Москве Общество мира (филиал одноимённого международного общества), став его председателем. В 1910 году Павел Дмитриевич в качестве делегата ездил на 18-й конгресс мира в Стокгольм, где выступил с докладом. Однако после Февральской революции взгляды Долгорукова несколько изменились. Ещё в разгар революционных событий он высказался за провозглашение великого князя Михаила Александровича императором, полагая, что таким образом удастся сохранить государственность до созыва Учредительного собрания. Но с каждым днём он видел, как государство рушится, и не мог примириться с этим. Выезжал на фронт, воочию наблюдал развал армии. Летом он выступил за установление военной диктатуры: «Единственной властью, которая поможет спасти Россию, является диктатура... Кто бы ни являлся диктатором, но раз ему военная сила подчиняется и он может одолеть разбушевавшуюся стихию военной силой, он приемлем и желателен».

    Твёрдая, сильная рука, за которую ратовал князь, так и не появилась. Вместо неё власть захватили большевики. В октябрьские дни 1917 года Долгоруков находился в Москве, в Александровском военном училище. Там был центр сопротивления Советской власти, и Павел Дмитриевич участвовал в организации этого сопротивления. В предполагавшийся день открытия Учредительного собрания (Долгорукова, одного из немногих кадетов, избрали его членом), 28 ноября на основании советского декрета, объявившего кадетскую партию партией «врагов народа», его арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. Пробыв три месяца в одиночной камере, Долгоруков вышел из тюрьмы в феврале 1918 года и уехал в Москву, полностью посвятив себя идее «Белой борьбы». После гибели царской семьи заявил, что все русские, «не потерявшие совести и государственного разума, должны содрогнуться, узнав об этом злодеянии».

    Павел Дмитриевич, этот противник насилия, работал при правительстве Деникина и призывал к вооружённой борьбе с большевиками: «Если мы считаем большевизм злом, разрушающим нашу Россию, то должны сделать всё, не смущаясь ужасами Гражданской войны, чтобы вырвать её из этого зла». В 1920 году Долгоруков был вынужден уехать за границу. В эмиграции сильно нуждался, но переносил все тяготы со спокойным достоинством. Он призывал к объединению эмигрантов, считая главной организующей силой Русскую армию генерала Врангеля. Своего отношения к Советской власти не изменил, полагал, что только вооружённые действия могут быть эффективны в борьбе с ней. Желая показать личный пример и прозондировать настроения на Родине, князь Долгоруков два раза нелегально переходил советскую границу. В первый раз его задержали, но не опознали, а потому отправили назад. Второй раз Долгорукова арестовали на пути из Харькова в Москву. В ответ на убийство советского посла в Варшаве Войкова, Павел Дмитриевич был расстрелян в июне 1927 года.

    Князь Пётр Дмитриевич Долгоруков, как и брат, состоял в кадетской партии, был избран депутатом I Государственной думы, а после её роспуска подписал «Выборгское воззвание». За это его осудили на три месяца тюремного заключения. Впоследствии он отошёл от партийной работы, жил в своём курском имении. Во время Первой мировой войны служил на Галицийском фронте под началом генерала А. А. Брусилова. В 1920 году эмигрировал из Крыма в Константинополь. Жил в Праге. В 1945 году, когда советские войска освободили Прагу от фашистов, начались репрессии против русских эмигрантов, во время которых Пётр Дмитриевич погиб.

    Представитель самой младшей ветви князей Долгоруковых — окольничий князь Григорий Борисович Долгоруков Роща (убит в 1612) прославился во время Смутного времени, в течение шестнадцати месяцев руководя обороной Троице-Сергиева монастыря от польско-литовских захватчиков. «В пространстве тесном, заражённом трупами умерших и страданиями больных, с дружиною немногочисленною; при малом количестве припасов жизненных, при ещё меньшем количестве снарядов овинских, Долгоруков, при содействии иноков усердных к вере и отечеству, в особенности при содействии архимандрита Лавры, знаменитого Дионисия Ржевитина, отстоял от поляков обитель Святого Сергия, хотя с трудом неимоверным» («Российская Родословная книга» князя П. В. Долгорукова). Отважный вовевода погиб, защищая от поляков Вологду.

    Князья Долгоруковы также состоят в родстве с рядом известных лиц русской истории.

    Княжна Дарья Дмитриевна была женой гетмана Левобережной Украины (с 1663) и боярина Ивана Мартыновича Брюховецкого (убит в 1668), который добивался отделения Украины от России.

    Княжна Феодосия Васильевна — жена воеводы и боярина князя Василия Васильевича Голицына («Великого») (1643 — 1714), фаворита царевны Софьи Алексеевны, который возглавлял неудачные походы на Крым в 1687 и 1689 годах, а с 1689 года жил в ссылке.

    Княжна Анна Петровна — жена боярина Алексея Семёновича Шеина (1662 — 1700). Участник Азовских походов Петра, он первым среди русских удостоился высшего военного звания генералиссимуса (1696).

    Княжна Екатерина Александровна (ум. в 1829) — жена Николая Петровича Николева (ок. 1758 — 1815), поэта и драматурга, автора многочисленных сатир, од, комических опер, песен и других сочинений, пользовавшихся когда-то большой популярностью.

    Княжна Прасковья Владимировна — жена Ивана Ивановича Мелиссино (1718 — 1795, происходил из греческого рода), тайного советника, директора (1757 — 1763), а позднее куратора Московского университета, обер-прокурора Святейшего Синода.

    Княжна Прасковья Васильевна (1754 — 1826) — жена генерал-фельдмаршала графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина (1735 — 1804).

    Княжна Елена Ивановна (до 1785 — 1850) — жена Павла Ивановича Голенищева-Кутузова (1767 — 1829), тайного советника, сенатора, куратора, а затем попечителя Московского университета, поэта и переводчика. Их дочь Евдокия Павловна (1795 — 1863) — жена поэта, декабриста Фёдора Николаевича Глинки (1786 — 1880).

    Княжна Елена Павловна (1788 — 1860) вышла замуж за Андрея Михайловича Фадеева (1789 — 1867), тайного советника, саратовского губернатора и управляющего Государственными имуществами в Закавказье. Их старшая дочь Елена Андреевна, в замужестве Ган (1814 — 1842), писательница-беллетристка, — мать основательницы теософии Елены Петровны Блаватской (1831 — 1891) и писательницы Веры Петровны Желиховской (1835 — 1896). Дочь Веры Петровны — Надежда Владимировна Желиховская (1864 — 1938) — жена прославленного генерала Алексея Алексеевича Брусилова (1853 — 1926), участника Первой мировой войны (главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта, осуществившими «брусиловский прорыв»), Верховного главнокомандующего русской армией (май-июль 1917 года). Сестра Елены Андреевны — Екатерина Андреевна Фадеева (1819 — после 1870) — мать Сергея Юльевича Витте (1849 — 1915), действительного тайного советника, графа (с 1905), члена Государственного Совета, министра путей сообщения (1892), финансов (1892 — 1903), председателя Комитета (потом Совета) министров (1903 — 1906).

    Дочь московского генерал-губернатора Владимира Андреевича, княжна Варвара Владимировна (1840 — ) — жена обер-камергера, генерал-адъютанта Николая Васильевича Воейкова (ум. в 1898). Их сын — генерал от инфантерии, последний дворцовый комендант Владимир Николаевич Воейков (1868 — 1947), автор воспоминаний «С царём и без царя» (имеется в виду Николай II). Он был женат на Евгении Владимировне Фредерикс (1867 — 1950), дочери долголетнего министра Императорского двора и уделов барона (с 1913 графа) Владимира Борисовича Фредерикса (1838 — 1927).

    Княжна Ольга Алексеевна (1869 — 1946) — жена Александра Николаевича Волжина (1860 — 1933), действительного статского советника, гофмаршала, седлецкого губернатора, обер-прокурора Святейшего Синода (1915 — 1916), члена Государственного Совета (с 1916). Её сестра Екатерина Алексеевна была женой курского вице-губернатора Георгия Борисовича Штюрмера, сына Бориса Владимировича Штюрмера (1848 — 1917), председателя Совета министров в 1916 году.

    Князья Щербатовы.

    Ещё одна ветвь князей Оболенских происходит от брата Ивана Андреевича Долгорукого — князя Василия Андреевича Оболенского. Он носил прозвище Щербатый, и потому его потомки стали именоваться князьями Щербатовыми.

    Среди Щербатовых, конечно, самая известная личность — князь Михаил Михайлович Щербатов (1733 — 1790). Он служил в лейб-гвардии Семёновском полку, в 1762 году вышел в отставку, в 1767 — 1768 годах состоял в Уложенной комиссии, где представлял ярославское дворянство. В 1771 году Михаил Михайлович возглавил Герольдмейстерскую контору при Сенате, которая занималась составлением российских гербов. Щербатову принадлежит авторство нескольких городских гербов, в том числе Олонца, Харькова, Оренбурга. В 1778 году князь получил чин тайного советника и был назначен президентом Камер-коллегии, а в следующем году стал сенатором. Но настоящее бессмертие обеспечила ему «История Российская от древнейших времён» в семи томах (доведена до 1610 года). Этот грандиозный труд был второй, после фундаментальной работы В. Н. Татищева, научной попыткой написания полной истории нашего Отечества. Михаил Михайлович удостоился официального звания «историографа» (во всей русской истории только три человека имели его: до Щербатова — Миллер, а после — Карамзин) и избрания почётным членом Петербургской академии наук (в 1776 году). Кроме того, он получил известность как талантливый публицист — сторонник усиления влияния аристократии, критиковавший придворную жизнь времён Екатерины II («О повреждении нравов в России»).

    Одна из дочерей Михаила Михайловича — Ирина Михайловна (1757 — 1827) была женой сенатора, действительного тайного советника Матвея Григорьевича Спиридова (1751 — 1829), сына известного адмирала, героя Чесменского сражения. Спиридов «подхватил» историческую эстафету своего тестя. Он плодотворно занимался генеалогией русского дворянства и издал несколько книг, в том числе «Родословный Российский Словарь» в 2 томах (М., 1793 — 1794). Другая дочь историографа Наталья Михайловна, бывшая замужем за подполковником Яковом Петровичем Чаадаевым, — мать Петра Яковлевича Чаадаева (1794 — 1856), знаменитого публициста и мыслителя, автора «Философических писем».

    Большой вклад в разитие исторической науки внёс ещё один представитель рода князей Щербатовых — Прасковья Сергеевна, в замужестве Уварова (1840 — 1924). Её муж граф Алексей Сергеевич (1824 — 1884), сын министра просвещения Сергея Семёновича Уварова, плодотворно занимался археологией, состоял членом-корреспондентом Петербургской академии наук, много сделал для формирования коллекций Исторического музея в Москве. Прасковья Сергеевна также трудилась на ниве археологии, с 1883 года она руководила работой Московского археологического общества, организовывала и возглавляла русские археологические съезды, собиравшие лучшие исторические силы России, была членом многих научных обществ, оставила ряд интересных трудов. После революции ей пришлось покинуть Родину, скончалась она в Югославии.

    Князь Алексей Григорьевич Щербатов (1776 — 1848) начал службу в лейб-гвардии Измайловском полку, воевал в 1806 — 1807 годах против Наполеона (в том числе при Прёйсиш-Эйлау). В период русско-турецкой войны 1806 — 1812 годов получил тяжёлое ранение при осаде крепости Шумлы. Отличился в Отечественную войну 1812 года и в заграничных походах русской армии (одержал победу под Левенбергом в 1813-м). Генерал от инфантерии (с 1823), он участвовал и в штурме Варшавы в 1831 году при подавлении польского восстания. А в 1843 году был назначен военным генерал-губернатором Москвы. На этом посту добился запрещения детского труда на фабриках в ночную смену. В мае 1848 года вышел в отставку, сохранив звание члена Государственного Совета.

    Потомок Алексея Григорьевича — князь Николай Борисович Щербатов (1868 — 1943), окончил Пажеский корпус, служил по военной и гражданской части, предводитель дворянства Полтавской губернии, камергер (1909), действительный статский советник (1913), выборный член Государственного Совета от полтавского земства, недолго пробыл управляющим государственным коннозаводством (1913 — 1915) и министерством внутренних дел (в 1915).

    Княжна Анна Павловна (1749 — 1826) — жена генерал-фельдмаршала графа Михаила Федотовича Каменского (1738 — 1809).

    Княжна Анна Андреевна (1777 — 1848) — жена действительного тайного советника графа Дмитрия Николаевича Блудова (1785 — 1864), крупного государственного деятеля эпохи Николая I и Александра II, министра внутренних дел (1832 — 1839), президента Императорской академии наук (1855 — 1864), председателя Государственного Совета (1862 — 1864) и Комитета министров (1861 — 1864).

    В настоящее время старейшим в роде князей Щербатовых является князь Алексей Павлович Щербатов (1910 г. р.). Он живёт в США и возглавляет Союз русского дворянства в Нью-Йорке (Russian Nobility Association in America).

    Другие княжеские роды из потомства Михаила черниговского прекратили своё существование: князья Тростенские угасли в 1607 году, князья Хотетовские — в конце XVII века, последний князь Тюфякин — директор императорских театров гофмейстер Пётр Иванович (род. в 1769) скончался в 1845 году.

    В гербах черниговских Рюриковичей можно видеть старинную эмблему черниговской земли — чёрного одноглавого орла в золотом поле, держащего в лапе золотой крест. Это изображение известно, по крайней мере, с конца XVII века, оно присутствует в «Титулярнике» 1672 года.

    Рязанская династия

    От младшего сына Святослава Ярославича — Ярослава (Панкратия) произошла династия рязанская, от которой отделились муромская и пронская. Этот род был поистине несчастнейшим из всех ветвей Рюриковичей. Внук Ярослава — Глеб Ростиславич попал в плен к владимирцам и 30 июня 1177 года умер в тюрьме (от был женат на внучке Юрия Долгорукого, а его дочь была женой Мстислава Романовича Храброго и матерью Мстислава Мстиславича Удатного).

    Внук Глеба Ростиславича — тоже Глеб, только Владимирович, «прославился” тем, что, пригласив в село Исады на Оке, 20 июля 1217 года приказал убить шестерых своих родных и двоюродных братьев. Вот как об этом рассказывает летопись: «Глеб Владимирович, князь рязанский, подученный сатаной на убийство, задумал дело окаянное, имея помощником брата своего Константина и с ним дьявола, который их и соблазнил, вложив в них это намерение. И сказали они: «Если перебьём их, то захватим всю власть…» Собрались все в прибрежном селе на совет: Изяслав, Кир, Михаил, Ростислав, Святослав, Глеб, Роман; Ингварь же не смог приехать к ним: не пришёл ещё час его. Глеб же Владимирович с братом позвали их к себе в свой шатёр как бы на честной пир. Они же, не зная его злодейского замысла и обмана, пришли в шатёр его — все шестеро князей, каждый со своими боярами и дворянами. Глеб же тот ещё до их прихода вооружил своих и братних дворян и множество поганых половцев и спрятал их под пологом около шатра, в котором должен был быть пир, о чём никто не знал, кроме замысливших злодейство князей и их проклятых советников. И когда начали пить и веселиться, то внезапно Глеб с братом и эти проклятые извлекли мечи свои и стали сечь сперва князей, а затем бояр и дворян множество...»

    Это преступление не помогло Глебу. В Рязани вокняжился его двоюродный брат — Ингварь Игоревич (тот самый, «чей час ещё», слава Богу, «не пришёл»). После неудачной попытки захватить город Глеб и Константин бежали. Константин потом оказался у старшего сына Михиала черниговского — Ростислава, правившего за пределами Руси. А Глеб скитался в половецкой степи, у своих союзников. По легенде, он сошёл с ума. Известный писатель В. Г. Ян использовал образ князя-братоубийцы в своём романе «Батый». Там Глеб является к хану в преддверии нашествия монголов на Русь и предлагает свою помощь.

    Через 20 лет на рязанской земле стряслась новая беда. На этот раз опасность пришла извне. Монгольское нашествие обрушило свой самый страшный удар на это окраинное восточное княжество и нанесло рязанской династии огромный урон. В боях и при взятии Рязани, Пронска и других городов погибли почти все представители династии — не менее 10 человек. О рязанских бедствиях красочно рассказывает «Повесть о разорении Рязани Батыем». В «Повести…» перечисляются погибшие князья, среди них и сын вышеназванного князя Ингваря — Юрий, и его сын Фёдор Юрьевич, убитый ещё до взятия города, в ханской ставке, куда он был направлен с посольством, и княгиня Агриппина Ростиславна, зарубленная саблями в главной рязанской церкви. Говорит «Повесть…» и о жене молодого князя Фёдора — Евпраксии, присходившей из «царского рода» (византийской династии Комнинов?). Узнав о смерти любимого мужа, она бросилась вместе с маленьким сыном Иваном Постником «из превысокого терема своего... прямо на землю и разбилась до смерти». Рязанская икона чудотворца Николы Корсунского «по той причине зовётся... Заразской, что благоверная княгиня Евпраксия с сыном своим, князем Иваном, сама себя на том месте «заразила» (разбила)». Отсюда происходит якобы и название города Зарайска.

    В живых из всей рязанской династии осталось только несколько человек, в том числе князья Ингварь Ингваревич и его брат Олег Ингваревич Красный, захваченный монголами в плен. Во время нашествия Ингварь Ингваревич находился в южной Руси, в Чернигове. Узнав о случившемся, он вернулся в Рязань и стал там князем. Но городу так и не суждено было возродиться. Имя Рязани принял город Переяславль-Рязанский, старая же Рязань так и осталась лежать в руинах. «Был город Рязань, и земля была Рязанская, и исчезло богатство её, и отошла слава её, и нельзя было увидеть в ней никаких благ её — только дым, земля и пепел. А церкви все погорели, и великая церковь внутри изгорела и почернела. И не только этот град пленён был, но и иные многие. Не стало во граде ни пения, ни звона; вместо радости — плач непрестанный», — горестно восклицал русский книжник.

    Ингварь Ингваревич (носивший в крещении имя Косьма) умер, вероятно, около 1252 года. После этого Батый отпустил в Рязань его брата Олега, до того в течение 14 лет находившегося в ордынском плену. Олег Ингваревич скончался, приняв постриг и схиму, в 1258 году. Но несчастья продолжали преследовать рязанский род. Сын Олега — Роман 19 июля 1270 года был зверски убит в Орде «за хулу на хана и его веру”. Мучители отрезали ему язык, отрубили пальцы рук и ног, дробили тело по суставам. Роман Ольгович причислен Русской православной церковью к лику святых-мучеников. Его сына — Константина Романовича захватил в плен Даниил Московский, а по приказу следующего московского князя Юрия Даниловича страдальца в 1306 году убили в тюрьме. Сын Константина — Василий Константинович был убит в Орде в 1308 году. Племянник Константина Романовича — пронский князь Иван Ярославич убит татарами в 1327 году во время «Фёдорчюковой” рати. Его сын рязанский князь Иван Коротопол захватил в плен и убил своего двоюродного брата Александра Михайловича пронского, тайком вёзшего дань в Орду (1340 г.), а через три года и сам пал жертвой мести сыновей Александра.

    Беспрерывная гибель князей сопровождалась постоянными набегами татар на Рязанское княжество, больше всего страдавшее от Орды. В конце XIV века большую активность проявлял князь Олег (Иаков, в схиме Иоаким) Иванович (ум. 5.07.1402), неоднократно враждовавший с Дмитрием Донским, татарами и Литвой. Это время почти беспрерывных татарских походов на рязанские земли, и князь Олег находился в очень сложном положении — как бы между нескольких огней: Москвой, Ордой, Литвой. Перед мучительным выбором стоял он в 1380 и в 1382 годах, большого дипломатического искусства потребовали от него события тех лет.

    После смерти Олега Ивановича независимость Рязани начала сходить на нет. Его сын Фёдор женился на дочери Дмитрия Донского — Софье, а внук Василий Иванович в детстве находился на попечении Василия II. Окончательно Рязанское княжество было ликвидировано Василием III в 1520 — 1521 годах. Это было последнее независимое (конечно, относительно, ибо Рязань, например, не могла вести самостоятельную внешнюю политику) княжество Руси.

    Князь Иван Иванович (1496 — ок. 1534) бежал в Литву, где и умер. Князья Пронские также перебрались в Литву, где вошли в число крупных магнатов.

    По женской линии к роду рязанских князей возводили себя потомки татарского мурзы Салохмира (в крещении Ивана Мирославича), который приехал к рязанскому князю Олегу Ивановичу и якобы женился на его сестре Анастасии. Такие легенды, связывавшие выехавшего родоначальника с теми или иными русскими князьями Рюриковичами, были весьма распространены у древних дворянских родов (Загряжские, Нагие и Собакины).

    От Салохмира произошло несколько фамилий, из них наиболее известны Апраксины и Вердеревские. Апраксины выдвинулись в ХVIII веке на военном поприще. Генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин (1661 — 1728) командовал русским флотом в Северной войне и Персидском походе Петра I, с 1718 года возглавлял Адмиралтейств-коллегию, а в 1726 году вошёл в состав Верховного Тайного Совета. Его брат Пётр Матвеевич (1659 — 1728) принимал в 1708 году в русское подданство калмыков, с 1722 года был президентом Юстиц-коллегии. Степан Фёдорович (1702 — 1758) — генерал-фельдмаршал, «прославился» крайне неудачным командованием русской армией во время Семилетней войны.

    Породнились Апраксины и с Домом Романовых: сестра Петра и Фёдора Матвеевичей — Марфа Матвеевна Апраксина (1664 — 1715) была второй женой царя Фёдора Алексеевича, старшего брата Петра I.

    Из Вердеревских наиболее известен контр-адмирал Дмитрий Николаевич (1873 — 1946), он командовал Балтийским флотом в 1917 году и с сентября 1917 года был морским министром Временного правительства. Об эффективности его «работы» может свидетельствовать холостой залп «Авроры» по Зимнему дворцу, где в числе других министров находился и сам контр-адмирал. После революции он эмигрировал во Францию, но незадолго до смерти принял советское гражданство.

    Потомки Мстислава Великого

    Потомство Мстислава Великого было очень большим, представители его рода занимали киевский великокняжеский стол, владели Смоленском, благодаря династическим связям одна из ветвей стала князьями Ярославля, другая обосновалась на Волыни и в Галиче. О двух браках Мстислава уже говорилось ранее. Всего у князя было 14 детей — 6 сыновей и 8 дочерей. Из сыновей Мстислава Великого назовём Всеволода (Гавриила) (1097 — 11.02.1138), занимавшего новгородский стол и в конечном итоге изгнанного горожанами; Изяслава (Пантелеймона) Мстиславича, о котором говорилось выше; Ростислава (Михаила) Мстиславича (ум. 14.03.1167), князя смоленского и недолгое время киевского.

    С именем Всеволода связано восстание в Новгороде в 1136 году. Тогда «князю припомнили и то, что хотел обменять Новгород на Переяславль (киевский князь Ярополк Владимирович намеревался перевести Всеволода в этот южнорусский город), и что бежал с поля битвы во время сражения с суздальцами на Жабче поле. Полтора месяца князь с женою, тёщей и сыновьями сидел в заключении на епископском дворе, а затем его изгнали из города. Последний год жизни Всеволод провёл псковским князем» (О. В. Творогов). В советской историографии события 1136 года стали считать началом новгородской независимости и феодальной раздробленности.

    О дочерях Мстислава — Малфриде, Ингеборге и Рогнеде речь уже шла. Остальные дочери вышли замуж или за русских князей, своих дальних родственников (Святолюба, Мария, Ксения), или за иностранных принцев (Ирина, Евфросиния). Мужем Марии Мстиславны был киевский князь Всеволод II Ольгович, из черниговской ветви Рюриковичей. Мужем Ксении — логожский и изяславский князь Брячислав Давыдович. Вместе с другими полоцкими князьями Ксения в 1129 году была выслана в Византию, где и умерла в Константинополе. С Византийской империей связана судьба и другой дочери Мстислава Великого — Ирины (Добродеи). В 1122 году она стала женой Алексея Комнина, сына императора Иоанна II. Внучка Мономаха неплохо разбиралась в медицине и даже составила трактат «Мази» («Аллима»), где даны гигиенические советы и приведено описание некоторых болезней (наружных, желудка и сердца) и средств их лечения (название «мази» здесь употреблено в смысле «лекарственные средства»).

    Евфросиния Мстиславна была выдана замуж за венгерского короля Гейзу II (сын Белы Слепого). В 1161 году Гейза умер. В Венгрии начались усобицы, и Евфросиния Мстиславна была выслана в Палестину. Несколько лет она жила в монастыре иоаннитов (будущих мальтийских рыцарей) в Иерусалиме, а потом, когда её сын Иштван III добился-таки венгерского престола (это он женился на дочери Ярослава Осмомысла, но вскоре с ней развёлся), по всей видимости, вернулась в Венгрию (во всяком случае, там она была похоронена).

    От Изяслава и Ростислава Мстиславичей пошли наиболее значительные ветви потомков Мстислава Великого.

    Волынская династия

    Родовым гнездом потомков киевского князя Изяслава Мстиславича, того самого, который бороля с Юрием Долгоруким и умер в Киеве в 1154 году, была Волынская земля (Галич тогда принадлежал династии, шедшей от старшего сына Ярослава Мудрого и Ингигерд — Владимира). Старший сын Изяслава Мстиславича — Мстислав (Фёдор) Изяславич (ум. 19.08.1170) сменил несколько уделов, но закрепился во Владимире-Волынском и даже ненадолго в Киеве. Именно он являлся великим киевским князем, когда город в марте 1169 года был взят и разорён войсками Андрея Боголюбского. Это событие в историографии, начиная с Н. М. Карамзина, традиционно считают концом истории великого киевского княжения, после которого «центр» русских земель и, следовательно, русская столица «переместились» на северо-восток, во Владимир. Эта концепция стала общепризнанной. Правда, она абсолютно не объясняет того, почему же за столь малозначительный и потерявший былое величие город продолжалась столь ожесточённая борьба между князьями Рюриковичами, не утихавшая даже в преддверии монгольского захвата «матери русских городов». Объяснить это противоречие можно, лишь признав, что Киев всё-таки русской столицей остался (по крайней мере, столицей в Южной Руси), так же как и Владимир сделался столицей Руси Северо-Восточной. Удельная система вообще вряд ли может иметь один-единственный центр.

    Мстислав Изяславич был женат на Агнессе (Агнешке), дочери польского короля Болеслава III Кривоустого, а потому его внук, знаменитый Даниил галицкий, одновременно являлся и правнуком польского правителя. Родственные связи с династиями Польши и Венгрии стали обычными для этой ветви Рюриковичей.

    Сын Мстислава — Роман, в детстве воспитывавшийся при дворе польского государя Казимира Справедливого, княживший на Волыни, в 1199 году окончательно присоединил к своим владениям и Галич (вскоре после смерти незадачливого сына Осмомысла — Владимира Ярославича) и, объединив под своей властью всю Юго-Западную Русь, основал мощное государство, державшееся, впрочем, в основном лишь на силе его личности. Роман был одним из самых замечательных государственных и военных деятелей Руси. Он даже в начале XIII века захватил Киев и принудил своего бывшего тестя Рюрика Ростиславича принять постриг. Сумел он на время усмирить и влиятельное галицкое боярство, причём в этой борьбе не стеснялся в средствах, говоря: «Не передавивши пчёл, мёду не есть».

    Следует заметить, что Юго-Западная Русь славилась плодородными почвами и природным изобилием. Здесь раньше, чем в других русских землях, возникло боярское землевладение. Крупные вотчины обеспечивали спокойную и сытую жизнь их владельцам. Немалого развития в этом крае достигли земледелие, ремесло и добыча природных богатств. Торговые пути, проходившие по территории Галицкой и Волынской земель, связывали Русь со странами Европы и Византией. Экономически независимое, сильное боярство стремилось влиять и на государственную жизнь, и поэтому одной из особенностей истории Галицко-Волынской земли была борьба князей с боярством, которая порой приобретала жестокий и непримиримый характер.

    Широко известен был галицкий и волынский князь и на международной арене. Он наводил ужас на окрестные народы, побеждал половцев и литву, причём половцы пугали им своих детей, а литовцы, принуждённые заниматься земледелием, говаривали: «Роман, Роман, худым живёшь, Литвою орёшь (то есть пашешь. — Е. П.)». Послы Романа бывали и в Константинополе, и в Европе, его щедрые пожертвования попали в монастырь Святого Петра в Эрфурте, а при его дворе нашёл приют византийский импепатор Алексей III Ангел, изгнанный крестоносцами из Константинополя. На Руси Романа именовали даже «царём» и «самодержцем всея Руси». Но его «царство» просуществовало недолго. Князь погиб во время похода на поляков в битве у города Завихоста на берегу Вислы 19 июня 1205 года. Польские князья Лешек и Конрад, одолевшие своего родственника, посвятили святым Гервазию и Протасию алтарь в краковском соборе, поскольку именно в день памяти этих святых Роман и погиб. Ипатьевская летопись восторженно свидетельствует, что Роман «устремлялся на поганых как лев, сердит был, как рысь, губил их, как крокодил, проходил через их землю, как орёл, и был храбр, как тур» (под 1201 г.).

    Первый раз Роман женился на дочери киевского князя Рюрика Ростиславича Предславе, но в конце XII века из-за конфликта с Рюриком прогнал её, а через несколько лет Предславе пришлось принять иночество вместе с отцом и другими членами его семьи. Затем Роман женился на некой Анне, от которой родились сыновья Даниил (Иван) (1201 — 1264) и Василько (1203 — 1269), оставившие яркий след в истории Червонной Руси. О происхождении Анны среди историков до сих пор нет единого мнения. Высказывались самые противоречивые суждения: Анну считали то дочерью византийского императора Исаака II Ангела, то знатной византийкой Марией Каматерос, то дочерью волынского боярина, возможно, сестрой боярина Мирослава, занимавшего не последнее место при дворе Даниила.

    Как бы то ни было, после гибели отца оба сына остались маленькими на руках матери и, конечно, не могли должным образом отстоять свои права. Местное боярство в Галичине и на Волыни, которое всегда отличалось здесь сильными позициями, вновь подняло голову. Кроме того, на Галич стали претендовать и потомки чернигово-северских Рюриковичей — сыновья черниговского князя Игоря Святославича, воспетого в «Слове о полку Игореве». Боярству и Игоревичам удалось вытеснить вдову Романа с детьми во Владимир-Волынский, а в 1206 году тем и вовсе пришлось бежать за рубеж. Ипатьевская летопись сообщает, что бегство княгини произошло тайно, ночью, и хотя современные историки не слишком верят этому, опасность, нависшую над ней и её сыновьями, нельзя преуменьшить. Тем более что в последующие годы в Галицкой земле происходили такие бурные и жестокие события, которые даже аналогов в истории других русских княжеств не имеют.

    Власть в княжестве непрерывно менялась. В 1211 году под напором венгров бояре повесили сыновей Игоря Святославича. Такая публичная расправа над собственными князьями — случай уникальный для средневековой Руси. А потом произошло и вовсе неожиданное... В 1213 году в Галиче вокняжился боярин Володислав Кормильчич — такого не бывало ни до, ни после за всю историю династии Рюриковичей! Зато в Галиче князьями становились даже пришлые принцы — венгерский «королевич» Кальман, позднее Эндре... Всё объяснялось просто: Венгрия была не прочь подчинить своему влиянию богатый край, имевший выход к Чёрному морю. Венгерский король Эндре II даже разделил с другим претендентом на «галицко-волынское наследство» — польским князем Лешком Белым сферы влияния: Галичина попадала в «зону» Венгрии, а Волынь — Польши. При дворе то одного, то другого и искала защиты Анна с детьми.

    Романовичи фактически стали «разменной монетой» европейских стран в крупной игре за Юго-Западную Русь. С помощью венгров Даниилу (а точнее Анне и её приближённым) удалось ненадолго вернуть себе Галич, но потом всё пошло по-старому. Опять жизнь в изгнании, в Кракове у Лешка. Польский князь всё же помог Даниилу занять хоть какой-то стол на Волыни. Юным князьям пришлось довольствоваться малым: Берестьем, Белзом, Перемышлем, Тихомлем. Но именно отсюда постепенно распространилась власть Романовичей над всей Волынской землёй.

    В Галиче же между тем появился новый правитель. Им стал новгородский князь Мстислав Мстиславич Удатный, с которым мы неоднократно встречались на страницах этой книги. Его натравил на венгров всё тот же Лешек. Со словами «Брат, пойди и сяди в Галиче» хитроумный польский государь вызвал Мстислава в Юго-Западную Русь, и в 1219 году удачливый князь одним махом выбил из Галича небольшой венгерский гарнизон, а вместе с ним и венгерского принца Эндре. Даниил Романович не стал бороться с Мстиславом, а благоразумно женился на его дочери Анне, надеясь обрести в тесте хорошего союзника. Но расчёт оказался неверным. Попавший под влияние враждебных Даниилу сил, Мстислав совсем не интересовался волынскими проблемами своего зятя, и помощи от него было не дождаться.

    Между тем Даниил стал взрослым, самостоятельным человеком. Его мать Анна ушла в монастырь. О внешнем облике Даниила в те годы мы знаем мало. Известный историк Н. Ф. Котляр так характеризует его: «Даниил был среднего роста, широкий в плечах, коренастый и сильный мужчина. Словно простой ратник, он бился в пешем строю с врагами, провёл чуть ли не половину жизни в изнурительных многодневных походах, получал многочисленные раны, оставившие отметины на теле, ходил с рогатиной на медведя и кабана. Его отличали сильный характер и мужественная натура. Даниил был человеком и политиком, способным преодолевать любые преграды на своём пути». В 1223 году молодой князь принял участие в битве с монголами на реке Калке, проявив незаурядные храбрость, силу и ум. Эти качества очень пригодились ему в последующие годы, когда он начал собирать свою разорённую и развалившуюся по частям отчину.

    Одним из препятствий на этом пути был и галицкий правитель Мстислав Удатный. Ещё в 1221 году он заключил договор с венгерским королём Эндре II, по которому дочь Мстислава обручилась с сыном короля, становившимся, таким образом, наследником Галича после смерти князя. Брак Марии Мстиславны и принца Эндре вскоре состоялся, а в 1227 году и сам Мстислав под напором бояр покинул своё княжество, отдав его венграм. Бояре нагло заявили стареющему князю: «Не можешь держать Галич, а бояре не хотят тебя», и тот безропно отправился в принадлежавший ему небольшой городок Торческ, на юг Киевской земли. Вновь Галич оказался подчинённым Венгрии, и в течении трёх лет здесь правил сын короля.

    Тем временем Даниил набирал силы. В конце 1220-х годов он получил владения своих родственников — двоюродного дяди Мстислава Ярославича Немого и его сына Ивана, княживших в Луцке.

    В 1230 году Даниилу Романовичу удалось изгнать Эндре и занять столицу княжества. Это вызвало новую войну с Венгрией. В результате победоносного похода Эндре II в 1231 году был заключён мир, по условиям которого в Галиче вновь вокняжился венгерский принц. Второе правление Эндре продолжалось также три года. В 1234 году Даниил организовал поход на Галич, и королевич скончался во время осады от голода. Но и правление Даниила оказалось недолгим. В борьбу включились черниговский князь Михаил Всеволодович (убит в Орде в 1246 году), женатый на старшей сестре Даниила — Феофании (она родилась от первого брака Романа Мстиславича), и его старший сын, то есть родной племянник Даниила, Ростислав (ум. в 1264). Только в 1238 году, пользуясь тем, что Ростислав отправился в поход на Литву, Даниил окончательно закрепился в Галиче. По свидетельству летописи, горожане с радостью встретили своего законного правителя, чего нельзя сказать о боярах, которым тем не менее пришлось на время смириться. Тогда же Даниил отвоевал и Дрогичин, важный город на Западном Буге, который захватили с помощью князя Конрада Мазовецкого рыцари-тамплиеры. Казалось, единство Галицко-Волынской Руси возрождается.

    Незадолго до Батыева разгрома Даниил занял и Киев, оставив там своего посадника Дмитра. Именно на него и легла вся тяжесть героической, но неудачной обороны города от монгольских полчищ. Взяв Киев, степняки дивнулись дальше — на Волынь и Галичину, а Даниил, оставив свои земли, находился в Польше и Венгрии, тщетно ища помощи против завоевателей. Когда же кровавая волна схлынула, Даниил вернулся на родное пепелище. И вновь пришлось восстанавливать свою власть. Галицкие бояре опять подняли мятеж. Не успел Даниил подавить его, как вновь столкнулся с Ростиславом Михайловичем, претендовавшим на Галич. Ростислава поддерживала Венгрия, сам князь женился на дочери короля Белы IV Анне. Решающая битва произошла 17 августа 1245 года у галицкого города Ярослава. Даниилу и его брату Васильку противостояло войско Ростислава, подкреплённое венгерскими и польскими отрядами. Даниил применил испытанный приём: ослабив центр своих сил, он заманил противника в ловушку и разбил его, введя в бой резерв. Ростислав с остатками своего воинства убежал в Венгрию, где и остался до конца своих дней. Попавших в плен бояр Даниил приказал казнить. Больше власти галицкого князя ничто не угрожало, кроме... И могущественному галицкому правителю пришлось ехать на поклон к хану Батыю. «О злее зла честь татарская! Даниил Романович, князь великий, владетель Русской земли, Киева и Владимира (Волынского) и Галича, и иных стран, ныне сидит на коленях и холопом называется, и дани хотят, и жизни не чает, и грозы приходят. О злая честь татарская! Его же отец был царь в Русской земле, он же покорил Половецкую землю и воевал во многих других странах, если сын не принял его чести, то кто иной может принять», — горестно восклицал летописец.

    Даниил получил ярлык на свои владения, а вернувшись на Русь, попытался сплотить все силы для борьбы с Ордой. Дипломатические союзы скреплялись родственными: летом 1247 года князь женил сына Льва на дочери венгерского короля Белы IV (сын и наследник Эндре II) Констанции, в 1248 году выдал дочь Переяславу за сына мазовецкого князя Конрада — Земовита, в 1250-м другую дочь — за владимирского князя Андрея Ярославича, а в середине 1250-х годов сын Даниила Шварн женился на дочери литовского князя Миндовга. В то же время и сам Даниил заключил второй брак — с дочерью литовского князя Довспунга, старшего брата Миндовга, а брат Даниила Василько женился, также вторично, на дочери польского правителя Лешека V Белого Елене (ум. в 1264). В 1252 году ещё один сын Даниила — Роман женился на Гертруде из рода австрийских герцогов Бабенсбергов и ненадолго стал австрийским герцогом. Впрочем, вмешательство галицкого князя в борьбу за «австрийское наследство» окончилось неудачей.

    Пытаясь создать мощный антиордынский блок, Даниил начал и переговоры с римским папой Иннокентием IV. Понтифик предлагал князю королевскую корону и военную помощь в обмен на распространение в его владениях католичества. Переговоры шли долго, и только в 1253 году к Даниилу прибыл папский легат Опизо с обнадёживающими известиями. 14 мая 1253 года Иннокентий издал буллу, призвав христиан восточноевропейских стран начать крестовый поход против Орды, однако реального значения эта декларация не имела. Осенью 1253 года в городе Дрогичине состоялась коронация Даниила в качестве «короля Руси» регалиями, присланными Иннокентием IV. Но как папа не смог выполнить своего обещания о военной помощи, так и Даниил не отступил от православия, и через несколько лет его отношения с римской курией прекратились.

    В то же время Орда нанесла ряд сильных ударов. В 1252 году Неврюева рать вынудила Андрея Ярославича покинуть пределы Руси. Одновременно на владения Даниила надвинулось войско ордынца Куремсы. «Русскому королю» удалось одолеть Куремсу, но со следующим нашествием, на этот раз Бурундая, он не совладал. В 1259 году Даниилу пришлось покориться Орде. Братья Романовичи разрушили созданные ими же укрепления галицких и волынских крепостей. Надломленный Даниил перебрался в Холм, где, почти отойдя от дел и пребывая в болезни, скончался в 1264 году. «Король Даниил был князем добрым, храбрым и мудрым, он же создал города многие, и церкви поставил, и украсил их различными красотами, очень любил своего брата Василька. Этот Даниил был вторым Соломоном» — так характеризует князя Ипатьевская летопись.

    Василько Романович был князем белзским, а затем волынским. Он умер в 1269 году. Его сын Владимир, княживший на Волыни, скончался на рубеже 1280-1290-х годов.

    У Даниила было несколько сыновей. Старшего звали Ираклий. Это странное для русского князя имя — производное от имени античного героя Геракла (Геркулеса) и популярно в Грузии. Может быть, тем самым Даниил пытался показать своё могущество? Вероятно, Ираклий, так же как и Роман, умер ещё при жизни отца. После смерти Даниила остались сыновья Лев, Шварн и Мстислав. Владения Даниила распались. Лев, в честь которого был основан и назван город Львов, владел Галичем, Перемышлем, Дрогичином. Мстислав получил Луцкую область, Шварн — Холм. Поскольку Холм являлся резиденцией Даниила, то, вероятно, Шварн считался непосредственным наследником отца. Некоторое время Шварн, которого связывали с литовским князем Войшелком родственные отношения (Войшелк доводился Шварну шурином), был и великим литовским князем. Он умер около 1269 года, после чего Холм перешёл под власть Льва. Лев и Мстислав Даниловичи скончались на рубеже XIII и XIV веков.

    Наследником Льва стал его сын Юрий, который, как и дед, именовался королём Руси. Юрий княжил недолго, он умер в 1308 году, но успел создать в Галиче отдельную православную митрополию, подчинявшуюся константинопольскому патриарху (киевский митрополит к тому времени уже перебрался во Владимир-на-Клязьме). После смерти Юрия в Галичине и на Волыни княжили его сыновья Андрей и Лев. Андрей скончался в 1323 году, а Лев, возможно, ненамного ранее.

    Со смертью Андрея Юрьевича ветвь волынских Рюриковичей пресеклась, и Галицко-Волынская земля попала под контроль Польши и Литвы. Здесь княжили Болеслав-Юрий II, сын одного из польских князей Тройдена и дочери Юрия Львовича — Марии, а также сын литовского князя Гедимина — Любарт, женившийся на внучке Юрия Львовича.

    Князья Острожские и Заславские.

    От галицко-волынских князей пошло несколько княжеских родов. Брат Даниила Галицкого Василько Романович оставил двух сыновей. Фёдор Василькович, владевший городом Острогом, — родоначальник князей Острожских. А Юрий Василькович, князь заславский, основал род князей Заславских. Представители обеих фамилий пользовались высоким статусом в Великом княжестве Литовском. Оба рода угасли. Из князей Острожских особенно известны Константин (ок. 1460 — 1530), великий гетман литовский, видный полководец, руководивший литовскими войсками в битве под Оршей в 1514 году во время войны с Россией; и Константин Константинович (1526 — 1608), несмотря ни на что сохранявший верность православию.

    Киевский воевода Константин Константинович являлся одним из богатейших магнатов Речи Посполитой. Он прославился как просветитель. Основал школы в Турове и Владимире-Волынском, но наиболее яркой страницей его биографии можно считать создание типографии в Остроге, в которой по приглашению князя работал знаменитый первопечатник Иван Фёдоров.

    Князья Друцкие и Путятины.

    Князь Михаил Романович Друцкий (владел городом Друцком на Волыни), конкретное происхождение которого остаётся неясным (или внук Даниила Галицкого, или внук его двоюродного брата Александра Всеволодовича, князя белзского и владимиро-волынского), стал родоначальником князей Друцких, Бабичевых, Путятиных, Друцких-Соколинских, Конопля-Соколинских, Друцких-Подбережских (Подберезских), Друцких-Горских, Бакриновских, Друцких-Прихабских, Друцких-Озерецких и Друцких-Любецких. В настоящее время продолжаются роды князей Друцких-Соколинских, Друцких-Любецких, Путятиных.

    Некоторые из этих фамилий перешли на службу в Москву (как в начале XVI века Друцкие), другие так и остались в Речи Посполитой (как Друцкие-Любецкие), отдельные ветви третьих — служили как в Польше, так и в России (Друцкие-Соколинские).

    Из князей Друцких можно назвать князя Даниила Андреевича (ум. в 1752). В 1730 году он подписался под петицией дворянства, просившей Анну Иоанновну восстановить самодержавие, служил в армии, потом в гражданской сфере, достиг чина действительного статского советника, был вице-губернатором в Белгороде, а с 1742 года — губернатором Нижнего Новгорода.

    Князья Бабичевы в XVI — XVII веках служили воеводами московских государей. Из оставшихся в Речи Посполитой потомков этого рода, князь Фома Иванович Бабич в 1586 году принял участие в организации Львовского православного братства, образованного для защиты православной веры от униатов и католиков на землях Западной Украины.

    Князь Дмитрий Григорьевич Бабичев (1757 — 1790), сын депутата Уложенной комиссии князя Григория Ивановича Бабичева, в 1789 году занимал должность прокурора Симбирской верхней расправы, с 1788 года состоял членом Вольного экономического общества, занимался усовершенствованиями в области сельского хозяйства, за что получил от общества серебряную медаль. Оставил прозаический перевод одной французской комедии.

    Князь Авраам Артемьевич Путятин (ум. в 1769), сенатор (1768), тайный советник, с 1764 года являлся губернатором Оренбурга, много сделав на этом посту для благоустройства вверенного ему края.

    Фамилии Бабичевых и Путятиных происходят от прозвищ их родоначальников — братьев князей Друцких: Ивана Семёновича-старшего Бабы и Ивана Семёновича-младшего Путяты. Дворянский род Путятиных (впоследствии графы), к которому принадлежал адмирал Евфимий Васильевич Путятин (1804 — 1883), руководивший экспедицией фрегата «Паллада», по всей видимости, к князьям Путятиным родственного отношения не имеет.

    Князь Сергей Михайлович Путятин (1893 — 1968), сын генерал-майора и начальника Царскосельского дворцового управления князя Михаила Сергеевича, в 1917 году обвенчался с великой княгиней Марией Павловной-младшей (1890 — 1958), дочерью великого князя Павла Александровича, внучкой Александра II и двоюродной сестрой Николая II. После революции им удалось эмигрировать за рубеж. В 1923 году этот брак распался.

    Фамилия Друцких-Соколинских происходит от названия их владения — имения Сокольни в Витебском крае, а Друцких-Любецких — от названия имения Любича в Луцком повете (уезде). Один из князей Друцких-Соколинских — Илья Андреевич (1693 — ) женился на дочери полковника Анне Андреевне Гýрко-Ромейко. Потомки от этого брака по указу Петра I (1714) стали с 1768 года именоваться князьями Друцкими-Соколинскими-Гурко-Ромейко. Этот род угас в конце XIX века.

    Княжна Прасковья Александровна Друцкая-Соколинская, жена поручика Евстигнея Андреевича Апухтина — прабабушка замечательного поэта-лирика Алексея Николаевича Апухтина (1840 — 1893).

    Княжна Анна Даниловна Друцкая-Соколинская в первом браке была за офицером Матвеем Херасковым (потомок знатного валашского рода бояр Хераско), а во втором — за генерал-фельдмаршалом князем Никитой Юрьевичем Трубецким (1700 — 1768).

    Её сын от первого брака Михаил Матвеевич Херасков (1733 — 1807) воспитывался в семье отчима, учился в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, откуда был выпущен подпоручиком в пехотный полк. В 1755 году перешёл на статскую службу и зачислен в Коммерц-коллегию, но через несколько месяцев уехал в Москву. Здесь Херасков приступил к обязанностям асессора в недавно открытом университете. Михаил Матвеевич ведал университетской библиотекой, типографией, минералогическим кабинетом и театром, организовал издание при университете журналов «Полезное увеселение» и «Свободные часы». В 1763 — 1770 годах был директором Московского университета. При нём, в частности, начался перевод преподавания с немецкого и латинского на русский язык. Херасков стремился привнести в университет дух высокой культуры, рекомендовал профессорам воздерживаться от наказаний студентов. После недолгого перерыва, во время которого Михаил Матвеевич служил вице-президентом Берг-коллегии в Петербурге, он в чине действительного статского советника вернулся в родные стены, вступив в 1778 году в должность куратора Московского университета. По его инициативе при университете был учреждён Благородный пансион для дворянских детей. Салон Хераскова пользовался большой популярностью у талантливой московской молодёжи. В 1802 году Херасков вышел в отставку в чине действительного тайного советника.

    Михаил Матвеевич Херасков — один из крупнейших русских поэтов рубежа XVIII — XIX веков. «Человек острый, учёный и просвещённый... Стихотворство его чисто и приятно, слог текущ и твёрд, изображения сильны и свободны; его оды наполнены стихотворческого огня, сатирические сочинения — остроты и приятных замыслов... и он по справедливости почитается в числе лучших наших стихотворцев и заслуживает великую похвалу», — писал просветитель Н. И. Новиков. Херасков работал в разных жанрах. Он — автор од и лирических стихотворений, пьес и романов, вершинами его творчества можно считать героическую поэму «Чесмесский бой» и эпическую поэму «Россияда», посвящённую событиям эпохи Петра I. Его называли «русским Гомером». Входил Херасков и в круг видных масонов своего времени. Вместе с великим композитором Д. С. Бортнянским он в 1790-х годах создал гимн «Коль славен наш Господь в Сионе...», «песнь ангелов», ставшую национальным духовным гимном России. Слова этого великого произведения вряд ли могут оставить кого-либо равнодушным:

    Коль славен наш Господь в Сионе,

    Не может изъяснить язык.

    Велик он в небесах на троне,

    В былинках на земли велик.

    Везде, Господь, везде Ты славен,

    Во дни, в нощи сияньем равен.

    Тебя Твой агнец златорунный

    В себе изображает нам;

    Псалтырью мы десятиструнной

    Тебе приносим фимиам.

    Прими от нас благодаренье,

    Как благовонное куренье.

    Ты солнцем смертных освещаешь,

    Ты любишь, Боже, нас как чад,

    Ты нас трапезой насыщаешь

    И зиждешь нам в Сионе град.

    Ты грешных, Боже, посещаешь

    И плотию Твоей питаешь.

    О Боже, во твое селенье

    Да внидут наши голоса,

    И взыдет наше умиленье

    К тебе, как утрення роса!

    Тебе в сердцах алтарь поставим,

    Тебе, Господь, поём и славим!

    «Коль славен...» обрёл громадную популярность в дореволюционной России.

    Княжна Ольга Дмитриевна Друцкая-Соколинская (1870 — 1957), последняя из старшей ветви рода, была женой тайного советника, егермейстера, сенатора Николая Александровича Добровольского (1853 — 1918), последнего министра юстиции царского правительства (с декабря 1916). В октябре 1918 года он как заложник погиб вместе с генералами Рузским, Радко Дмитриевым и другими, зарубленный большевиками в Пятигорске. Сыну Николая Александровича и Ольги Дмитриевны — Николаю Николаевичу Добровольскому (1901 — ) великий князь Кирилл Владимирович, в эмиграции провозгласивший себя императором, в 1937 году разрешил с нисходящим потомством именоваться князем Друцким-Соколинским-Добровольским. Его потомки живут в Австралии. Сестра Николая Николаевича — Ольга в третьем браке была замужем за Николаем Эммануиловичем Вуичем (1897 — 1976), многолетним начальником Походной канцелярии великого князя Владимира Кирилловича (в 1976 году пожаловавшего ему титул графа).

    Князь Францишек (Франц) Ксаверий (Ксаверий Францевич) Друцкой-Любецкий (1778 — 1846), участник Итальянского похода Суворова, а с января 1812 года гродненский губернский предводитель дворянства, после присоединения Польши к России занял пост управляющего Министерством внутренних дел, а с 1821 года — министра финансов Царства Польского. Видный финансист, он смог свести бездефицитный бюджет, наладив в Польше нормальную финансовую жизнь. По его инициативе в 1825 году начало действовать Товарищество земского кредита, сыгравшее большую роль в создании Польского банка. В России князь имел чин действительного тайного советника (с 1835) и звание члена Государственного Совета (с 1832). Его внук Александр Александрович в 1887 году вернул во владение Друцких-Любецких фабрику в Цмелёве Радомской губернии Царства Польского, которая до революции славилась своим первоклассным фарфором и фаянсом.

    Двоюродный брат Александра Александровича — князь Иероним Эдвинович (1861 — ), выпускник юридического факультета Петербургского университета, председатель правления Минского коммерческого банка, состоял депутатом I Государственной думы.

    Князья смоленские.

    У сына Мстислава Великого, Ростислава Мстиславича, княжившего в Смоленске, а потом и в Киеве, было несколько сыновей, из которых следует отметить: Романа (Бориса) (ум. в 1180), князя смоленского и некоторое время киевского и новгородского; Рюрика (Василия) (ум. в 1212), боровшегося за киевский стол с Всеволодом Чермным; Давыда (Глеба) (ум. в апреле 1197), князя смоленского, и Мстислава (Фёдора) Храброго (ум. 14.06. 1180), князя белгородского, смоленского и новгородского.

    О Рюрике, семь раз становившимся киевским князем, уже говорилось. Его брат Давыд сменил несколько княжений, пока в 1180 году не обосновался в Смоленске, где правил вплоть до смерти. Он, как и другие князья того времени, много воевал, в том числе помогая своему брату, но иногда проявлял осторожность. Воинские доблести Рюрика и Давыда отражены в «Слове о полку Игореве», автор которого так обращается к братьям:

    Ты, буйный Рюрик, и Давыд!

    Не ваши ли воины золочёными шлемами по крови плавали?

    Не ваша ли храбрая дружина рыкает как туры, раненные саблями калёными на поле незнаемом?

    Вступите же, господа, в золотые стремена за обиду сего времени,

    за землю Рускую, за раны Игоревы, буйного Святославича!

    Имеется ли здесь в виду битва с половцами на реке Орели в 1183 году, в которой участвовали и Рюрик, и Давыд, или же события 1176 года, когда оба князя по вине Давыда не согласовали свои действия и потерпели от половцев поражение, сказать сложно. В конце жизни Давыд принял иноческий постриг и скончался в монастыре на реке Смядыне, там, где когда-то был убит сын святого Владимира — князь Глеб. Ипатьевская летопись даёт Давыду восторженную характеристику.

    Одним из сыновей Мстислава Храброго был Мстислав (Фёдор) Удатный (то есть Удачливый, зачастую неверно называемый Удалым) (ум. в 1228), в разное время княживший в Треполе, Торческе, Новгороде, Галиче, Торопце. В 1216 году Мстислав с новгородцами участвовал в Липицкой битве, сражаясь на стороне старш