Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ХАЗАРЫ: ТАИНСТВЕННЫЙ СЛЕД В РУССКОЙ ИСТОРИИ
    В. Г. МАНЯГИН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Список сокращений
  • Введение
  •   Примечания
  • Глава 1 Поиски Итиля
  •   ПРИМЕЧАНИЯ
  • Глава 2 Путешествие в широком пространстве
  •   Примечания
  • Глава 3 Доклад в географическом обществе
  •   Примечания
  • Глава 4 Дни в Дербенте
  •   Примечания
  • Глава 5 Путешествие во времени
  •   Примечания
  • Глава 6 Дельта Волги
  •   Примечания
  • Глава 7 Могилы и размышления
  •   Примечания
  •   Комментарии
  • Глава 8 Терек
  •   Примечания
  • Глава 9 Дон
  •   Примечания
  • Заключение
  • Примечания
  • Список сокращений
  • Предисловие[1]
  • Глава 1 Хазары о себе
  • Глава 2 РОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА
  • Глава 3 ОТ КОЧЕВИЙ К ГОРОДАМ
  • Глава 4 АРАБСКИЕ ВОЙНЫ
  • Глава 5 НОВАЯ ГЕОГРАФИЯ ХАЗАРИИ
  • Глава 6 СМУТА. ГИБЕЛЬ КАГАНАТА
  • ПРИМЕЧАНИЯ
  •   Предисловие
  •   Глава 1. Хазары о себе
  •   Глава 2. Рождение государства
  •   Глава 3. От кочевий к городам
  •   Глава 5. Новая география Хазарии
  •   Глава 6. Смута. Гибель каганата
  •   ХРОНОЛОГИЯ
  •   РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА
  • Комментарии

    Л. Н. Гумилев
    ОТКРЫТИЕ ХАЗАРИИ


    Список сокращений

    ВДИ — Вестник древней истории.

    ВИМК — Вестник истории мировой культуры.

    ВГО СССР — Всесоюзное географическое общество.

    ГАИМК — Государственная академия истории материальной культуры.

    МИА — Материалы и исследования по археологии.

    СА — Советская археология.

    СМОМПК — Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа.

    СЭ — Советская этнография.

    ТОРГО — Туркестанское отделение Русского географического общества.

    Мысли и чувства автора, возникшие во время пятилетнего путешествия по Хазарии как в пространстве, так и во времени, или биография научной идеи. Написана в 1965 г. н. э., или в 1000 г. от падения Хазарского каганата, и посвящена моему дорогому учителю и другу Михаилу Илларионовичу Артамонову


    Введение

    Читатель, исторически образованный, знает, что хазары были могучим народом, жившим в низовьях Волги, исповедовавшим иудейскую веру и в 965 г. побежденным киевским князем Святославом Игоревичем. Читатель — историк или археолог ставит множество вопросов: каково было происхождение хазар: на каком языке они говорили: почему не уцелели их потомки; каким образом они могли исповедовать иудейство, когда оно было религией, обращение в которую запрещалось ее же собственными канонами, и, самое главное, как соотносились между собой собственно хазарский народ, страна, им населенная, и огромное Хазарское царство, охватывавшее почти всю юго-восточную Европу и населенное многими народами?

    В числе подданных хазарского царя были камские болгары, буртасы, сувары, мордва-эрзя, черемисы, вятичи, северяне и славяне-поляне. На востоке это царство граничило с Хорезмом, т. е. владело Мангышлаком и Устюртом, а значит, и всеми степями Южного Приуралья.


    На юге пограничным городом был Дербент, знаменитая стена которого отделяла Закавказье от хазарских владений. На западе весь Северный Кавказ, Степной Крым и Причерноморские степи до Днестра и Карпат подчинялись хазарскому царю, хотя их населяли отнюдь не хазары, а аланы, касоги (черкесы), печенеги и венгры, еще не перебравшиеся на свою теперешнюю территорию.

    Но границы государства почти никогда не совпадают с границами расселения того народа, который это государство создал. Они бывают то уже, то шире, в зависимости от военных успехов или неудач. Очерченная нами территория была границей царства, а где жил сам хазарский народ — письменные источники не указывают.

    Больше того, раскопанная профессором М. И. Артамоновым крепость на Дону, которую он отождествил с Саркелом, одной из хазарских крепостей, упомянутой и в русских летописях и в византийских хрониках, не имеет археологических остатков, которые можно было бы отнести непосредственно к хазарам{1}. В дохазарское время здесь было аланское поселение, после хазар — русский город Белая Вежа, а во время расцвета хазарского могущества — крепость, гарнизон которой состоял из трехсот наемных воинов, сменявшихся ежегодно{2}. Могилы вокруг крепости принадлежат кочевникам — гузам или печенегам, очевидно, служившим в хазарском войске{3}. И в других местах, где побывали археологи, памятники хазарского времени относятся к подданным хазарского царя, а не к самим хазарам. Поэтому все, что известно историкам, касается Хазарского государства в целом, но территория, где жил хазарский народ, отнюдь не совпадает с границами всей империи хазарского кагана{4}.

    Название «хазары» было известно уже первому русскому летописцу, автору «Повести временных лет», и с тех пор оно упоминалось в русской исторической литературе неоднократно. Однако кто такие хазары и что такое Хазария — никто толком не знал, потому что, в отличие от прочих народов, имевших предков и потомков, у хазар ни тех, ни других не было обнаружено. Больше того, народность, в течение почти целого тысячелетия обитавшая в такой хорошо изученной местности, как Междуречье Волги, Дона и Терека, где, согласно всем летописным источникам, помещался Хазарский каганат, почему-то не оставила после себя никаких археологических памятников. Хазары, как и все прочие люди, ели и пили и, конечно, били посуду, а где же черепки — материал, всегда являющийся первой находкой археологов? У хазар было два крупных города: Итиль на Волге и Семендер на Тереке — а где их остатки? Хазары умирали — куда девались их могилы? Хазары размножались — с кем слились их потомки? И наконец — где располагались поселения хазар, те самые «села и нивы», которые киевский князь Олег, по словам А. С. Пушкина, «обрек мечам и пожарам»? Это все долго оставалось неизвестным!

    Обычно территорию, на которой обитал когда-то какой-либо народ, подлежащий изучению, находят без труда. Иногда бывают споры об определении границ области расселения и времени заселения тех или иных местностей, но это детали все той же проблемы. Зато восстановление истории народа встречается с разнообразными и не всегда преодолимыми трудностями. При разрешении хазарского вопроса все получалось как раз наоборот.

    Соседние народы оставили о хазарах огромное количество сведений, иногда совпадающих, а иногда исключающих друг друга. Византийские греки заключали с хазарами союзы и посылали к ним православных миссионеров; персы и арабы воевали с хазарами, но мусульманские купцы имели в хазарских столицах собственные кварталы; русские из Киева и Чернигова платили хазарам дань обоюдоострыми мечами, а, собравшись с силами, в 965 г. прошли насквозь Хазарию, рубя такими же мечами хазарские головы.

    Писали о хазарах армяне и грузины, испытывавшие бедствия от их вторжений. Но, пожалуй, документом, дающим самые исчерпывающие сведения о хазарском народе, было письмо хазарского царя Иосифа в Испанию к сановнику халифа Абдрахмана III — Хасдаи ибн Шафруту, написанное в середине X века.

    На основе этих многочисленных документов мой учитель и друг, профессор Михаил Илларионович Артамонов написал капитальную работу «История хазар», но география этой страны по-прежнему оставалась в первобытном состоянии. Таким образом, усугубилась странная диспропорция: мы легко можем прочесть, какие победы одерживали хазары и какие поражения они терпели, но, как было уже сказано, о том, где они жили, каковы были их быт и культура, представления не имеем.

    Один из русских просветителей XVIII века, Н. И. Болтин, писал: «При всяком… шаге историка, не имеющего в руках географии, встречается претыкание», и «неоспоримо есть, что история и география взаимное друг другу делают пособие, то есть одна другой неясности и недостатки уясняет и пополняет»{5}. Для политической истории это аксиома! Для того чтобы уяснить ход той или иной битвы, в ряде случаев следует учитывать такие, на первый взгляд второстепенные, подробности, как, например, рельеф местности и время года (так как известны случаи, когда невылазная грязь задерживала атакующий строй); отсутствие источников воды, заставлявшее менять позиции; наличие холмов или оврагов, препятствующих построению войск. Еще важнее представлять себе всю область, через которую наступают или отступают войска. Знания карты местности слишком мало. Если это пустыня или залитая водой речная долина, то по карте не определишь ее истинного характера, а на местности, рассматриваемой под определенным интересующим нас углом зрения, все детали бросаются в глаза.

    Затем, ландшафт всегда определяет вид и способы хозяйства. Длинный спор о том, были ли хазары кочевниками или земледельцами, решился бы, если бы стало известно, где располагались их поселки: в сухих степях, окружающих нижнее течение Волги, или в речных долинах? Но при разрешении этого вопроса следовало учитывать и то, что на протяжении двух тысячелетий ландшафт не оставался неизменным. Причин этого явления существует такое же множество, как и попыток их определения. Одно ясно — менялся характер увлажнения, а следовательно, передвигалась береговая линия северного Каспия, где суша плавно переходит в мелкое море.

    Равным образом степи в периоды засух превращались в песчаные пустыни с высокими барханами и глубокими котловинами выдувания, а во влажные периоды они зарастали степными травами и зарослями тамариска, превращаясь в рай для пастухов и их овец. Соотношение сил между степняками и жителями речных долин менялось и чувствительно отражалось на истории Нижнего Поволжья.

    И еще — известно по описаниям путешественников, что Хазария активно торговала с Персией, Хорезмом и Византийской империей на юге; с Русью, Великой Булгарией и Великой Пермью (Биармией скандинавских саг) на севере. Но как проходили с юга на север персидские купцы, менявшие серебро на драгоценные меха? Шли ли они через бесплодные пустыни Приаралья или плыли через бурные каспийские воды, с тем чтобы подняться вверх по Волге? В обоих случаях есть «за» и «против», да и неясно, не менялись ли маршруты за долгие годы существования Хазарского каганата, в годы его величия и в годы глубокого разложения? А где располагались перевалочные пункты, цветущие города Итиль и Семендер, в которых купцы и путешественники отдыхали в зеленых садах и запасались пищей для второй половины нелегкого пути?

    Наконец, почему мужественные русы на своих легких ладьях до начала X века не трогали Хазарию и не бороздили зеленые волны Каспийского моря? Ведь в Черном, Северном и Средиземном морях они появились на сто лет раньше. И как случилось, что в XIII веке, когда хазар еще видел итальянский монах Плано Карпини, страна Хазария стала никому не известной землей? И… но пока довольно! Мы очертили круг вопросов, на которые история самостоятельно ответить не может, уступая свое поприще исторической географии.

    Хотя источники по хазарской истории были известны давно и изучались весьма тщательно, мнения ученых об их культуре, языке, территории, образе жизни не были единодушны. Крайние точки зрения были сформулированы знаменитым ориенталистом середины XIX века В. В. Григорьевым и нашим современником — академиком Б. А. Рыбаковым. Первая концепция, высказанная в 1834 г., исходя из сведений арабских источников VIII–X веков, только что попавших в исторический обиход, идеализирует Хазарский каганат: «Необыкновенным явлением в Средние века был народ хазарский. Окруженный племенами дикими и кочующими, он имел все преимущества стран образованных: устроенное правление, обширную, цветущую торговлю и постоянное войско.

    Когда величайшее безначалие, фанатизм и глубокое невежество оспаривали друг у друга владычество над Западной Европой, держава хазарская славилась правосудием и веротерпимостью, и гонимые за веру стекались в нее отовсюду. Как светлый метеор, ярко блистала она на мрачном горизонте Европы и погасла, не оставив никаких следов своего существования{6}. Отсутствие «следов существования» действительно заставляет усомниться в выводе В. В. Григорьева.

    Последний раз хазары упомянуты в XIII веке среди народов, покорившихся хану Батыю{7}. Эта эпоха уже хорошо известна. Не только арабские купцы и русские летописцы, но и итальянские монахи-миссионеры, наблюдательные и образованные, описывали с разных точек зрения природу и население прикаспийских степей, в том числе и хазар. Но они всегда как-то обходили вопрос о хазарской территории, на которой должны были сохраниться памятники материальной культуры. Мало того, культурное развитие всегда связано с письменностью, и у всех соседей хазар — греков, армян, персов, арабов, русских — существовала развитая литература, а от хазар остались лишь три эпистолы, написанные на еврейском языке{8}. И так ли уж хорошо было устроено у хазар правление, если одного похода русского князя оказалось достаточно для полного разгрома великой державы? И куда мог исчезнуть народ, пользовавшийся благами торговли и содержавший постоянное войско? Нет, тут что-то не так.

    Диаметрально противоположна точка зрения Б. А. Рыбакова. Он называет Хазарию «небольшим полукочевническим государством» «паразитарного характера», жившим за счет транзитной торговли, «хищнически пользуясь выгодами своего положения». Он помещает центр Хазарии в калмыцкой степи и указывает совершенно правильно, что там нет «археологических следов хазарских городов»{9}. Там их действительно нет.

    Самое интересное, что скепсис Б. А. Рыбакова базируется на тех же самых источниках, что и восторженность В. В. Григорьева. Это отнюдь не свидетельствует о неумении ученых пользоваться сведениями древних авторов, но нельзя не признать, что поскольку возможны столь различные заключения, то, значит, имеющихся источников недостаточно.

    С Б. А. Рыбаковым согласиться невозможно, ибо еще до того, как торговля пошла по волжскому пути, хазары уже имели сильное и отнюдь не наемное войско, спасшее в 627–628 гг. императора Ираклия от разгрома. «Паразитарно» процветать могла только правящая верхушка, а кроме нее был народ, живший за счет собственного хозяйства и продолжавший существовать после 965 г., т. е. после уничтожения каганата. Наконец, отсутствие археологических памятников в степях говорит только о том, что их надо искать в другом месте.

    В отличие от В. В. Григорьева и Б. А. Рыбакова, М. И. Артамонов рассматривает историю хазар в динамическом становлении. Он тщательно выделяет «городской» период, когда правящая верхушка Хазарии, чуждая народу по крови и религии, богатела за счет торговли, опираясь на наемных гвардейцев-туркмен. Равным образом он констатирует, что кочевой быт, описанный в «Хазарско-еврейской переписке», был связан с обычаями ханского рода, принадлежавшего к тюркской династии Ашина, не оставившей своих традиций. Этот автор оставляет открытыми все неясные, уже перечисленные нами вопросы о хазарском народе, так как имевшийся в его распоряжении материал не давал ему оснований для категорических суждений. Поэтому М. И. Артамонов отмечает: «До сих пор точно не установлено местонахождение главнейших городов Хазарии — Итиля и Семендера, неизвестны их вещественные остатки. Не обнаружены не только могилы хазарских каганов, но вообще неизвестны собственно хазарские погребения»{10}.

    Иными слонами, до сих пор не была открыта территория, на которой жил собственно хазарский народ, хотя довольно точно были известны границы Хазарского каганата.

    Этими тремя концепциями, по существу, исчерпаны варианты решений хазарской проблемы. Несмотря на обширную литературу вопроса, все прочие мнения либо могут быть сведены к одной из трех изложенных концепций, либо лежат в промежутках между ними. Большая же часть сочинений посвящена частным вопросам хазарско-византийских, хазарско-русских, хазарско-арабских отношений или уточнению отдельных хронологических деталей и не имеет каких-либо концепционных обобщений.

    Поэтому разбор этих работ мы не приводим, отсылая читателя к книге М. И. Артамонова{11}.

    А как разобраться в этом читателю-неспециалисту, если он вдруг захочет узнать не о большой и долговременной научной полемике, а о самих хазарах? Если даже в массе книг и статей среди многих точек зрения и есть одна верная, то неподготовленный читатель не сможет отличить ее от других, ложных. Единственный способ помочь ему — это провести его, как Вергилий вел Данте, за руку по всем дебрям мнений и сомнений, неудач, заставляющих ученого бросать проторенные пути исследований и успехов, окрыляющих и толкающих вперед, дав таким образом читателю возможность составить собственное мнение.

    Так и построена эта книга. Она — биография научного открытия. Поэтому в ней равное место уделено описанию предмета и способа исследования; археологическим находкам и встречам с коллегами; кропотливому изучению истории и мыслям, возникшим, на первый взгляд, случайно, но оказавшимся плодотворными; детальным отчетам о маршрутах и впечатлениям от красот природы.

    Все это смешивается и сливается в едином процессе исторического синтеза, и никогда нельзя сказать, что оказалось наиболее важным для постижения истины: изучение ли источников в подлинниках или переводах, чтение ли исторических работ современных ученых, описание ли черепков и бус с древних городищ как под горячим южным солнцем, так и в тишине кабинета, а может быть, это беседа с ученым другом, специалистом в другой области, делящимся своими знаниями, или собственная ассоциация, родившаяся из долгого размышления наедине с собой?

    Да не посетует на меня читатель, что в этой книге будет рассказано не только о хазарах и их стране, но также и о маршрутах и прочитанных книгах, о моих спутниках и собеседниках, о спорах и их решениях и даже обо мне самом.


    Примечания

    1 Артамонов М. И. Саркел — Белая Вежа. // Материалы и исследования по археологии, т.1, 1958, № 62, с. 27 и сл.

    (обратно)

    2 Константин Багрянородный. Об управлении государством. // Известия ГАИМК, вып. 91, М.-Л., 1934, с.20.

    (обратно)

    3 Плетнева С. А. Печенеги, тюрки, половцы в южнорусских степях. МИА, 1958, № 62, с. 153 и сл.

    (обратно)

    4 Хаган или каган — начиная с III в. Титул царя у тюрко-монгольских кочевых народов.

    (обратно)

    5 Цит. по: Яцунский В. К. Историческая география. М., 1955, с. 274–275.

    (обратно)

    6 Россия и Азия. СПб., 1876, с. 66.

    (обратно)

    7 Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957, с. 46, 57, 72.

    (обратно)

    8 Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932.

    (обратно)

    9 Рыбаков Б. А. К вопросу о роли Хазарского каганата в истории Руси. // Советская археология, т. XVIII, 1953, с. 131.

    (обратно)

    10 Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962, с. 412.

    (обратно)

    11 Там же, с. 7–37.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 1
    Поиски Итиля

    Разговор первый (с М.И Артамоновым). В один из весенних дней 1959 г. я вошел в читальный зал библиотеки Эрмитажа и увидел профессора М. И. Артамонова, рассматривающего карту калмыцких степей. «Сколько километров в фарсахе?» — мрачно спросил он меня. Я припомнил общепринятую величину — 5,5 км, но профессор буркнул: «Не выходит» и пригласил меня к карте. Дело заключалось в следующем. Хазарский царь Иосиф в письме к Хасдаи ибн Шафруту описал ежегодную летнюю перекочевку своего двора. Весной он выезжал из своей столицы Итиль, расположенной на берегу Волги, и двигался на юг, к реке В-д-шан. Затем он перекочевывал на север, очевидно, избегая летней жары в засушливых прикаспийских районах, но двигался не домой, а к реке Бузан, отождествляемой с Доном, и оттуда возвращался к себе в Итиль, находившийся в 20 фарсахах от Бузана{1}. Тут же царь Иосиф сообщает расстояния от своей столицы до границ своего царства: на восток до Гирканского, т. е. Каспийского, моря — 20 фарсахов, на юг до реки Уг-ру — 30 фарсахов и на север до уже упомянутой реки Бузан и «до склона нашей реки к морю Гирканскому», т. е. до сближения излучин Дона и Волги в современном месте Волго-Донского канала, — 20 фарсахов. Таким образом, все расстояния исчисляются от столицы Итиля. Следовательно (для того чтобы найти место столицы) М. И. Артамонов построил на карте треугольник, упиравшийся вершинами в реки Дон (Бузан), Волгу (Итиль), и Терек (Уг-ру), с длиной сторон, пропорциональной заданным расстояниям.

    Однако установленная длина фарсаха — 5,5 км противоречила его построению. Если принять эту длину за основу и опереть вершины треугольника на Дон и пусть даже не на Терек, а на Куму и Маныч, то столица Хазарского каганата должна оказаться в степи Северной Калмыкии, около Сарпинских озер. Это одно противоречило источникам, помещавшим Итиль на берегу Волги, а кроме того, пропадала большая река В-д-шан, находившаяся на 10 фарсахов севернее пограничной реки Уг-ру{2}. Задача казалась неразрешимой, и именно это заставило моего учителя задуматься.

    И тут у меня внезапно вспыхнула далекая ассоциация. В молодости, еще в 1932 г., мне довелось работать в Таджикистане малярийным разведчиком. Работа заключалась в том, что я находил болотца, где выводились комары, наносил их на план и затем отравлял воду «парижской зеленью». Количество комаров при этом несколько уменьшалось, но уцелевших вполне хватало для того, чтобы заразить малярией не только меня, но и все население района. Однако я извлек из этой работы максимальную пользу, потому что освоил глазомерную съемку и разговорный таджикский язык. Так как при определении расстояний мне неоднократно приходилось обращаться к местным жителям, то я волей-неволей усвоил среднеазиатскую меру длины — чакрым. Определить длину чакрыма в метрах было невозможно: он был то длинный, то короткий, но в вариациях наблюдалась строгая закономерность. Если идти в гору или по болоту — чакрым короткий, если с горы или по хорошей дороге — длинный, а все прочие величины располагались между этими лимитами. Собственно говоря, чакрым был мерой не длины, а усилий, которые человек должен был затратить, чтобы достигнуть цели. Нельзя не признать, что такая система отсчета была очень удобна для местных жителей, хотя совершенно непригодна для картирования. И тут мне пришла в голову мысль, что таджикский «чакрым» не что иное, как персидский «фарсанг» (арабизированная форма — фарсах), и тогда следует учитывать не абстрактную длину, а проходимость путей перекочевок. Длина фарсаха высчитана европейцами в условиях пересеченного рельефа Иранского плоскогорья, а в прикаспийских степях, гладких как стол, она должна быть куда больше. Мы тут же прикинули расстояния, построили треугольник, и оказалось, что, при длине хазарского фарсаха 10 км, река Угру — Терек, река Бузан — Дон, В-д-шан — Кума, а Итиль должен находиться на одном из берегов Волги между селами Енотаевск и Селитряным.

    Оставалось последнее: доказать, что фарсах действительно не определенная мера длины, а приблизительная, зависящая от рельефа и состояния дорог. В европейской литературе указаний на это нет, но дело было спасено персидским романом XIX века «Путешествие Ибрагимбека», написанным Зейн аль-Абидина Маргаи. Там описываются впечатления европеизированного перса патриота, жившего в Александрии и посетившего родину своих предков. Он описывает Персию весьма мрачными красками, но среди прочего есть сентенция, что, мол, персидские арбакеши такие дикари, что даже расстояний мерить не умеют: длинная и короткая дорога у них составляет «один фарсанг»{3}. Это соображение помогло решить вопрос, и вскоре М. И. Артамонов предложил мне ехать на берег Волги и отыскивать там столицу Хазарии, место которой он рассчитал с достаточной точностью. Я с восторгом согласился, и экспедиция была намечена на сентябрь 1959 года.

    Согласно описаниям арабских и персидских географов{4} и письму царя Иосифа{5}, Итиль был большим городом, располагавшимся на длинном, узком острове и обоих берегах Волги. С правым берегом остров был соединен мостом, а на левый нужно было переправляться на лодке. Размеры города у разных авторов разные и довольно неопределенные. Однако все подчеркивают, что город был обширным и многолюдным, хотя кирпичных зданий, за исключением ханского дворца, не было. Указано, что в городе было много деревьев, а стену, окружавшую город, сравнивали даже со стеной Ургенча{6}. С одной стороны, количество признаков и авторитетных свидетельств как будто вполне достаточно, но с другой — непонятно, как мог такой памятник остаться незамеченным, когда даже остатки деревень не могут укрыться от острого глаза археолога.

    Берега Волги населены густо, и если бы город располагался там, то, вероятно, был бы давно найден. И все-таки соображения М. И. Артамонова были столь убедительны, что для проверки их поехать на место казалось необходимо.

    Но это еще не было неудачей! Для дальнейших поисков надо было перебраться на другую сторону, но переезд по прямому направлению был невозможен. Ширина поймы в этом месте — 18 км, а дорог через пойму нет. Пришлось спуститься на автобусе до села Сероглазки, переправиться на лодке через два протока — Волгу и Кирпичный ручей и добраться до автомобильной дороги на левом берегу Ахтубы.


    Путешествие 1959 г. Первая неудача. В начале сентября 1959 г. из Ленинграда выехала Астраханская археологическая экспедиция в составе: Лев Николаевич Гумилев — начальник экспедиции, Иштван Эрден и Василий Дмитриевич Белецкий — сотрудники экспедиции. В Москве к экспедиции примкнул студент-дипломник исторического факультета МГУ Андрей Николаевич Зелинский. Мы приняли его на должность рабочего и были потом очень рады, так как он оказался дельным работником и хорошим товарищем.

    Как истые «полевики», мы начали вести свои первые наблюдения еще из окон астраханского поезда. Ранняя северная осень со слякотью и моросящими дождями осталась позади, как только мы переехали Волгу. Яркая голубизна неба как-то особенно гармонировала с палевой желтизной иссохших трав, припудренных тонкой пылью. Странно, но ни блеклость трав, ни пыль не казались ни скучными, ни безрадостными. Все было насквозь пропитано солнцем: и трава, и пыль, и меланхолические верблюды, и ветлы — мощные ивы с бледно-зелеными узкими листьями, трепетавшими под слабым дуновением ветерка. Степные травы намного калорийнее и питательнее свежей зелени северных болотистых лугов, и для прокорма стад домашних и диких их хватало. Тут я стал учиться «читать ландшафт» — искусство, определившее дальнейшую судьбу экспедиции.

    В Астрахани мы задержались только до парохода, утром 8 сентября высадившего нас на пристани Енотаевска, на правом берегу Волги.

    Необходимо отметить, что Волга, текущая до Волгограда единым могучим потоком, после того как она поворачивает на юго-восток, растекается на два русла: западное — собственно Волга и восточное — Ахтуба. Между обоими руслами лежит длинная полоса суши, заливаемая при весенних половодьях. Этот зеленый остров, покрытый лугами и купами ив, резко дисгармонирует с сухой степью правого берега Волги, где на растрескавшейся коричневой суглинистой почве торчат только редкие кустики чахлой растительности. И все-таки все деревни расположены на высоком берегу Волги, потому что весенние паводки уничтожали бы любое строение, воздвигнутое в пойме. Поэтому мы не обратили внимания на чарующую зелень противоположного берега и направили маршруты на север, юг и запад, надеясь обнаружить остатки крепостных валов Итиля или, по крайней мере, черепки посуды, разбитой хазарскими женщинами.

    Но мы не нашли ничего! Даже особенностей рельефа, отвечавшего описанию арабских географов. За три дня работ стало ясно, что на правом берегу Волги хазарской столицы не было{7}.

    Здесь мы попали словно в совершенно другую страну. Песчаная пустыня простиралась на восток; высокие барханы подступали к берегу реки и высились, как горы, недалеко от обнаженных склонов и обрывов прибрежных холмов, омываемых рекой. Здесь не было девственной пустоты калмыцкой степи, наоборот — безлюдье дышало древностью. Это чувство, знакомое каждому опытному археологу, невозможно описать или передать. Присутствие находок ощущается всей поверхностью кожи, но это не всегда те находки, ради которых археолог отправился в путь. Нам попадались в изобилии красные, хорошо прожженные черепки сосудов, сделанных на гончарном круге, иногда с лазоревой или зеленой поливой. Это были следы татарских поселений XIII–XV веков — окраины роскошной столицы ханов Золотой Орды — Сарая Бату-хана{8}.

    Этот город — одна из столиц Восточной Европы — был огромен. Остатки домов встречаются на 5 км вглубь от реки и почти на 7 км вдоль берега Ахтубы. Большая часть зданий была разобрана еще в XVI веке, и кирпичи пошли на постройку Астраханского кремля. Ныне сохранились только фундаменты, развалины да огромные сосуды типа амфор, вкопанные в землю и служившие хранилищами зерна. Мы тщательно обследовали весь берег Ахтубы, но следов хазарской или хотя бы дотатарской, грубой, лепной, плохо прожженной керамики тюрков VII–X веков не нашли. Однако той уверенности, которую мы обрели на правом берегу Волги, тоже не появилось. Пески, перевеваемые ветрами, не могут удержать на поверхности осколки керамики. Она неизбежно проседает до твердого грунта и покоится под барханами. Иногда ветер раздувает глубокую котловину, и там можно найти просевшие черепки; но это дело случая. Может быть, рядом, метрах в пяти или десяти, есть скопление черепков, которые пролили бы свет на наши вопросы, а может быть, и там ничего не лежит — ведь под горой песка ничего не видно. Поэтому нельзя было сделать даже отрицательного заключения, т. е. вообще никакого, а это хуже всего. И тогда, в отчаянии от неудачи поисков, я сел на берегу реки и задумался. Мне показалось нелепым, что люди без большой нужды будут жить на высоком берегу, куда было так тяжело таскать из реки воду. Ведь гораздо удобнее жить около воды, на другом берегу Ахтубы, где в широкой пойме на зеленом лугу росли невысокие, удивительно живописные ивы. Неужели вся пойма затопляется во время весенних половодий? Разве нет там высоких мест, пригодных для жизни? А всегда ли река так высоко поднималась, как теперь? И тут я принял решение, совершенно несообразное с точки зрения нормальной археологической разведки, — начать поиск города в пойме, где за последние 200 лет никто не построил ни одного дома, потому что каждую весну через эти великолепные луга прокатываются бушующие волны Волги.

    Председатель сельсовета любезно разрешил экспедиции воспользоваться его рыбачьей лодкой, и мы, преодолевая неожиданно быстрое и мощное течение, переправились на левый берег Ахтубы и пошли вверх по течению, тщательно исследуя каждый метр земли. Первое, на что мы наткнулись, был довольно высокий песчаный холм, на вершине которого стоял домик — птицеферма. Дом был в хорошем состоянии, и значит половодья ему не вредили. Самое интересное было все же не это, а то, что холм был эолового происхождения. Песок, образовавший его, был перенесен ветром из-за Ахтубы и почему-то выпал на одном только месте. Это могло быть лишь в том случае, если некогда на месте холма стояла стена или другая преграда, за которой образовывалось воздушное завихрение, куда опускался песок, во всех других случаях уносимый ветром дальше на запад. Отметив это, мы двинулись вверх по течению Ахтубы.

    На наше счастье, в 1959 г. водой наполнялось Волгоградское море и уровень Ахтубы был ниже обычного. Поэтому ниже невысокого яра обнажилась широкая (около 20 км) полоса и сам яр просматривался, как на геологическом разрезе. Наверху, над яром, были найдены только обычные татарские черепки, но на обсохшей полосе начали попадаться лепные, грубые, плохо обожженные черепки IX–XI веков. Не было никакой возможности определить, как они там оказались: были ли перетащены водой? Осели ли они вместе с берегом? И вдруг — находка: черепок IX–XI веков торчал из подмытого берега, точно датируя слой, в котором он лежал. А над ним 2,3 м речных наносов, образовавшихся, следовательно, за последнюю тысячу лет, потому что просесть через плотную аллювиальную глину маленький черепок не мог. А если так, то все наши поиски на поверхности бесплодны, ибо интересующий нас горизонт находится на глубине 2,3 м. Нам оставалось только одно — обследовать рельеф этого участка и определить, соответствует ли его конфигурация средневековым описаниям местности, где лежала столица Хазарии.

    Напомню древнее описание: длинный остров с дворцом кагана, протока на западе настолько узкая, что через нее можно перекинуть мост, и широкая река на востоке. А что мы видим в исследуемом нами участке? Вдоль правого берега Ахтубы тянется высокая гряда, на нижнем конце которой описанный нами песчаный холм — птицеферма, а на верхнем — урочище «Мартышкин лес», не заливаемое даже при высоких паводках. Ширина гряды ныне около 70 км, но в прошлом она была шире, так как Ахтуба ежегодно ее подмывает. Эта гряда ограничена ныне с запада сухим руслом неширокой (около 50 м) древней реки. Когда река текла, перекинуть через нее мост можно было и средствами VIII века. Ахтуба, ограничивающая гряду с востока, широка, и переезжать ее можно только на лодках. Песчаный холм возник на месте разрушенного каменного строения, а прочие постройки из дерева и войлока на правом берегу узкой реки, в нынешней пойме, были уничтожены волнами реки при поднятии ее уровня, о чем свидетельствует 2,3-метровый слой аллювиальной глины.


    Если город был тут, то он уничтожен без остатка, и даже находка черепка в слое берегового обреза — счастливая случайность. Вместе с тем нигде по течению Ахтубы, вплоть до дельты, другой подходящей или даже похожей конфигурации рельефа нет. Это было установлено нами в следующем, 1960 г., когда сам характер и методика поисков радикально изменились. Итак, мы нашли место, где некогда стоял Итиль, но где не осталось даже его развалин.

    И все-таки ни один археолог не счел бы экспедицию удачной. Полагается возвращаться не с соображениями или выводами, а с вещами, скелетами и планами городищ. А тут ценной находкой был только один черепок, вынутый из слоя. По этой ниточке надлежало либо распутать сложный узел хазарской проблемы, либо признать свою неудачу и больше не ездить в низовья Волги.


    Разговор второй (с В. Н. Абросовым). По возвращении из экспедиции я познакомился с огромной хазароведческой литературой, сплетением несовместимых точек зрения и более или менее необоснованных выводов{9}. Ясно было одно — хазарских памятников никто не находил, и где их надо искать — неизвестно.

    Но наука развивается не только в тиши кабинета и в суматохе экспедиций. Там научные идеи только проверяются и наносятся на бумагу. Самое важное — это научное общение ученых разных специальностей, беседа, во время которой между собеседниками вспыхивают искры взаимопонимания, от которых загораются костры плодотворных исследований. Такая искорка вспыхнула в глазах гидробиолога и лимнолога В. Н. Абросова, когда он услышал о датировке нижневолжского аллювия керамикой X века. «Ты сам не понял значения твоей находки!» — воскликнул он и поведал мне свою концепцию, которой для полноты воплощения не хватало только одного — твердой хронологии. Заключалась она в следующем{10}.

    Теплый и влажный воздух приносится к нам циклонами с Атлантического океана. Он течет по ложбине низкого атмосферного давления между двумя барометрическими максимумами: полярным и затропическим. Над Северным полюсом висит тяжелая шапка холодного воздуха. Она ограничивает с севера путь циклонов, стремящихся на восток. Над Сахарой также высится атмосферная башня, образовавшаяся за счет вращения Земли, но, в отличие от полярной, она подвижна. Соответственно степени активности солнечной радиации затропический максимум расширяется к северу и сдвигает ложбину низкого давления, по которой движутся на восток циклоны, причем смещение циклонических путей выражается многими сотнями и даже тысячами километров{11}.


    Возможны три комбинации увлажнения: 1. При относительно малой солнечной активности циклоны проносятся над Средиземным и Черным морями, над Северным Кавказом и Казахстаном и задерживаются горными вершинами Алтая и Тянь-Шаня, где влага выпадает в виде дождей. В этом случае орошаются и зеленеют степи, зарастают травой пустыни, наполняются водой Балхаш и Аральское море, питаемые степными реками, и сохнет Каспийское море, питаемое на 81 процент водами Волги. В лесной полосе мелеют реки, болота зарастают травой и превращаются в поляны; стоят крепкие, малоснежные зимы, а летом царит зной. На севере накрепко замерзают Белое и Баренцево моря, укрепляется вечная мерзлота, поднимая уровень тундровых озер, и солнечные лучи, проникая сквозь холодный воздух, раскаляют летом поверхность Земли. (Раз нет облаков — инсоляция огромна.) Это, пожалуй, оптимальное положение для развития производительных сил во всех зонах Евразийского континента.

    2. Но вот солнечная деятельность усилилась, ложбина циклонов сдвинулась к северу и проходит над Францией, Германией, Средней Россией и Сибирью. Тогда сохнут степи, мелеет Балхаш и Арал, набухает Каспийское море, Волга превращается в мутный, бурный поток. В Волжеско-Окском междуречье заболачиваются леса, зимой выпадают обильные снега и часты оттепели; летом постоянно сеет мелкий дождик, несущий неурожай и болезни.

    3. Солнечная активность еще более возросла — и вот циклоны несутся уже через Шотландию, Скандинавию к Белому и Карскому морям. Степь превращается в пустыню, и только остатки полузасыпанных песком городов наводят на мысль, что здесь некогда цвела культура. Суховеи из сухой степи врываются в лесную зону и заносят ее южную окраину пылью. Снова мелеет Волга, и Каспийское море входит в свои берега, оставляя на обсыхающем дне слой черной липкой грязи. На севере тают льды Белого, Баренцева и даже Карского морей; от них поднимаются испарения, заслоняющие солнце от земли, на которой становится холодно, сыро и неуютно. Отступает в глубь земли вечная мерзлота, и вслед за нею впитывается в оттаявшую землю вода из тундровых озер. Озера мелеют, рыба в них гибнет, и в тундру, как и в степь, приходит голод.

    Какова продолжительность этих периодов смен наибольшего увлажнения — вот вопрос, на который следовало бы ответить. Для этого нужно было найти ту среду, которая бы, во-первых, чутко реагировала на изменение погоды, а во-вторых, имела бы точные хронологические даты. Первому условию удовлетворяет биосфера. При увлажнении пустыни наступают на степи, а склоны гор превращаются в выжженные солнцем пространства. Эти явления хорошо выражены на стыках ландшафтных зон: на границах степи и пустыни, тайги и степи, тундры и тайги. Установить их наличие было легко, последовательность — возможно, но точных дат взять было неоткуда.

    И тут я предложил моему другу рассмотреть с этой точки зрения историю кочевых народов. Они живут исключительно натуральным хозяйством, за счет природы. Овцы и кони питаются травой, количество которой зависит от выпадающей влаги.

    Поскольку численность стад определяет богатство и могущество кочевников, а даты расцвета кочевых держав известны за две тысячи лет, то мы можем обратным ходом мысли восстановить природные условия минувших эпох.

    Всю ночь просидели мы над составлением хронологических таблиц, на которые наносили эпохи расцвета и упадка кочевых держав Великой степи, а к утру получили первый вариант смены климатических условий с точностью, при которой допуск равнялся примерно пятидесяти годам. Оказалось, что продолжительность климатических периодов исчисляется двумя-пятью веками.

    Но какое значение имела эта климатологическая концепция для чисто исторической задачи — поисков древней Хазарии? Решающее! Ведь если черепок хазарского времени перекрыт наносами, значит, бурное увеличение водосбора Волги, а следовательно, и поднятие уровня Каспийского моря произошли позже гибели Хазарского каганата. Значит, ландшафт низовий Волги был иным и хазарские памятники следует искать не на высоких берегах, а в пойме и дельте Волги. Там никто еще хазар не искал, потому что считалось, что на низких местах, подверженных половодьям при высоком уровне Каспия, жизнь людей была невозможна. А историки исходили из того, что уровень Каспия падает неуклонно и, следовательно, в VI веке был гораздо выше, чем в XX{12}. В. Н. Абросов посоветовал мне всеми силами добиваться поездки в дельту, потому что там есть так называемые бэровские бугры (они названы в честь впервые их описавшего крупного русского естествоиспытателя Карла Бэра), которые не покрывались водой при любом поднятии Каспия в послеледниковое время. Что это за возвышенности, я еще тогда не знал, но, вняв совету, отправился в Географическое общество на доклад о генезисе бэровских бугров и познакомился там с докладчиком, геологом А. А. Алексиным. Эта встреча определила судьбу хазарской проблемы.


    Разговор третий (с А. А. Алексиным). Александр Александрович Алексин двадцать лет был горным инженером-практиком и все эти годы мечтал о научной работе. Наконец он стал начальником отряда Южной геологической экспедиции Академии наук, исследовал неотектонику нефтеносных районов прикаспийских степей и был совершенно счастлив. Научные открытия сделались его страстью, а природная наблюдательность и опыт полевой работы обеспечивали успех его исследований. Но ему тоже, как и В. Н. Абросову, не хватало точных хронологических дат для определения скорости геологических процессов, поэтому он ухватился за возможность найти их с помощью археологии. Минувшим летом он объездил большую часть дельты Волги и степи вокруг Каспийского побережья. Он рассказал мне о курганах на берегу дельтовых протоков, об огнях, горящих над могилами, заброшенными в пустой степи{13}, о найденных скелетах в береговых обрезах и черепках битой древней посуды, которые он не счел достойными внимания, но которые интересовали меня больше всего.

    Мы условились совершить совместный маршрут, вернее, мне было предложено попутешествовать на машине геологов, попутно делая наблюдения и сборы, а работу мы условились написать совместно, когда результаты исследований окажутся в наших руках. А. А. Алексин в этом не сомневался, а я робко надеялся, не желая искушать судьбу.

    Надо было еще уговорить начальство, а это было непросто, так как экспедиция минувшего года рассматривалась как неудача. Но М. И. Артамонов, выслушав мои соображения, покачал седой головой и дал мне двухмесячную командировку в Астраханскую область.


    ПРИМЕЧАНИЯ

    1 Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932. С. 103. В краткой редакции письма расстояние от Бузана до столицы Хазарии — Итиля — 30 фарсахов (там же. С. 81–83).

    (обратно)

    2 Рыбаков Б. А. К вопросу о роли Хазарского каганата в истории Руси // СА. Т. XVIII. 1953. С. 141–145. Ср.: Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 385–390.

    (обратно)

    3 См.: Зайн ад-Абидин Моргай. Дневник путешествия Ибрагим-бека / Русск. пер. Г. П. Михалевича. М.-Л., 1963. С. 194.

    (обратно)

    4 Сводку сведений об Итиле см.: Якубовский А. Ю. Об исторической топографии Итиля и Болгар в IX–XII вв. // СА. Т. X. 1948. С. 255–261.

    (обратно)

    5 Коковцов П. К. Указ. соч. С. 84–86, 102.

    (обратно)

    6 Артамонов М. И. История хазар. С. 394–397.

    (обратно)

    7 Проверка подтвердила первоначальное заключение. Современный берег Волги образовался недавно, путем подмыва. Тысячу лет назад здесь была суглинистая степь с нерасчлененным рельефом. Ни остатков поселений, ни даже черепков от разбитой посуды вокруг Енотаевска не было обнаружено. Больше того, когда на следующий год мне удалось снова проехать мимо этого села, в обрезе невысокого бугра были обнаружены обнажившиеся кости человека. Скелет был зачищен и оказался воином-сарматом, при нем были железный меч и сосуд. Если бы над ним стоял большой город, то наземное погребение не сохранилось бы до нашего времени.

    Можно быть уверенным, что Итиль помещался не здесь. Ниже, у села Сероглазки, где берег подмыт меньше, была найдена разнообразная керамика в береговом обрезе и котловинах выдувания. Это место было населено в древние времена, но ни стен, ни остатков зданий не обнаружено, а конфигурация рельефа не отвечает описанию Итиля.

    (обратно)

    8 Первый Сарай (дворец), построенный Батыем, лежит около села Селитряного; второй, построенный ханом Берке, — выше по Волге.

    (обратно)

    9 См., например: Заходер Б. К. Горган и Поволжье в IX–X вв. // Каспийский свод сведений о Восточной Европе., М., 1962; Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI веков. М., 1963. В обеих книгах дана огромная библиография.

    (обратно)

    10 Абросов В. Н. Гетерохронность периодов повышенного увлажнения гумидной и аридной зон // Известия ВГО. 1962. № 4.

    (обратно)

    11 Визе В. Ю. Климат морей современной Арктики. М.-Л., 1940.

    (обратно)

    12 Рыбаков Б. А. Указ. соч. С. 141.

    (обратно)

    13 Это оказались могилы мусульманских мулл на выходах подземного газа, подожженного верующими казахами. Надписи на могилах, сделанные четким арабским шрифтом, давали точную дату — начало XX века.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 2
    Путешествие в широком пространстве

    Цель и средства. Чем шире цель, тем легче в нее попасть, но что делать, если нужно попасть в определенную точку? Моя задача заключалась не только в том, чтобы побывать в Хазарии, но и в том, чтобы доказать, что это действительно Хазария; иными словами, я должен был найти памятники, достаточно убедительные для моих полных скепсиса коллег. Еще не умея полностью отрешиться от классической методики археологической разведки, я предполагал, что наткнусь на место, где окажутся хазарские погребения или поселения. Как выяснилось через два месяца, я был прав и неправ.

    18 августа 1960 г. А. А. Алексин приветливо встретил меня в Астрахани, и новая экспедиция началась.

    На этот раз полевое оборудование было просто великолепно. В нашем распоряжении оказались нивелир и карты, палатка и спальные мешки с раскладушками, машина с шофером Федотычем и примус со стряпухой Клавой. А для передвижения по протокам дельты у нас была прекрасная моторная лодка. Капитан ее — Михаил Александрович Шуварин, до конца принимавший участие в работах экспедиции, заслужил нашу искреннюю благодарность за четкость, находчивость и исполнительность, а также за сочувствие нашей работе. Его знанию лабиринта протоков дельты экспедиция в значительной мере обязана своими успехами.

    А. А. Алексин предложил вместо детальных поисков в одном месте провести широкую рекогносцировку всей области, где могли быть хазарские памятники. В этом плане был элемент риска. Если бы и на этот раз экспедиция вернулась без находок, а только с наблюдениями, то на третью поездку не пришлось бы рассчитывать. И тем не менее мы рискнули, наметив четыре маршрута: на юг, в дельту до моря: на север, вдоль берега Волги до Саратова; на запад, в калмыцкие степи, и на восток, в Рын-пески, с тем чтобы попутно обследовать площадь, обсохшую в последние годы из-за отступления и обмеления Каспийского моря. Оставалось надеяться, что на этой широкой площади удастся найти хазарские памятники.


    Дельта. Первое чувство, которое испытывает путник, попавший из сухих степей Астраханской области в любой из многочисленных протоков дельты Волги, — удивление. Трудно даже представить себе, как не похожи друг на друга эти географические районы.

    Когда спускаешься от Астрахани, то сначала по обеим сторонам протока расстилаются зеленые луга, но вскоре на берегах появляются цепочки зарослей ивы, нежно шуршащие серебристыми листьями. Ниже они сменяются стенами высокого камыша{1} или зарослями чакана, похожего на древние мечи, с остриями, поднятыми к небу. А вечером солнце тонет в прозрачной глади протоков, и кажется, что вся толща воды пронизана багряными лучами заката.

    Ландшафт живет. То и дело плещется крупная рыба. На мелководье у берегов стоят внимательные цапли. В затонах плавают стаи уток. Иногда в камышах слышен шелест — это пробирается кабан, единственный зверь, для которого заросли — не препятствие. А над всем этим очарованием вздымаются продолговатые бэровские бугры, на сухих вершинах которых расположились островки настоящей полупустыни с колючими кустами перекати-поле.

    На склонах бугров и возвышенностях стоят поселки русских и казахов. Оба эти народа давно живут совместно, уважают друг друга, вместе ездят на рыбную ловлю и пасут на заливных лугах стада коров и конские табуны. Невольно напрашивается вопрос: не так ли жили в древности хазары? Ведь в этих местах другого способа жизни просто не придумаешь. Но нам нужны были находки. Курганные насыпи на протоке Бушме действительно напоминали древний могильник, но, как оказалось при выяснении путем шурфовки, это были просто выкиды со дна реки при углублении фарватера. На Сизом бугре{2}, недалеко от поселка Зеленги, мы наткнулись на казахское кладбище. Глубокие могильные ямы были не засыпаны, а прикрыты досками и соломой и обнесены глинобитной оградой. Но этот факт был бы интересен этнографу, а не археологу. Надписи на памятниках, сделанные арабским шрифтом исключительно четким почерком, давали точные даты погребений, а именно — XX век н. э.

    Мы выехали в море через Беленский банк, и нашим глазам открылись плоские острова и водная гладь, глубиной по колено. Птицы купались то в прогретой пресной воде, то в лучах ослепительного солнца. Рыбы оставляли среди водорослей серебристые, мгновенно пропадающие следы. Мы ходили по древней земле Хазарии, на 28–29 м ниже уровня Мирового океана{3}, но находок не было, а где их искать — было неизвестно.

    На обратном пути мы подъехали к крохотной деревушке, приютившейся на склоне бугра Степана Разина. Навстречу нам вышел приветливый казах и с улыбкой пригласил гостей в дом. Мы выпили чаю, переночевали и утром пошли осмотреть вершину бугра, украшенного высоким триангуляционным пунктом. И тут мы были вознаграждены за все волнения, комариные укусы и бесплодные маршруты по пустым буграм. Под восточным склоном бугра был построен маленький кирпичный завод. Глину добывали, стесывая оконечность бугра, так что к нашему приезду образовался отвесный обрыв высотой 20 м. Заглянув вниз, я увидел, что из обреза торчат остатки человеческих костей. Археологический нож был при мне, и я немедленно начал расчистку. Мой спутник А. А. Алексин и наши любезные хозяева принесли лопату, быстро сделали веник и, уже не помню через какое время (я его не замечал и не считал), мы увидели скелет мужчины, лежавший на спине. У правого бедра был небольшой железный нож, на месте левого уха — серьга — бронзовое колечко, а в изголовье великолепный сосуд с рифлением и лощением, не похожий ни на какие известные до сих пор. Ноги были срезаны обрывом.

    Грани времени захоронения были точны: железный нож исключал даже эпоху бронзового века, не говоря уже о неолите; татарский обряд погребения хорошо известен и совсем иной, нежели обнаруженный нами; значит, верхней датой будет XIII век. Остается первое тысячелетие н. э., а в дельте Волги в это время жили именно хазары. Сосуд по характеру изготовления следовало датировать VII–IX веками, а скорее просто VIII веком, ибо относящиеся к тому же роду, хотя и отличающиеся в деталях сосуды неоднократно находили на Дону{4}, и датировка их не подвергается сомнениям. Итак, в наших руках оказался хазарский череп, и места для сомнений не оставалось.

    Остальную часть пути до Астрахани я провел как бы в тумане. Что бы ни сулила и как бы ни обманула остальная часть отпущенного нам времени, о неудаче теперь не могло быть и речи. Хазарин был найден.


    Степи. Закончив маршрут в дельте, мы пересели на машину и двинулись в степи. Нам предстояли три дороги. Первая шла на север, вдоль правого берега Волги, этот маршрут был, собственно говоря, вызван требованиями геологии, но мы хотели попутно установить если не наличие, то хотя бы заведомое отсутствие хазарских памятников на территории, вне всякого сомнения, входившей в Хазарский каганат. Второй маршрут — юго-западный — проходил через калмыцкие степи и Черные земли до самого берега Каспийского моря. Третий маршрут был намечен на восток, в полупустыни и сыпучие пески Заволжья.

    Для того чтобы выполнить такую большую программу за единственный месяц — сентябрь, остававшийся в нашем распоряжении, следовало ездить быстро, но при быстром движении снижаются возможности наблюдения. Ведь целью поисков были крохотные осколки глиняной посуды, которые уже тысячу лет пылились и почти сливались с почвой. Обычно археолог идет пешком и смотрит себе под ноги, а тут нужно было угадывать место поисков из кузова быстро мчащейся машины. Несомненно, что много находок было не замечено, но зато мы нащупали новый метод поисков, впоследствии ставший наиболее эффективным способом исследования. По мелким, еле уловимым признакам мы научились угадывать места, где когда-то до нас останавливались хазары и их современники. Бывало, машина пробирается через желтый горячий песок, по бокам песчаные кочки высотой до полуметра, покрытые колючками. Никакого желания остановить машину и сойти на землю нет. Вдруг дорога становится ровной, и по краям ее расстилаются ровные площадки глиняного наплыва такыра, покрытого взором из трещин. Шофер готов дать газ, но я почти интуитивно останавливаю машину, спрыгиваю и иду, наклонив голову. Да, есть черепок, потом другой и скоро — целая горсть остатков Средневековья.

    Снова мы едем дальше, и долго-долго нет желания опять ходить, уткнувшись носом в землю.

    Теперь я знаю, почему там была сделана находка. Ровная глиняная площадка, растрескавшаяся от жары, — древнее дно озерка или мелкой речки. Там, где была пресная вода, останавливались на отдых и караваны и пастухи. Там они разбивали по неосторожности горшки и бросали черепки, которые я так старательно искал. Кажется, просто, но тогда я этого не соображал, я это только ощущал.

    Таких примеров можно было бы привести множество, но принцип остается один. Чтение ландшафта — почти осязаемого географического явления{5} — оказалось самым верным путем археологического поиска. Но научились мы этому делу только в долгой дороге, к описанию которой пора вернуться.

    Итак, мы двинулись на север, и через несколько часов после того как Астрахань осталась позади, заговорил ландшафт. До Енотаевска шла уже знакомая нам суглинистая степь, обрывавшаяся почти отвесно к голубой поверхности Волги, подмывавшей берег. На другом берегу зеленела пойма, и я невольно вспомнил слова из письма хазарского царя Иосифа: «Страна (наша) не получает много дождей. В ней имеется много рек, в которых выращивается много рыбы. Есть (также) в ней у нас много источников. Страна плодородна и тучна, состоит из (полей) виноградников, садов и парков. Все они орошаются из рек… Я живу внутри острова. Мои поля, виноградники, сады и парки находятся внутри острова»{6}. До чего точно было сделано описание! Зеленая пойма, по ландшафту подобная дельте, остров не только потому, что он омывается двумя мощными протоками — Волгой и Ахтубой, но и потому, что это кусочек плодородной земли среди бескрайности степей, пригодных только для кочевников. А в арабской средневековой литературе слово «остров» применялось также к рощам среди степей (как мы говорим — «островки леса») и для всякого ограниченного пространства. Царь Иосиф мог употребить это слово и в том и в другом смысле.

    Севернее Волгограда местность стала меняться, Волга текла единым мощным потоком, гладкая степь взбугрилась пологими холмами и прорезалась глубокими, поросшими лесом оврагами. Изменился даже воздух: он сделался влажным и резким; в синем куполе неба поплыли рваные тучи. Не было сомнения, что мы попали в другую страну. И верно. В хазарское время здесь бродили загадочные буртасы и воинственные угры, предки венгров, заклятые враги хазар. Можно поверить, что хазарские ханы и цари грозной силой своих наемных войск держали эту местность в относительной покорности, но людям, привыкшим к мягкой, даже несколько пряной природе дельты, эта холмистая, сравнительно холодная страна должна была казаться чужбиной. На каждой стоянке, останавливаясь специально у ручьев, в долинах, на перевалах через холмы, я тщательно искал хазарскую керамику, но не встретил ни одного черепка. Дальше ехать было незачем. От Саратова мы повернули на юго-запад и вернулись в калмыцкую степь к берегам Сарпинских озер.

    Этот путь был выбран не случайно. В запале научной полемики с М. И. Артамоновым академик Б. А. Рыбаков высказал предположение, что именно здесь помещалась столица хазар, «полудикого, хищного, степного племени»{7}. На карте этот тезис выглядел убедительно, но достаточно было приехать на место, чтобы пропали все сомнения — хазарской столицы здесь не было и быть не могло. Ныне Сарпинские озера — мелкие лужи, поросшие камышом, но даже когда климат был более влажным и озера были шире и глубже, — они оставались залитыми водой низинами, без твердых берегов, контуры которых менялись от весны к осени. Немногочисленное население еще могло прокормиться в этой местности, но строить здесь город никто бы не стал. И действительно, в низкой зелени лугов между озерами не только городских валов, но даже осколков посуды мы не нашли, несмотря на длительную остановку перед дальнейшим путем на юг.

    К берегам Каспийского моря ведут три автомобильные дороги: западная идет по высокой части Калмыкии, через местность с абсолютными отметками выше уровня океана. Там высятся цепочки высоких курганов бронзового века, не имеющих отношения к хазарам; восточная тянется близко от берега Волги, и если бы там было что-нибудь интересное, то оно было бы обнаружено астраханскими археологами. Мы выбрали среднюю, самую прямую дорогу, северный конец которой упирается в берег Волги около села Владимирского, 25 км южнее Енотаевска. Мне казалось логичным, что автомобильная дорога скорее всего пойдет по линии древнего караванного пути, а ведь именно с этого пункта правого берега Волги каждой весной выходил караван хазарского хана, сопровождая его в южные зеленые луга на берегах реки Уг-ру. Если это предположение верно, то, думал я, по обочинам дороги мы найдем следы керамики хазарского времени. Пусть их будет мало, старая и новая дороги не могут совпадать на всем протяжении, но в бескрайней степи это хоть какой-то ориентир. И действительно, через день пути к югу от Сарпинских озер мы нашли первую россыпь фрагментов средневековой дотатарской керамики. Черепки были мелкие, плохонькие, «невыразительные», как говорят археологи; но ведь до сих пор не было ничего.

    С этого момента дорога для нас ожила. Она змеилась по песку, поросшему сухими колючками, среди пологих возвышенностей, которые нельзя было назвать даже холмами. Южнее начали попадаться продолговатые лужи соленой воды, обрамленные жидкой, соленой, удивительно едкой грязью. Это началась «область подстепных ильменей» — следы отступления Каспийского моря.

    Давно, на заре человеческой культуры, около 15 тыс. лет до н. э., когда воды последнего таявшего ледника стекали через русло Волги, Каспийское море вместило их. Уровень его поднялся до абсолютной отметки плюс метр или около того, т. е. на 29–30 м выше своего теперешнего уровня. Но когда наступила сухая ксеротермическая эпоха, началось отступление моря. Зеркало испарения было огромно, глубины на залитой территории ничтожны, и вода под палящим солнцем превращалась в пар. Море уходило, задерживаясь и лощинах, становившихся солеными озерами. Так возникла «область подстепных ильменей», освоенная человеком в эпоху верхнего палеолита.

    На берегу одного из этих соленых озер мы обнаружили находку, оставившую равнодушным меня, но весьма заинтересовавшую моего спутника. Там лежали кремневые отщепы, раздробленные кости и несколько плиток сланца толщиною около 0,5 см, неправильной формы. Это была типичная палеолитическая стоянка, ничем не замечательная, кроме того, что сланцевые плитки были, согласно геологическому определению Д. А. Алексина, принесены с Кавказского хребта.

    Картина была ясна. Люди шли за отступавшим морем, находя в мелких озерах пищу: рыбу, моллюсков, раков и яйца водоплавающих птиц. Найденный нами материал был столь маловыразителен, что уточнить дату отступления моря было невозможно, но важно было то, что так высоко воды Каспия стояли только в эпоху палеолита, а отнюдь не в интересующий нас исторический период. Аналогичные находки были сделаны нам еще два раза, но они ничего не прибавили к первому выводу, важному лишь для геолога-четвертичника, а отнюдь не для историка Средних веков.

    Южнее области подстепных ильменей расстилается широкая равнина, так называемые Черные земли. Это дно Каспийского моря, обсохшее в доисторический период. С запада его ограничивают отроги калмыцкой степи, с востока оно плавно переходит в Каспий. Даже береговую линию трудно определить, так как она зависит от направления ветра. Западный ветер отгоняет воду, обнажая дно, восточный пригоняет огромные массы воды, затопляя побережье иногда на добрый десяток километров.

    Название «Черные земли» дано этой мрачной равнине из-за того, что зимой здесь выпадает очень мало снега, который смешивается с тонкой пылью и песком.

    Однако именно в зимнее время сюда пригоняют на пастбища овец из Дагестана и Калмыкии. Житник и белая полынь, произрастающие в этой волнистой степи, лучший корм для овец, а малое количество снега не препятствует пастьбе. В это время равнина оживает, но ненадолго. Летнее солнце выжигает не съеденную овцами траву, и местность превращается в пустыню, затем, осенью, проходят дожди, затопляющие низины и превращающие дороги в грязевые потоки. После дождей степь оживает, и в сентябре овцы снова нагуливают жир, необходимый для того, чтобы перенести нелегкую зиму.

    Без Черных земель и примыкающих к ним ногайских степей трудно было бы представить себе экономику прикаспийского скотовода в любую эпоху, но отсутствие источников пресной воды обусловило здесь и отсутствие поселений, а тем самым и могильников, потому что близких людей хоронили около своих домов, а не на чужбине, хотя бы и освоенной для скотоводства. С точки зрения археолога, Черные земли были пустыней, очень полезной, но для постоянного пребывания людей непригодной.

    Мы ехали ранней осенью и остро ощущали абсолютное безлюдье, полное отсутствие жизни. Только около дороги две находки керамики хазарского времени показали, что и тысячу лет назад через эту равнину проходили люди. Но то, что они не жили в этих местах, было очевидно.

    Дальше искать было нечего. Добраться до Терека мы не могли и повернули назад, в Астрахань, теперь уже твердо зная, что если даже хазары владели равнинами северо-западного Прикаспия, то жили они в других местах, более приветливых и удобных.


    Пустыня. Прохладным, но ясным сентябрьским утром наша машина быстро проехала через мосты волжских протоков и некоторое время мчалась по уже знакомому нам берегу Ахтубы. Затем она повернула на восток, и мы оказались среди широкой равнины восточной дельты. Как она не похожа на центральную дельту! Уменьшение количества воды, несомой Волгой, за последние полтора века превратило эту местность в сухую степь. Орошается она последним пересохшим протоком — Кигачем — мощной рекой, окаймленной ивами и зарослями камыша. Около Кигача еще есть зеленые пятна лугов, но большая часть равнины суха. Между пологими бэровскими буграми, ограничивающими эту равнину с севера, врезаны продолговатые озера, остатки былых протоков Волги, превратившихся в старицы. Эти озера, которые здесь называют ильмени, солоноваты, так как давно уже перестали быть проточными. Но они были такими, и в доказательство этому мы обнаружили на вершине одного из бэровских бугров большое скопление керамики. Значит, у людей, живших здесь, была пресная вода. Керамика оказалась принадлежащей двум периодам. Одна часть имела архаические черты и, возможно, относилась к бронзовому веку, а вторая была хорошо знакомая, грубая, лепная керамика из черного теста с дресвой, плохо обожженная, так что прокалились и побурели только поверхности стенок сосуда, а в середине глина осталась черной. Когда рассматриваешь эту керамику в изломе, то она кажется трехслойной, с внутренней черной прокладкой. Таким получается сосуд, обожженный на костре. Такая керамика встречается в Прибайкалье, Казахстане, Туркмении и даже была найдена на Дону при раскопках хазарской крепости Саркел. Она четко датируется VII–X веками, а широкое ее распространение указывает на культурную близость многочисленных тюркских племен, кочевавших в это время по степям Евразийского континента. В VII–X веках в заволжских степях обитали гузы, и поэтому не было никаких сомнений, что мы нашли их стоянку.

    По существу, эта находка была первой, достаточно выразительной и датирующейся за пределами дельты Волги. За ней пошли другие. В полупустыне, прилегающей к дельтовой равнине, около грязевых сопок урочища Азау, гузская керамика стала встречаться часто. На этом плоскогорье навеянный песок неглубок, и ветер легко раздувает его до темно-бурой материковой почвы, образуя так называемые котловины выдувания. Почти в каждом выдуве мы находили иногда несколько черепков гузских горшков, а иногда целое скопление их. Видимо, в VII–X веках эта местность была населенной, а это значит, что вода была неподалеку. Единственным источником могла быть та самая старица, которая сейчас суха, за исключением нескольких солоноватых луж в ее наиболее глубоких местах. Вывод напрашивается сам: в древности, точнее в хазарское время, протоки Волги были не те, которые мы наблюдаем теперь. Археология подвела нас к проблеме периодов образования ландшафтов, к установлению их абсолютных физико-географических датировок, недостижимому никаким иным путем.

    Но задерживаться на полученном выводе мы не могли и не хотели. Осень наступала, а мы еще не осмотрели знаменитые Рын-пески. День прошел в движении на восток по гладкой, укатанной дороге с сумасшедшей скоростью. Мелькнули и скрылись русские села и казахские аулы, в этих местах похожие друг на друга. Очевидно, наличие единого материала для построек и климат, создающий одинаковые для русских и для казахов условия жизни, заставили местных жителей выработать сходный архитектурный стиль. Я отметил это для будущих работ, потому что трудно размышлять, когда холодный встречный ветер сечет лицо, пронизывает насквозь и некуда спрятаться, сидя в открытой машине.

    Мы спешили, потому что в людной местности вдоль тракта ждать находок не приходилось, а времени оставалось так мало! Наконец, после ночевки в холодной палатке, машина повернула на север от села Ганюшкина, и в дымке рассвета мы увидели высокие песчаные гряды, увенчанные аллеями причудливых кустов тамариска.

    Ветер стих, и песок лежал спокойно, переливаясь в косых солнечных лучах мерцанием желтого и пепельного жемчуга. То тут, то там над песком возвышались кустики сухой травы — пустыня жила и дышала. Рядим с нашей широкой автомобильной колеей извивалась караванная тропа. Она обходила даже небольшие бугорки, ибо люди, ходившие по ней, берегли силы своих вьючных животных. Хотелось знать — кто проложил и поддерживал эту тропу, и на этот вопрос немедленно был получен ответ. Неожиданно среди двух гряд высоких барханов по левой стороне дороги открылась широкая (около 100 м) и длинная (около 200 м) котловина выдувания. В глубине ее был колодец — яма с обвалившимися краями; вероятно, уже давно никто не пытался достать оттуда воду. Но вокруг колодца и по всей котловине в огромном количестве валялись черепки. Здесь были уже знакомые нам полосатые в изломе «гузы», красные звонкие «татары», серые лощеные «сарматы», нежные тонкостенные черепки из великолепно отмученной глины — эпоха бронзы — и даже стеклянные осколки водочных штофов XVIII века. Тропинка уверенно подводила к колодцу, и теперь стало несомненно, что люди ходили по ней еще в глубокой древности. Дальше дорога шла на север, через казахский поселок Сазды, где был второй колодец, но там такого изобилия находок не было, встречались отдельные черепки, а остальные, по-видимому, были втоптаны в землю стадами скота.

    Перед нами встала новая загадка: почему люди на протяжении тысячелетий предпочитали тащиться от пустого берега Каспийского моря, в этом месте особо мелкого и несудоходного, вместо того чтобы подниматься или спускаться по прекрасной Волге, где и дорога лучше, и воды вдосталь и где можно двигаться и по реке и по берегу. Найденная нами караванная тропа, очевидно, вела из стран ближневосточной культуры — Ирана, Хорезма — в Великую Пермь (Биармию). За биармийских вождей скандинавские конунги выдавали своих дочерей, да еще считали за честь. Персидские шахи получали оттуда меха и платили за них великолепными серебряными блюдами, ничтожная часть которых уцелела от губительного времени и хранится в Отделе Востока Государственного Эрмитажа{8}. Путь через страну гузов описывал путешественник X века Ахмед ибн Фадлан{9}. Дорога, по которой мы ехали, была или та самая, или одна из нескольких, соединявших север с югом. Но почему она пролегла в таком, казалось бы, неудобном месте — вот еще одна проблема, которую мы должны были решить.

    Самым простым решением, немедленно принятым нами, было повернуть машину на юг и проследить дорогу по широкой равнине обсохшего каспийского берега, с тем чтобы найти там остатки порта, от которого этот путь начинался. Через несколько часов обратного пути мы выехали из Рын-песков, пересекли неширокую полосу автомобильного тракта и прилегающие к нему поля. Вскоре перед нами замелькали зелень луговин и заросли камыша, вдвое выше человеческого роста. Эта равнина еще 30 лет тому назад была покрыта водой, но уровень моря упал на 3 м, обнажив дно. Тут начались новые неожиданности!


    На дне морском. Конечно, не могло быть и речи, чтобы дорога, уцелевшая в малопосещаемых песках, была столь же заметна в местности проезжей и обрабатываемой. Мы считали, что поиски будут трудными, и собирались ориентироваться на находки подъемного материала, т. е. на ту же самую керамику, лежащую на поверхности земли. Но, спустившись на равнину, мы не нашли ни одного черепка. Напрасно машина металась то на запад, то на восток, напрасно я бродил часами, опустив глаза в землю. Мы осмотрели огромную площадь и не нашли ничего. Возникла новая загадка (не много ли?): почему кочевники били свою посуду только на высоких местах? Такая постановка проблемы была абсурдна, и мы перестроили ее так: почему мы находим керамику до X века только на высоте?.. К счастью, мы отмечали нивелирным ходом, привязываясь к ближайшим отметкам по карте, все сделанные нами находки не ниже минус 18 м абсолютной высоты. Ответ на это мог быть двоякий: либо уровень Каспийского моря в первом тысячелетии был так высок, либо после X века произошла трансгрессия — наступление моря на сушу, — сменившаяся позже регрессией — отступлением моря. Против первой гипотезы говорили факты. В 1234 г. около Баку был сооружен бастион, фундамент которого находился на абсолютной отметке минус 32 м{10}. Позднее он был затоплен и только теперь поднимается из воды. Но ведь строили-то его на сухом месте! Значит, колебания уровня Каспия, отмеченные географами, происходили в историческое время и не могли не влиять на судьбу прикаспийских народов. Не здесь ли разгадка «хазарской тайны»?

    Но ход наших мыслей и работ был прерван внезапным приключением, которое совсем не нужно путешественникам; я так радовался, что мы до сих пор обходились без приключений!

    В то время когда А. А. Алексин и я, остановившись в километре от моря глубиной 2 см перед густой стеной камыша, наносили на карту полученные данные, вычерчивали разрезы выкопанного нами шурфа и надеялись, что наш шофер Федотыч, ушедший в камыши с дробовиком, принесет на обед несколько уток, пол в палатке стал сырым. Мы вышли и увидели, что камыш слегка колышется от южного ветра — моряны, а всюду из земли выступает вода. Буквально на глазах еле заметные впадины превращались в широкие лужи. Сквозь камыши бежали струйки воды, нагоняемой ветром. А шофер Федотыч где-то увлекся охотой, и уходить, бросив его, мы не могли.

    Нам стало не по себе. Мы знали, что сильный ветер с моря нагоняет воду на высоту до 2 м. Эти «ветровые нагоны» часто бывают причиной гибели охотников или зазевавшихся пастухов. К счастью, ветер на этот раз был не сильным, и мы успели свернуть палатку, нагрузить машину и дождаться Федотыча, который, когда вода залила его пятки, сообразил, что ради спасения собственной и нашей жизней надо пощадить уток. Он явился тогда, когда луговина вокруг машины покрылась зеркальной гладью воды, и, не теряя ни минуты, вскочил в кабину. Вода была нам не страшна, но хуже всего было то, что размокшая земля превращалась в грязь и машина могла в любой момент увязнуть, а тогда наши шансы на опубликование результатов экспедиции уменьшались до минимума. Федотыч проявил мастерство, доходившее до виртуозности. Машина ковыляла через лужи, почти фантастически обходила глубокие места, выкарабкивалась из топей и даже форсировала широкую ложбину, не замеченную нами, когда мы ехали к морю посуху, но за эти несколько часов ставшую водным барьером. Наконец, мы обогнали воду, и и машина поехала на обычной скорости. У меня было достаточно оснований для того, чтобы убедиться в мужестве и выдержке спутников.

    Но одновременно появилась мысль — а как спасались от нагонов воды хазары, у которых не было автомобилей-вездеходов? Конечно, на лошади уехать от воды легче, чем на машине, потому что лошадь пройдет там, где автомобиль увязнет, но овцам это трудно, да и жить под вечной угрозой затопления как-то неуютно. Не значит ли это, что на плоских берегах бесполезно искать оседлые поселения, а следовательно, и тот порт, ради остатков которого мы заехали на морское дно? Очевидно, что в Средние века люди как-то устраивались, но как? Да и как непохоже это обсохшее побережье на цветущие луга и заросли дельты! Если хазары обитали вокруг бугра Степана Разина, то восточная равнина была для них столь же неприглядна, как и западные степи.

    Полный подобных мыслей, я прибыл в Астрахань и простился с моим новым другом А. А. Алексиным, условившись, что статью о Хазарии мы напишем совместно. Он оставался еще на месяц на залитых солнцем берегах Волги, а я стремился под дождь, моросящий над Невой, чтобы за зиму совершить новое путешествие, на этот раз не в пространстве, а во времени.


    Примечания

    1 Так здесь называют тростник.

    (обратно)

    2 В дельте Волги каждый бугор имеет свое название.

    (обратно)

    3 Некоторые впадины Азиатского континента лежат ниже уровня моря, принятого за нуль. Поэтому высотные топографические отметки здесь идут со знаком минус.

    (обратно)

    4 Так называемая салтовская культура. См.: Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 35 (приведенная литература).

    (обратно)

    5 Колесник С. В. Современное состояние учения о ландшафтах, Л., 1959.

    (обратно)

    6 Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932. С. 87.

    (обратно)

    7 Рыбаков Б. А. К вопросу о роли Хазарского каганата в истории Руси // С А. Т. XVIII. 1953. С. 131.

    (обратно)

    8 Смирнов Я. И. Восточное серебро. СПб., 1909: Орбели И. А. и Тревер К. В. Сасанидский металл. М.-Л., 1935; Смирнов А. П. Новая находка восточного серебра в Приуралье. М., 1957.

    (обратно)

    9 Путешествие ибн Фазана на Волгу. М.-Л., 1939; Ковалевский А. П. Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956.

    (обратно)

    10 Аполлов Б. А. Доказательства прошлых низких стояний уровня Каспийского моря // Вопросы географии. Вып. 24, М., 1951.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 3
    Доклад в географическом обществе

    Теперь уже не было речи о неудаче. Наоборот, количество находок стало вызывать сомнения среди моих коллег. Злые языки стали называть найденного хазарина татарином, но сосуд, прошедший реставрацию, и фотографии погребения in situ (на месте) исключали все сомнения. Деньги на новую экспедицию были ассигнованы без ограничений.

    Одно только огорчало меня: археологи совершенно не заинтересовались тем, что мне казалось наиболее ценным — ландшафтными наблюдениями. Это казалось им просто географической беллетристикой, а мысли насчет изменений климата в историческое время — научно-популярной фантастикой. Поэтому мы с А. А. Алексиным поставили совместный доклад на Отделении этнографии Географического общества, где аудитория состоит из представителей разных специальностей.

    Название доклада определяет характер аудитории. В Общество люди приходят не по служебной обязанности, а после напряженного рабочего дня и только тогда, когда считают тему действительно интересной и важной. Поэтому выбор названия — дело крайне ответственное, и можно потерпеть крушение перед пристанью, что всегда особенно досадно. После долгих сомнений мы решили назвать наш доклад так: «Палеогеография Волжской Хазарии и изменения климата за исторический период» — и достигли успеха.

    В зале совета Общества в назначенное время мы увидели многих ученых{1}. Сначала мы дали сводку наблюдений, сделанных в полевой сезон, а затем поставили проблему возможности восстановить колебания увлажнения степной полосы Евразийского континента за две тысячи лет и даже несколько больше. Для этой цели было необходимо соединить уже описанный принцип гетерохронности увлажнения полярной, лесной и степной зон и исторические сведения о передвижении народов, живших на территории Советского Союза и Монгольской Народной Республики, с привлечением данных истории соседних стран. Такой широкий охват мог быть осуществлен только на базе синхронистического метода. При этом изменения уровня Каспийскою моря можно было использовать как своеобразный барометр, указывающий на тенденцию климата степи к увлажнению или усыханию.

    Мы исходили из следующего положения: зеленая степь, пересеченная лесистыми горными хребтами, кормит огромные стада животных. Могучие кочевые народы — хунну, тюрки и монголы, — которые довели скотоводческое хозяйство до совершенства и стали известны всему миру, жили именно в этой степи. Сила и слава кочевников были прямо пропорциональны количеству их скота, которое определялось пастбищной площадью и запасами кормов, а последние зависели от дождей, выпадавших в степи. Уменьшение осадков вело к наступлению пустыни на север, увеличение — влекло тайгу на юг, и, кроме того, глубокие снега мешали животным добывать зимой подножный корм, что грозило массовой гибелью скоту (джуты). Трудно сказать, что было для кочевников хуже.

    Неоднократно делались попытки объяснить завоевательные походы Аттилы и Чингисхана ухудшением природных условий в степи. Но эти попытки не дали результатов, и не случайно. Успешные войны кочевников и вторжения в Китай, Иран, Европу совершали не скопища голодных людей, искавших пристанища, а дисциплинированные, обученные отряды, опиравшиеся на богатый тыл.

    Поэтому эти события, как правило, совпадали с улучшением климата в степи. Ухудшение же было причиной выселения кочевников мелкими группами, обычно оседавшими на степных окраинах. Такие неэффектные передвижения выпадали из поля зрения историков и географов, обращавших внимание на события мирового значения, и отсюда возникла путаница, при которой сопоставление исторических событий и явлений природы казалось бессмысленным. На самом же деле, установив два типа передвижений кочевых народов, мы можем сопоставить их с увлажненностью степной зоны без каких бы то ни было натяжек. Тем самым, но обратным ходом мысли, можно восстановить изменения климата за те три тысячи лет, история которых известна по письменным источникам. Этот новый подход к фактам основан на синтезе нескольких наук: географии, климатологии, истории, археологии и этнографии. Он не имеет ничего общего с «географическим детерминизмом» Монтескье и Л. Мечникова, которые сводили объяснение исторических событий и «духа народов» к географическим факторам.

    Мы устанавливаем только эластичность границ ландшафтных зон в зависимости от климатических колебаний и рассматриваем этническую среду как показатель, чутко реагирующий на изменение внешней среды, т. е. природы.

    Благодаря такому подходу удалось установить, что пространство степей, служивших экономической базой для кочевого хозяйства, то сокращалось, то снова увеличивалось, и причина этого лежит и атмосферных явлениях, зависящих от степени активности солнечной радиации.

    Затем мы произвели реконструкцию изменений климата и колебаний уровней во внутренних бассейнах Каспия, Арала и Балхаша и получили стройную картину, первую часть которой я привожу здесь, поскольку она имеет прямое отношение к хазарской проблеме. Это, конечно, не текст доклада, потому что многое за истекшие пять лет удалось уточнить и прояснить, но принцип подхода выдержал испытание временем и критикой коллег, так же как и форма изложения, избранная нами.


    Историко-географическая панорама. В теплый и сухой суббореальный период в Южной Сибири возникли палеометаллические культуры{2}. Они развивались на границе тайги и степи в доисторический период, но наступление холодного периода и продвижение леса на юг подорвали их экономические возможности, и культура их стала клониться к упадку. Зато для обитателей монгольской степи увлажнение и появление лесных островков явилось благом, и степное хозяйство, как скотоводческое, так и охотничье, в средине первого тысячелетия н. э. вступает в период расцвета{3}. Но во втором тысячелетии н. э. это увлажнение в южных районах Центральной Азии прекратилось. Степи иссохли, источники исчезли, реки превратились в сухие русла, а речные пески, отложившиеся на их дне, стали достоянием ветра и превратились в барханы.

    Однако археологические находки показывают, что там, где теперь бесплодная пустыня, еще тысячу лет назад были цветущие поселения, например Хара-хото и более древняя Шаньшань, расположенная на сухом русле Кончедарьи недалеко от Лоб-нора. реки Синцзяна ныне теряются с песках, но русла их доходят до реки Тарим, что указывает на их былое многоводье, а остатки селений по берегам этих сухих русел дают возможность датировать это усыхание историческим периодом{4}. Очевидно, усыханию предшествовало не менее интенсивное увлажнение, также в относительно недавнее время, в первые века до н. э., когда центрально-азиатские степи населяли хунны. Нет ничего более неверного, чем обывательское, весьма распространенное мнение, что хунны были диким племенем, жившим за счет ограбления мирных, трудолюбивых окрестных народов. Как всякий народ, прошедший сквозь века, хунны пережили сложную эволюцию, в течение которой были и периоды мирного расцвета культуры, и эпохи войн, чаще оборонительных, а иногда и наступательных. Самыми тяжелыми были войны с империей Хань, стремившейся распространить свое господство над всей Азией. Соотношение сил было не в пользу хуннов, но они 300 лет отбивали натиск противника{5}. Значит, было что-то такое, что уравновешивало силы, и известный историк I века до н. э. Сыма Цянь полагал, что это кочевой быт{6}.

    Кочевничество сложилось в Центральной Азии в начале первого тысячелетия до н. э.{7} и в хуннское время (III в. до н. э. — V в. н. э.) находилось на подъеме. Технический прогресс наблюдался во всем. Первоначальная телега на обрубках древесных стволов, которую могла сдвинуть только запряжка волов, заменилась телегой на колесах. Вместо шалашей из древесной коры (чатров, откуда возникло русское слово — шатер) появилась войлочная юрта, теплая в холод, прохладная в жару, просторная и портативная. Была улучшена порода лошадей, и наряду с маленькой, выносливой сибирской лошадью хунны развели высоких, резвых коней, очень похожих на арабских. Хуннская одежда — кафтан и широкие штаны — перенималась китайцами и римлянами, а в V веке хуннские прически стали в Константинополе последним криком моды. Хуннское хозяйство было связано с использованием лесостепного ландшафта. Им были равно необходимы сухие степи, на которых скот мог добывать себе пищу в зимнее время, и покрытые лесом горы. Из дерева они изготовляли телеги и остовы юрт, а также древки стрел. Кроме того, в горных лесах гнездились степные орлы, перья которых шли на опушку стрел. Перелески служили укрытием для скота во время буранов и доставляли пастухам дрова, в то время когда кизяк был присыпан снегом. Именно наличие в Монголии горных хребтов — Хангая, Хэнтея, Монгольского Алтая — повлияло на характер хуннского хозяйства, а тем самым и на своеобразие хуннской культуры.

    Но описанное сочетание ландшафтов зависит не только от рельефа, но и от степени увлажнения. При долговременных засухах площадь горных лесов сокращается, равно как и площадь степей, зато разрастаются каменистые пустыни, где жизнь исчезает. Тогда сокращается население и падает могущество кочевых держав. Именно это явление можно наблюдать, проследив историю хуннов. В IV–I веках до н. э. хунны обитали на склонах Иньшаня и очень ценили этот район, так как «сии горы привольны лесом и травою, изобилуют птицею и зверем»{8}. Так описывает эту область географ I века. Потеряв Инь-шань, хунны плакали, проходя мимо него. В XX веке Инь-шань уже изменился: «Местность эта в общем равнинная, пустынная, встречаются холмы и ущелья; на севере большую площадь занимают развеваемые пески. Северная часть плато представляет собой каменистую пустыню, среди которой встречаются невысокие горные хребты, лишенные травянистого покрова»{9}. Такое же различие мы находим в описаниях Хэси, степи между Алашанем и Наньшанем.

    В этих описаниях можно было бы усомниться, если бы их не корректировали цифры отбитого у хуннов скота. Этим цифрам приходится верить, так как китайские полководцы сдавали добычу чиновникам по счету и могли только утаить часть добычи, а никак не завысить цифру ее. При неудачных набегах на хуннов, когда те успевали отойти, добыча исчислялась тысячами голов скота, например двумя, семью, а при удачных — сотнями тысяч{10}. И это в той местности, которая сейчас представляет пустыню.

    Очевидно, две тысячи лет назад площадь пастбищных угодий, а следовательно, и ландшафт, были иными, чем сейчас. Но мало этого, усыхание степи имело место уже во II–III веках н. э. и сильно отразилось на обществе хуннов; хуннская держава ослабела и погибла. Конечно, для крушения кочевой империи было сколько угодно других, внешнеполитических причин, но их было не больше, чем всегда, а до 90 г. хунны удерживали гегемонию в степи, говоря: «Мы не оскудели в отважных воинах» и «сражаться на коне есть наше господство»{11}. Когда же стали сохнуть степи, дохнуть овцы, тощать кони — господство хуннов кончилось.

    Но посмотрим, совпадают ли другие объективные физико-географические показатели с нашими наблюдениями? Нет ли тут противоречий? Выберем для этой цели Каспийское море, непосредственно граничившее с интересующей нас страной — Хазарией.

    В IV–II веках до н. э. уровень Каспийского моря был весьма низок. Попытки путем истолкования греческих мифов и сведений античных авторов обосновать высокий уровень Каспийского моря в первом тысячелетии до н. э… достигавший будто бы абсолютной отметки плюс 1,33 м{12}, подвергнуты справедливой критике Л. С. Бергом{13}. Наши полевые исследования в 1969 г. показали, что на территории Калмыкии, которая при положительной отметке моря была бы покрыта водой, на поверхности земли лежат палеолитические отщепы. Это позволяет заключить, что за последние 15 тысяч лет уровень Каспия так высоко не поднимался.

    Первые научные исследования в районе Каспийского моря были проведены соратниками Александра Македонского — историком Аристобулом и мореплавателем Патроклом. Они установили, что уровень Каспия был в то время очень низок, несмотря на то, что воды Амударьи протекали в Каспийское море через Узбой. Это видно из того, что при впадении Амударьи в Каспий били водопады{14}, следовательно, абсолютная отметка моря была намного ниже, чем в наше время.

    То же самое, без тени сомнения, утверждает историк VI века Иордан, автор знаменитой истории готов{15}. Он сообщает, что есть другой Танаис (Дон — аланское слово, обозначающее реку), который, «возникая в Хринских горах (на Памире{16}), впадает в Каспийское море». Иордан был человеком образованным, хорошо знакомым с географической литературой, которая не вся сохранилась до нашего времени, и потому его высказывания заслуживают доверия, за одним исключением: его данные для VI века могли уже быть устаревшими. Почерпнутые из сочинений I–II веков, они скорее всего отражают положение, бывшее именно в эти века, но это-то для нас и ценно. Приток воды в Каспий через Узбой мог быть очень незначительным и непостоянным. Воды Амударьи могли попасть в Узбой только через Сарыкамышскую впадину. Площадь Сарыкамышской впадины вместе с впадиной Асаке-Аудан настолько велика, что испарение там должно быть громадным. Это объясняет нам, почему русло Узбоя по своим габаритам было способно пропустить не более 100 м в секунду. Этого количества воды явно недостаточно, чтобы поднять уровень Каспия.

    На карте Эратосфена, составленной во II веке до н. э., четко и, по-видимому, довольно точно показаны контуры Каспийского моря{17}. Северный берег его расположен южнее параллели 45°30′. Эта широта проходит примерно через Керченский полуостров. Такие контуры Каспийского моря соответствуют береговой террасе (ныне находящейся под водой) на абсолютной отметке минус 36 м (имеется в виду отметка тылового шва террасы, выше которого поднимается уступ более высокой террасы). Действительно, Узбой в это время впадал в Каспийское море, так как его продолжение — русло Актам — ныне заметно и прослеживается по дну моря на абсолютной отметке минус 32 м. Если бы это русло было более древним, то оно не могло бы так хорошо сохраниться, а было бы занесено эоловыми и морскими отложениями. В более позднее время Каспийское море столь низко не опускалось и условий для эрозии и меандрирования не было.

    Итак, мы можем констатировать, что при относительном многоводье Амударьи уровень Каспийского моря в IV–II веках до н. э. стоял на отметке не выше минус 36 м. Это значит, что по принятой нами климатической схеме в данную эпоху шло интенсивное увлажнение аридной зоны. История подтверждает наши соображения. Во II веке до н. э. хунны занимаются в Джунгарии земледелием{18}. В это же время китайские военные реляции говорят об огромных стадах, которые хунны пасли в пределах Монгольского Алтая, а усуни — в Семиречье. Царство Кангюй, расположенное в восточной части Казахстана от Тарбагатая до среднего течения Сырдарьи, также представляется в то время богатым скотоводческим государством, способным выставить 200 тыс. всадников. Река Чу на карте того времени показана вытекающей из Иссык-Куля и впадающей в широкое озеро; ныне же Иссык-Куль не сообщается с рекой Чу; последняя же теряется в песках и солончаках. Все это говорит о повышенной увлажненности и относительно густой населенности этих районов в то время.

    Но дни этой богатой культуры были сочтены. Во II веке до н. э. путь прохождения циклонов смещается к северу. В это время альпийские перевалы становятся труднопроходимыми из-за роста альпийских ледников{19}. Племена кимвров и тевтонов, жившие до этого в низовьях Рейна, были вынуждены покинуть свою страну вследствие наводнений и обрели геройскую смерть под мечами легионеров Мария. К началу I века н. э. хуннское земледелие погибло, а скотоводство сократилось и могущество хуннов оказалось сломленным.

    Не будем касаться перипетий трагической борьбы народа, окруженного врагами. Лучше обратим внимание на то, как расселились потомки степных богатырей. Хуннский народ распался на четыре ветви. Одна из них поселилась на берегах Хуанхэ и в предгорьях Алашаня — там вода была в изобилии. Другая осталась на берегах Селенги и в Забайкалье, на границе таежной зоны. Третья укрылась на склонах Тарбагатая и Джунгарского Алатау, около ручьев, питаемых горными ключами, а четвертая отступила на берега Урала и Волги, где, смешавшись с уграми, превратилась в «гуннов»{20}. Эти последние перебрались через степи современного Казахстана, также подвергшиеся иссушению, не в поисках травы и воды, а спасаясь от жестокого врага — сяньбийцев (древних монголов). Все их передвижение от Тарбагатая до Волги заняло немногим больше трех лет, и поэтому они не оставили на своем пути археологических остатков{21}. По сути дела, это была отступавшая армия, терявшая обозы, раненых и ослабевших. «Ослабевшие» скрылись на время в горах Алтая и впоследствии неоднократно удивляли Азию своей доблестью. Те же «неукротимые», которые, дойдя до Волги, оторвались от противника, положили начало новому большому народу, который во II–III веках завоевал пол-Европы, — гуннам.

    А что же было в это время в степях современной Монголии? Какие племена и народы заселили покинутые хуннами склоны Хэнтея и Монгольского Алтая? В источниках сведений так мало, что можно с уверенностью сказать — эта страна запустела. Но мало констатировать факт, надо его объяснить, и для этой цели на помощь историку приходит физическая география. Палеонтологические исследования в Центральной Азии установили, что процесс усыхания степей был прерван периодом увлажнения в сравнительно недавнее время{22}. Историческая наука не только подтверждает этот вывод, но и позволяет уточнить дату указанного увлажнения.

    Путешественниками отмечено, что монгольская степь заселена предельно густо. Это надо понимать в том смысле, что наличие пресной воды лимитирует развитие скотоводства, т. е. скота там столько, сколько можно напоить из имеющихся родников. Где только есть свежая воды — там стоит юрта и пасутся овцы. Если источник иссяк — скотовод должен либо умереть, либо покинуть родную страну, ибо в те времена переход на искусственное орошение степей был технически неосуществим.

    Следовательно, эпохе усыхания должно соответствовать переселение кочевников из середины степи к ее окраинам. Это явление наблюдается во II–III веках н. э. Хунны не вернулись на родину; тоба с берегов Керулена перекочевали на берега Хуанхэ; оазисы «Западного края» захирели; сяньбийцы, овладев степью до Тарбагатая, не заселяли ее, а распространялись по южной окраине Гоби до Тянь-Шаня. Можно подыскать объяснения для каждого из этих фактов в отдельности, но не для их совокупности, хронологического совпадения и неповторимости ситуации. Если даже все это случайности, то сумма их — уже закономерность.

    Л. С. Берг, отмечая, что Балхаш имеет соленость значительно меньшую, чем должно было иметь бессточное среднеазиатское озеро, предположил, что «Балхаш некогда высыхал, а в дальнейшем опять наполнился водой. С тех пор он еще не успел осолониться»{23}. Наши данные позволяют датировать высыхание большей части Балхаша в III веке н. э. На китайской карте эпохи Троецарствия (220–280) на месте Балхаша показано небольшое озеро, соответствующее его наиболее глубокому месту. Уровень Иссык-Куля был также понижен{24}.

    В эту эпоху население степей значительно сокращается, усуни уходят в горный Тяньшань; сменившие их юебань — потомки хуннов — населяют склоны Тарбагатая, а некогда богатый Кангюй сходит на нет. Не было никаких внешнеполитических причин, которые бы могли вызвать ослабление этих народов, и это дает основание предположить, что главную роль здесь играл физико-географический процесс аридизации климата. В это же время, по сведениям, сообщаемым Аммианом Марцеллином, Аральское море превратилось в «болото Оксийское», т. е. весьма обмелело{25}.

    Но уже с середины IV века на север переселяются теле (предки уйгуров), находят себе место для жизни жужани, немного позже туда же отступают тюрки Ашина, и им отнюдь не тесно. Идет борьба за власть, а не за землю, т. е. сам характер борьбы, определившийся к концу V века, указывает на рост населения, хозяйства, богатства и т. д.

    Процесс первоначального переселения беглецов (жужани) и разобщенных племен (теле) стал возможен лишь тогда, когда появились свободные, незанятые пастбища. В противном случае аборигены оказали бы пришельцам такое сопротивление, которое не могло не быть замечено в Китае и, следовательно, должно было быть отмечено в хрониках. Но там сообщается о переселении и ни слова о военных столкновениях, значит, их не было, т. е. жужани и теле заняли пустые земли. А при отмеченной тенденции кочевников к полному использованию пастбищ необходимо допустить, что появились новые луга, т. е. произошло увлажнение.

    Согласно нашей концепции, усыханию аридной зоны в III веке н. э. должно было соответствовать столь же резкое увлажнение зоны гумидной. К сожалению, состояние науки в III веке, как и всего общества в то время, было далеко не блестящим, и поэтому прямых географических сведений о северных странах не сохранилось. Однако один факт подтверждает нашу точку зрения. В III веке н. э. готы выселились из южной Скандинавии на южный берег Балтийского моря, к устью Вислы, и потом перешли в район среднего течения Днепра, Припяти и распространились в восточноевропейской лесостепи, одновременно подчинив себе степные территории вплоть до Черного моря. Исходя из того, что готское натуральное хозяйство было тесно связано с условиями гумидного северного ландшафта, мы можем допустить, что в III веке ландшафт мест, заселенных готами, был тоже достаточно влажным и не так уж сильно отличался от скандинавского.

    И действительно, в это время из Восточной Европы, через греческие порты Ольвию, Херсонес и другие вывозилось огромное количество хлеба, потреблявшегося Восточной Римской империей. Следовательно, путь циклонов проходил через центральную часть Восточной Европы, что должно было вызвать увлажнение бассейна Волги и повышение уровня Каспийского моря. Если так, значит, лесная зона перед этим переживала период усыхания и Волга была мелководна. Поэтому большая часть нынешней дельты представляла собой холмистую степь, населенную такими же кочевниками, как и вокруг нее. Основным протоком Волги были Ахтуба и ее продолжение Бузан. Возможно, эта река впадала в уральскую западину, соединявшуюся с Каспийским морем узким протоком.

    Во II веке началось усыхание степей, достигшее максимума в III веке, и соответственно повысилось увлажнение в лесной зоне. За этот период Каспийское море поднялось до отметки минус 32–33 м. Волга понесла такое количество воды, которое тогдашнее русло вместить не могло и образовало дельту современного типа. Сухие степи превратились в луга, поросшие ивами, камышом и чаканом. На юге дельта простиралась почти до полуострова Бузачи (севернее Мангышлака), от которого ее отделял узкий проток из уральской западины. Сарматы с берегов Волги в III веке н. э. были вытеснены гуннами, также не задержавшимися на территории волжской дельты. Начиная с V века здесь появляются болгары, победители и наследники гуннов, но они захватывают степи, оставив без внимания дельту. Увлажнение степей, начавшееся в IV веке, так же повлияло на расстановку политических сил, как и прошедшая эпоха усыхания. На месте хуннской родовой империи создался великий Тюркский каганат. Тюркюты (мы будем так называть этот тюркский народ, чтобы избежать путаницы в названиях) создали державу гораздо более обширную и сильную, чем хуннская. С 550 по 580 г. они подчинили себе степи от Великой китайской стены до Дона и присоединили к своей державе согдийские города до берегов Амударьи. Они вошли в соприкосновение не только с Китаем, но и с Ираном и Византией. Собственно говоря, с VI века началась эпоха мировой политики.

    Такая огромная страна с разноплеменным населением нуждалась в исключительно гибкой и крепкой государственной системе. Тюркютская система, называвшаяся «Эль», предполагала соединение военно-демократической формы организации — орды с племенными союзами{26}. Некоторое время единство державы удавалось сохранять, но с 630 г. она распалась на Восточный и Западный каганат, из которых нам интересен последний.

    В Западном каганате собственно тюркюты были в абсолютном меньшинстве. Кроме ханского рода, к этому племени принадлежало небольшое количество дружинников и их семьи. Эта кучка должна была господствовать над могучими храбрыми многочисленными племенами и богатыми культурными согдийскими городами. Среди подданных тюркютского хана были вольнолюбивые телесские племена Джунгарии, кангары приаральских степей, позже получившие широкую известность под именем печенегов, болгарские племена степей Северного Кавказа, барсилы, жившие между Тереком и Волгой, и хазары. Как ни странно, все перечисленные народы поддерживали династию, благодаря чему она просуществовала до 659 года. Очевидно, наличие слабого правительства их устраивало больше, чем постоянные межплеменные войны, которые в ином случае были бы неизбежны. Но двойной удар извне оказался роковым: арабы вторглись в Согдиану, китайцы захватили бассейн Тарима и Джунгарию, последний хан был взят в плен, а члены его рода перебрались в Хазарию, и с этого времени возник Хазарский каганат.

    Из этого краткого рассказа видно, что в VI–VIII веках степи обеспечивали жизнь кочевников. Но не только эти косвенные соображения позволяют считать тюркютское время эпохой повышенного увлажнения. Контуры озера Балхаш на китайской карте IX века напоминают впадину бассейна, вмещающего и озеро Алакуль{27}. На той же карте показано, что реки Сары-су и Чу, ныне теряющиеся в песках и солончаках, образовывали обширные озера, соответствующие современным сухим углублениям. А если так, то не только дельта Волги, но и долина Дона превратилась в райские сады, и подъем культуры населявших их народов имел прочную базу в оптимальных природных условиях.

    Именно в это время и в этих условиях сложились два могучих народа: болгары и хазары. По культуре у них было много общих черт, но болгары оставались степняками, скотоводами, охотниками на волков и лисиц, а хазары — обитателями речных долин, земледельцами, рыболовами, напоминавшими по быту гребенских казаков и астраханских татар.

    Дальше в нашей гипотезе был пробел. Каковы были изменения между VII и XIII веками, мы не знали, и оставили эту эпоху под вопросом. Но с конца XIII века подъем уровня Каспийского моря был отмечен многими современниками. Итальянский географ Марино Сануто в 1320 г. писал: «Море каждый год прибывает на одну ладонь, и уже многие хорошие города уничтожены»{28}. Действительно, персидский порт Абаскун был залит морем в 1304 году{29}. Персидские авторы XIV века объясняли небывалый подъем Каспийского моря тем, что Амударья, изменив свое течение, стала впадать в Каспий и «по необходимости вода затопила часть материка для уравнения прихода и расхода»{30}. Как мы уже знаем, изменение уровня происходило совсем по другим причинам, и поэтому можем представить себе климатические условия в начале XIV века. Низовья Волги сгорали от жары, а в верховьях Волги лили дожди; татарский скот погибал от бескормицы, русские хлеба гнили на корню; степи превращались в пустыни, леса — в болота. Даже последнее пристанище людей — дельта и пойма Волги были залиты водой, и только бэровские бугры поднимались над поверхностью мелкого моря, словно архипелаг маленьких бесплодных островов. Вода дошла до отметки минус 19 м. Подобно тому как ракушки cardium edllie показывают уровень подъема воды со стороны моря, так керамика VI–X веков, находимая нами в прикаспийских степях, отмечает береговую линию со стороны суши. Различие лишь в том, что керамика указывает не только высоту, но и дату подъема уровня моря, чего нельзя добыть никаким другим путем.

    Начиная с середины XVI века уровень Каспия мог быть установлен обычным путем промеров и привязок. Это было сделано академиком Л. С. Бергом{31} и уточнено Б. А. Аполловым{32}, не внесшим, впрочем, принципиальных изменений. Но мы продолжили анализ, чтобы проверить правильность нашей концепции гетерохронности увлажнения, и получили следующие результаты.

    В 1556 г. русские построили Астрахань на правом берегу Волги на 13 км ниже старой, татарской. По высоте валов, окружавших город, Л. С. Берг установил, что уровень моря стоял на абсолютной отметке минус 26,5 м{33}, т. е. снизился за 200 лет на 7,5 м. Это значит, что верховья Волги находились в стадии усыхания, но и степи в это время усыхали весьма интенсивно. Именно в эту эпоху население оставляло города в низовьях рек, стекавших с Куэньлуня и Наньшаня. Кочевники целыми племенами покидали родные степи, но они уходили не ради завоеваний, не в грабительские походы, а в поисках водопоев и пастбищ. Китайские географы XVII века писали: «Вся Монголия пришла в движение, а монгольские роды и племена рассеялись в поисках за водой и хорошими пастбищами, так что войска их уже не составляют единого целого»{34}. Действительно, в это время ослабели все степные народы, кроме ойратов, использовавших горные долины Алтая, Тянь-Шаня и Тарбагатая, где были и ледниковые и подпочвенные воды.

    Но если усыхание захватило и леса и степи, значит, увлажнялась Арктика. В самом деле, Ченслер в 1553 г. без труда добрался до устьев Северной Двины. В течение XV–XVII веков весь север был освоен русскими поселенцами, селившимися по берегам рек и потому не испытывавшими неудобств от заболачивания тундры. Поморы ходили на Шпицберген и Новую Землю, казаки основали Мангазею. Центр тяжести хозяйственной деятельности незаметно, но неуклонно смещался к северу.

    Обратный процесс начался во второй четверти XVIII века. Каспийское море снова начало подниматься и к 1804 г. достигло отметки минус 22,3 м. Это означало, что максимум дождей стал выпадать в бассейне верхней Волги, хотя и не столь интенсивно, как в XIII–XIV веках. Теперь самыми удобными землями сделались степи северной Украины, верхнего Дона, средней Волги. За короткое время они покрылись деревнями и станицами. С начала XIX века уровень Каспия медленно падает, а льды Арктики постепенно тают. Северный морской путь был освоен тогда, когда высох залив Мертвого Кутлука (бывший Комсомолец). Напрашивался сам собой вопрос: как пойдет изменение климата дальше? Но мы не могли дать прогноза. Ведь все изложенное было пока что гипотезой, правда, не встречавшей противоречий, но не проверенной до конца. На этом мы закончили наше сообщение.

    * * *

    Читая доклад в ученом собрании, никогда нельзя быть уверенным в успехе. Самое страшное — если докладчик не сумеет изложить свою идею настолько ясно, чтобы быть полностью понятым. Плохо, когда слушатели скучают и им кажется, что доклад — повторение давно известного. Есть риск показаться парадоксалистом, стремящимся к оригинальности и только ради этого пренебрегающим привычными нормами научного исследования. Наконец, бывает, что аргументация представляется недостаточной и вывод повисают в воздухе.

    Поэтому, выступая со своей концепцией, построенной на разнообразном материале, в присутствии ученых разных специальностей, мы могли ждать любых несогласий или сомнений. Вопросов по докладу возникло множество, но, вопреки нашим опасениям, возражений против принципа и методики не было вовсе. Отдельные поправки касались частностей и не затрагивали руководящей идеи. Главное сомнение вызвала наша гипотеза о слишком поздней дате трансгрессии Каспия. Обычно ее датировали послеледниковым периодом или, переводя на язык археологии, эпохой верхнего палеолита. Этот тезис в самом деле требовал дополнительных доказательств, но на успехе доклада наличие нерешенных проблем не отразилось. Нас похвалили уже за то, что мы их поставили.

    Доклад был рекомендован к печати, продолжение работ в этой области было одобрено.

    Хазаро-каспийская проблема получила права гражданства.

    Планы, гипотезы и мечты. Перед началом полевых работ полагается их обосновать. Я выдвинул три вопроса. Первый — раскопки хазарского могильника на бугре Степана Разина. Тут доказывать и убеждать не пришлось; все понимали, что в случае успеха будет открыта новая археологическая культура, важность которой для истории несомненна. Второй вопрос — изменение уровня Каспия за исторический период, казалось, выходил за пределы археологии, но гипотеза о влиянии изменения природных условий на древние народы, в частности на хазар, представилась плодотворной, и я получил разрешение заниматься ею попутно, тем более что эта тема не требовала дополнительных расходов. Если начальник экспедиции хочет в свободное время что-нибудь записать в дневник, то благо ему и науке.

    Но я хотел большего! Геологами установлено, что на берегах Каспийского моря есть ряд так называемых береговых террас — площадок, выбитых прибоем. Эти террасы показывают древние стояния уровня моря, причем часть их ныне покрыта водой. Так, самая низкая терраса находится на абсолютной отметке минус 36 м, вторая — минус 32–33 м и современная — минус 28 м. Более высокие меня пока не интересовали. Я поставил третий вопрос, решил установить дату стояния Каспия на этих отметках и изобрел следующий метод.

    Город Дербент защищен с севера огромной стеной. Западный конец этой стены уходит в труднодоступные Кавказские горы, а восточный спускается в море. Ныне восточный конец разрушен, но в тихую погоду сквозь прозрачную воду видны плиты крепостной стены.

    Самое ценное было то, что дата постройки известна точно. Стена была сооружена по приказанию персидского шаха Хосроя Ануширвана в 562–571 годах. Северокавказские кочевники легко проходили в Закавказье по долине между склонами Кавказского хребта и берегом Каспийского моря и грабили оседлое население северо-западной окраины Персидского царства. Для их отражения приходилось содержать большое войско, что было дорого и не всегда давало хорошие результаты, потому что быстрые степняки часто успевали уйти с добычей от тяжеловооруженной персидской конницы. По этим причинам персидский царь решил перегородить долину стеной, неприступной для степных всадников, не умевших брать крепости. Действительно, после того как стена длиной 40 км была сооружена и при ней построена крепость для гарнизона, нападения мелких отрядов кочевников прекратились, а крупные войны и в то время возникали нечасто{35}.

    Но меня заинтересовал именно подводный конец Дербентской стены, описанный только тремя арабскими географами X века: Абуль Фараджем Кудамой, посетившим Дербент в 948 г.; Истахри, описание которого датируется 930 г.; и Масуди, автором книги «Золотые луга», самого капитального географического сочинения X века. Пребывание Масуди в Дербенте приурочивается к 943–947 гг., и, таким образом, мы имеем три примерно одновременных описания.

    Как обычно бывает, сведения источников противоречат друг другу. Кудама пишет, что Ануширван построил мол из каменных глыб и свинца{36}, а на нем проложил стену, которая вдавалась в море на три арабских мили, т. е. около 5 км{37}.

    Масуди определяет длину морского отрезка стены только в одну милю и технику постройки описывает иначе. По его словам, камнями загружались бурдюки и опускались на дно, после чего водолазы прорезали бурдюки ножами и извлекали обратно, чтобы снова пустить в дело.

    При этом совершенно непонятно, как можно было употребить разрезанный бурдюк и для чего было загружать ею камнями, когда проще было опустить камень на место{38}.

    Истахри пишет, что «между морем и рейдом выстроены две стены параллельно морю; проход между ними тесен и узок, и вход в порт сделан извилистым. При входе в порт протянута цепь, так что судно не может войти в порт и выйти из него без разрешения{39}. Что это за стены? На плане Дербента показаны две стены, ограничивающие древний город с севера и с юга. Но они идут перпендикулярно к морю и отстоят одна от другой почти на полкилометра.

    Короче говоря, все описания настолько неудовлетворительны, что базировать на них какие-либо соображения нельзя. Надо было исследовать стену самому и определить, какие глубины были вокруг нее в момент ее сооружения. Я уповал на то, что мне это удастся, и просил М. И. Артамонова выделить дополнительную сумму на подводную археологию. А для работы на раскопе он прикомандировал к экспедиции кандидата исторических наук З. А. Львову.

    Так была организована экспедиция, от которой можно было ждать либо огромного успеха, либо столь же огромного провала. Но о том, что произошло в Дербенте и дельте Волги, будет рассказано далее, не в хронологическом порядке, а в отдельных главах.


    Примечания

    1 Доктора географических наук А. В. Шнитникова, доктора физических наук Н. А. Козырева, доктора исторических наук А. П. Окладникова, доктора биологических наук М. И. Прохорова, директора Главной геофизической обсерватории М. И. Будыко, директора Географо-экономического института при Университете А. И. Зубкова и много кандидатов и некандидатов разных специальностей. Председательствовал С. И. Руденко, под руководством которого в 1948 г. я имел честь раскопать 3-й пазырыкский курган.

    (обратно)

    2 Дебец Г. Ф. Палеоантропология СССР. М., 1948. С. 53.

    (обратно)

    3 Там же. С. II 8.

    (обратно)

    4 Грумм-Гржимайло Г. Е. Рост пустынь и гибель пастбищных угодий и культурных земель в Центральной Азии за исторический период // Известия ВГО. Вып. 5. Т. LXV. Л., 1933; Гумилев Л. Н. Хунну. М., 1960.

    (обратно)

    5 Гумилев Л. Н. Хунну.

    (обратно)

    6 Бичурин Д. Я.(Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.-Л., 1950. С. 93–96.

    (обратно)

    7 Руденко С. М. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.-Л., 1960. С. 195.

    (обратно)

    8 Бичурин Н. Я. Указ. соч. Т. 1. С. 94.

    (обратно)

    9 Овдиенко И. Х. Внутренняя Монголия. М., 1954. С. 159–160.

    (обратно)

    10 Бичурин Н. Я. Указ. соч. Т. 1. С. 81–82.

    (обратно)

    11 Там же. С. 88.

    (обратно)

    12 См.: Аполлов Б. А. Колебания уровня Каспийского моря // Труды Института океанологии. Т. XV. М., 1956. С. 211–213.

    (обратно)

    13 Берг Л. С. Уровень Каспийского моря за историческое время // Очерки по физической географии. М.-Л., 1949. С. 208–212.

    (обратно)

    14 Бартольд В. В. Сведения об Аральском море и низовьях р. Аму-Дарьи с древнейших времен до XVII века. Научные результаты Аральской экспедиции // Известия ТОРГО. Вып. 2. Т. IV. 1902. С. 11–15.

    (обратно)

    15 Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 94.

    (обратно)

    16 O. Maenchen-Hetfen. Pseudohuns // Central Asiatic journal. 1. 1955. № 2. P. 102–103; Torn W. W. The Greeks in Bactria and India. Cambridge, 1951. P. 84–85.

    (обратно)

    17 Томсон Дж. О. История древней географии. М., 1953.

    (обратно)

    18 Гумилев Л. Н. Хунну. С. 94.

    (обратно)

    19 Шнитников А. В. Изменчивость общей увлажненности материков северного полушария // ЗГО СССР Т. XVI (нов. сер.) М.-Л., 1957. С. 278.

    (обратно)

    20 Гумилев Л. Н. Хунну. С. 240 и сл.

    (обратно)

    21 Гумилев Л. Н. Некоторые вопросы истории хуннов // ВДИ. 1960. № 4.

    (обратно)

    22 Мурзаев Э. М. Народная республика Монголия. М., 1952. С. 189.

    (обратно)

    23 Берг Л. С. Беседа со студентами географического факультета Московского университета//Вопросы географии. Вып. 24. М., 1951. С. 68–69.

    (обратно)

    24 Берг Л. С. Аральское море. СПб., 1908. С. 403.

    (обратно)

    25 Шнитников А. В. Изменчивость… С. 269.

    (обратно)

    26 Гумилев Л. Н. Орды и племена у древних тюрок и уйгуров // Материалы по этнографии ВГО. Вып. 1. 1961.

    (обратно)

    27 Бичурин Н. Я. Указ. соч. Т. III (карты). Ср.: Курдюмов К. В. О колебаниях озера Алакуль в историческом и географическом прошлом // Вопросы географии. Вып. 24. М., 1951. С. 129.

    (обратно)

    28 Берг Л. С. Очерки по физической географии. М.-Л., 1949. С. 220.

    (обратно)

    29 Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан // Записки Императорской Академии наук, Т. 26. Кн. 1. Приложение № 1. СПб., 1875. С. 8.

    (обратно)

    30 Бартольд В. В. Хафизи Абру и его сочинения // Сборник статей учеников проф. В.Р.Розена. СПб., 1897. С. 7.

    (обратно)

    31 Берг Л. С. Очерки… С. 266–267.

    (обратно)

    32 Аполлов Б. А. Колебания уровня…

    (обратно)

    33 Берг Л. С. Очерки… С. 225–227.

    (обратно)

    34 Цит. по ст.: Грумм-Гржимайло Г. Е. Рост пустынь… С. 437.

    (обратно)

    35 Лучшее описание древностей Дербента см.: Артамонов М. И. Древний Дербент // С А. Т. VIII. С. 121–143.

    (обратно)

    36 Имелись в виду свинцовые скрепы облицовочных плит.

    (обратно)

    37 Караулов Н. А. Сведения арабских географов IX–X вв. о Кавказе.

    (обратно)

    38 СМОМПК. 1911. Вып. XXXII. С. 33; Вып. XXXVIII. С. 40.

    (обратно)

    39 Там же. Вып. XXIX. С. II.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 4
    Дни в Дербенте

    Подготовка к экспедиции в Дербент. Итак, перед новой экспедицией стояли две задачи: раскопать могильник на бугре Степана Разина и исследовать подводный конец Дербентской стены. Если первая сводилась к обычным археологическим работам (я еще не представлял, с какими трудностями придется нам столкнуться), то вторая требовала особой подготовки, и прежде всего овладения техникой ныряния с аквалангом.


    Акваланг — изобретение поистине гениальное. Не стесняя человека в свободе движения, он дает возможность двигаться под водой легче, чем мы плаваем по ее поверхности. Но навыки, требующиеся аквалангисту, отличаются от тех, которые имеет обычный пловец. Кроме того, работа без напарника запрещается правилами техники безопасности. Следовательно, необходимо минимум два аквалангиста и два акваланга.

    Не стоит описывать трудности проникновения в плавательный бассейн, где обучали подводному спорту, потому что они лежат за пределами темы, хотя и имеют к ней отношение. Гораздо важнее для успеха работ были качества моего напарника, студента исторического факультета Гелиана Михайловича Прохорова.

    Оный студент, в дальнейшем именуемый просто Геля, в 1960 г. поступил на первый курс после того, как прошел военную службу и имел трудовой стаж. Плавал он лучше меня, и мы прошли курс обучения подводному спорту.

    Инструктор страшно удивился, когда Геля отказался тренироваться для участия в соревнованиях, но тем не менее гонял нас обоих так, что мы научились как следует нырять и плавать.


    Первый день в Дербенте (суббота, 5 августа 1961 г.). Мы с Гелей и Андреем Зелинским приехали в Астрахань, где встретили А. А. Алексина, и прямо направились в Дербент. Там нам оказала теплое гостеприимство водно-спасательная станция и ее глава Василий Васильевич. Он поселил нас в одной из комнат домика, находившегося на окраине дербентского пляжа, и разрешил использовать для работ экспедиции одну из спасательных лодок. Обосновавшись, мы вышли, как принято говорить в экспедициях, на объект.

    Каспийское море предстало перед нами совсем иным, чем в устьях Волги. Здесь не было ни минуты покоя. Огромные зеленые валы накатывались на скалистое дно, завихрялись и падали на песчаный берег. Теперь, когда море стояло на отметке минус 28 м, понижение берега было плавным, но уже в 100 м от него глубина превышала человеческий рост. День был безветренный, что крайне редко на дербентском побережье, и мы с Гелей, надев акваланги, отправились исследовать южную стену, развалины которой доходили до уреза воды.

    Тут мы столкнулись с первым затруднением в освоении методики подводной разведки. Когда мы погрузились в воду, то сразу потеряли друг друга из виду. Я то и дело высовывал голову, но не видел Гелиной головы; он, как выяснилось по возвращении, поступал точно так же. Так и проплавали мы отдельно. Хорошо, что погода была тихая и никаких опасностей не возникло, но на будущее следовало учесть возможность потеряться в воде, где видимость, несмотря на маску, ограничена.

    Результат первого заплыва был негативный. Развалины южной стены кончались на суше, не доходя до берегового обреза, т. е. на абсолютной отметке около минус 26–25 м. Это давало повод заключить, что южная стена вообще никогда в море не вдавалась, так как если бы ее нижний конец существовал, то мы бы увидели развал камней на скальной основе дна.

    Надо сказать, что сохранность южной стены и в наземной части очень плохая. Большая часть ее была уничтожена при постройке нижнего города у моря. Этот город не вмещался в древние границы и расширялся к югу{1}. Но разрушение не могло коснуться морского дна, а если так, то в отсутствии остатков южной стены под водой люди не повинны. Приходилось сделать неизбежно вытекавший из наблюдений вывод, что южная стена была построена не одновременно с северной стеной, а тогда, когда уровень Каспия поднялся до отметки минус 25 м или выше и защищать море не было надобности. Но тогда рейд, защищенный цепью, никак не мог быть ограничен с юга продолжением южной стены, не имевшей к нему никакого отношения. Да и никакая цепь не могла тянуться полкилометра без мощных каменных опор, а таковых на южной стороне укрепления не было. Очевидно, описания арабских географов относились только к северной стене. Поэтому мы пересели в лодку и двинулись к ней вдоль берега. Нижняя часть ее около железной дороги была разобрана, но обрез сохранившейся части шириною 4 м выделялся среди темной южной зелени деревьев ярким серым пятном. Поравнявшись со стеной, мы устремили глаза вниз и сквозь зеленую воду увидели огромные сасанидские плиты, лежащие на боку. Расстояние до берега было около 200 м, глубина, как показал самодельный лот, — 3,5 м. Надев акваланги, мы опустились на дно и ощупали руками скользкие камни, к которым больше тысячи лет не прикасалась человеческая рука. Ширина развала плит, из которых стена была сложена, достигала 70 м, а по обе стороны, к югу и северу, тянулась гладкая гранитная площадка, прикрытая тонким слоем мелкого песка. Она плавно понижалась к востоку до расстояния около 350 м от берега. Дальше глубины начали возрастать очень быстро, следовательно, окончилась береговая терраса, показывавшая на продолжительное стояние уровня моря в эпоху, которую нам предстояло определить.

    На этом пришлось закончить наши работы в первый день, так как поднялся северо-восточный ветер, море замутилось, и мы поспешили на берег. Дербентский рейд славится своим постоянным волнением, из-за чего к нему избегают приближаться даже современные корабли. Насколько это правильно, мы вскоре убедились воочию.


    Второй день в Дербенте (воскресенье, 6 августа). Первой нашей задачей было разработать методику съемки на воде. Будь у нас достаточно людей и инструментов — это было бы довольно просто, но когда у четырех человек есть только горный компас с визиром, дело осложнялось. Однако А. А. Алексин нашел выход. За серым пятном среза стены виднелась башня, бывший минарет, примыкавший к сухой части стены. Таким образом, имелись два ориентира, совмещая которые, мы визировали створ стены. Несколько южнее стены высилась водонапорная башня. Если установить лодку в створе стены и ориентировать компас, визируя одновременно водонапорную башню, то мы получали угол между этими двумя линиями. А. А. Алексин быстро высчитал соответствие углов с расстояниями от берега и составил таблицу, которой мы и пользовались остальное время. Допуск или величина ошибки при таких измерениях была около 10 м, но при наличии постоянного волнения большая точность была недостижима. Да она была и не нужна нам, потому что нашей задачей было установление абсолютной отметки конца стены, а на расстоянии Юм глубина менялась всего на несколько сантиметров, что не имело никакого значения.

    В измерениях и расчетах прошло тихое утро, а к полудню снова поднялся ветер и заставил нас вернуться на берег. Стоянка лодки была в километре от места работ, и нам приходилось при каждом возвращении усиленно работать веслами на тяжелой морской лодке. Однако еще труднее была высадка на берег. Дно дербентского пляжа очень полого и усеяно большими камнями. Уже в 20 м от берега лодка начинает задевать килем камни. Тогда надо спрыгивать и по пояс в воде подталкивать ее. Спрыгивают люди поодиночке, чтобы до конца использовать силу волны, набегающей на берег. Последние метры уже все держатся за борта лодки и тянут ее с камней на песок. А потом наступает самое трудное — надо вытащить лодку на сухое место, чтобы при волнении ее не смыло обратно в море. Тут кто-нибудь созывает всех желающих помочь, ибо для четырех человек это задача непосильная, и под крики «раз-два — взяли» и «еще раз — взяли» лодка водворяется на место.

    Если же, а это бывало все дни, вытаскиванию лодки предшествовали два-три часа под палящим солнцем и 40–60 минут в воде и под водой, то даже мои крепкие и выносливые сотрудники, войдя в отведенную нам комнату, ложились и лежали 5–6 часов, будучи не в силах добраться до столовой в городе и пообедать.

    Зато когда наступал вечер и пляж пустел, мы выносили наши тюфяки наружу, стелили их у моря и, перед тем как заснуть, смотрели на яркие южные звезды, слушая непрекращающийся гул волн. В эти часы мои товарищи забывали все невзгоды и то, что вместо легкой работы на раскопках я заставил их нырять и плавать, и то, что я кричал при малейшей задержке в работе, и то, о чем будет рассказано в описании следующих дней. Да! Несмотря ни на что, дербентская эпопея — это одно из самых любимых наших воспоминаний.


    Третий день в Дербенте (понедельник, 7 августа). С утра, прежде чем мы успели позавтракать, поднялся ветер. В этот день мы установили, что надо выходить в море не позже 5 часов утра, потому что уже к 8–9 часам волнение загонит нас на берег. А тут мы задержались и в половине седьмого вынуждены были констатировать, что пробиться через волны прибоя нам не под силу. Делать нечего, пришлось ограничиться прогулкой по берегу, но она оказалась тоже весьма полезной. На самом урезе воды, в нескольких метрах южнее створа северной стены, мы увидели большой развал диковинных плит, совершенно не похожих на сасанидские, тянувшийся вдоль берега перпендикулярно стене. Вытесанные из серого известняка, длиной 1,9 м, шириной 0,4 м, толщиной 0,2 м, они были украшены полуцилиндрами, представлявшими вместе с плитой монолит. Длина полуцилиндров колебалась от 1,2 до 1,7 м, а высота — от 0,3 до 0,5 м. Было их довольно много, и они были перемешаны с обломками сасанидских плит. Установить, что они собой представляли и как сюда попали, не было никакой возможности.

    Волнение на море усиливалось, и мы решили подняться к крепости, чтобы не терять времени даром. Мы прошли сначала через русский город, раскинувшийся около железной дороги, шумный, веселый, деятельный; затем поднялись по широкой улице, полной магазинов, где смуглые еврейские дети выбегали из всех переулков; потом мы оказались в районе базара и удивились молчанию и покою, царившим в таком, казалось бы, оживленном месте. Горцы-мусульмане сидели группами в тени земляных стен, курили и молчали. Женщины и дети находились где-то за стенами и не нарушали тишины. Здесь кончился живой город Дербент и начиналась лестница в город-музей, цитадель дербентской крепости. Я не в силах передать впечатление от величия сасанидских стен, огромные плиты которых стоят века без капли известкового раствора; сквозь бойницы видны и море и горы; в глубоких каменных подвалах мерцает вода, а кусты и деревья силой жизни, заключенной в их крохотных семенах, высятся на культурном слое VI–XII веков.

    Нет, бессильны слова! Идем из крепости на горный склон, на котором видны могилы «богатырей», живших и похороненных еще до Мухаммеда, как объяснили нам сотрудники местного музея.

    Мы подошли к надгробиям и узнали в них те самые плиты, которые в беспорядке валялись на морском берегу. Очевидно, когда-то потребовался материал для ремонта конца стены и кто-то бесцеремонно воспользовался готовыми плитами. Тут невольно вспомнился эпизод, случившийся здесь в 1587 году. Шедший однажды с севера караван остановился у стены на ночлег, чтобы утром, когда откроют ворота, идти дальше через город. Однако утром привратники убедились, что каравана нет — верблюды обошли стену в воде. После этого шах Аббас I приказал соорудить в море, «там, где глубины достаточны, чтобы их не могли пройти верблюды, большую башню и соединить ее с берегом стеной»{2}. Самое простое для строителей было взять плиты уже неохраняемых могил и перетащить их на место работ. Таким образом, мы истолковали совпадение наших утренней и вечерней находок, заодно отметив абсолютную отметку башни Аббаса — минус 28,5 м.


    Четвертый день в Дербенте (вторник, 8 августа). Будто назло нам, буря усиливалась. О том, чтобы выйти в море, не могло быть и речи. Поэтому мы поставили опыт наблюдения с водонапорной башни. С вершины этого неуклюжего деревянного сооружения берег просматривался на расстояние, значительно превышавшее то, которое нас интересовало. Зеленые волны в глубоких местах казались рябью, но, сталкиваясь с прибрежными скалами, находившимися на глубине 2–3 м, они вспенивались и превращались в белых барашков. И вот мы ясно увидели, что на прямой линии в створе стены образуются точно такие же барашки, как у берега. Значит, волны нижними концами задевали о препятствие, которым могли быть только камни стены. Применив наши нехитрые измерительные приборы, мы отметили точки наибольших волнений, т. е. наибольшие скопления строительных остатков. Самая далекая находилась в 300 м от берега и самая близкая — в 100–150 м. Между ними был небольшой перерыв, где море было чуть спокойнее. Таким образом, мы определили пункты, на которые следовало обратить наибольшее внимание. Для их первичного исследования требовалось всего два-три дня тихой погоды, а ее не было. Наш хозяин, Василий Васильевич, лукаво улыбаясь, говорил нам: «Море не хочет выдавать свои тайны», и в тот момент мы были готовы поверить, что он прав. Но я помнил, что небольшой циклон проходил в течение трех дней, а в том, что это был именно циклон, легко было убедиться по направлению ветра. Поэтому мы не теряли уверенности, что завтра выйдем в море. Время, освободившееся по вине погоды, мы использовали на осмотр северной стены. Было просто удивительно, как точно и четко чувствовали иранские архитекторы VI века размежевание ландшафтных зон. На север, насколько хватал глаз, простирается знойная, выгоревшая степь. Это вариант уже знакомого нам ландшафта, вытянувшегося языком между-отрогами Кавказского хребта и берегом Каспийского моря. Он доходит до подножия Дербентской стены и кончается. К югу лежат склоны холмов, перемешанные с зарослями орешника и какими-то причудливыми кустами. Здесь даже воздух другой, такой же горячий, но пряный и немного терпкий. Здесь другая жизнь и другие культурные традиции ощущаются не только в каждом здании, а даже в каждом камне или обломке сосуда. Это место, где люди жили оседло и обороняли свою землю от северных кочевников.

    Хотя стена описана безукоризненно, мы все-таки наткнулись на один факт, которому сначала не придали значения. То тут, то там южнее самой стены в землю были вкопаны огромные глиняные амфоры. Сейчас многие из них разбиты, но остались ямы и черепки. Несомненно, это было сосуды для воды, необходимой защитникам стены. В жаркое время под прямыми лучами солнца без воды долго не продержишься, и персидские строители, учитывая трудность постоянного водоснабжения в условиях осады, подготовили водохранилища, в которых вода сохраняла прохладу и долго не портилась. Но мы еще не осознали важность этого наблюдения и связанных с ним выводов. Наши мысли стремились к морю.


    Пятый день в Дербенте (среда, 9 августа). Утро было тихим. Зеленая гладь моря казалась пронизанной пунцовыми лучами восходящего солнца. В 5 часов утра мы столкнули лодку в воду и в половине шестого были уже в створе стены. Розовые лучи сменились оранжевыми — солнце оторвалось от линии горизонта.

    Первая точка опускания находилась в 100 м от берега. Она нас задержала ненадолго. Мы установили контур развала плит: он тянулся на 30 м к северу и на 40 м к югу при глубине 2 м. Не задерживаясь, мы двинулись на следующую точку и тут сделали тактическую ошибку.

    Вместо того чтобы пройти 100 м и продолжать опускание, мы вздумали сразу подсечь конец стены со стороны моря. Собственно говоря, это было целесообразно при условии, что погода не изменится, а о последнем мы в увлечении работой не подумали.

    Итак, в 7 часов мы оказались на расстоянии 600 м от берега и установили, что там, на глубине 5,5 м, только ровное песчаное дно, без следов человеческой деятельности. Продвинулись на 100 м мористее — глубина 7,3 м и то же самое. Значит, здесь, на абсолютной отметке минус 36 м (самая низкая береговая терраса), и VI веке было глубокое море.

    Мы вернулись на точку в 300 м от берега и обнаружили конец стены. Это нас очень обрадовало, так как подводные наблюдения подтвердили наблюдения с водонапорной башни. Мористее был найден в створе стены только один большой камень со следами обработки, очевидно, оброненный там случайно. Техника съемки в этот день была далеко не совершенна. Сначала я плавал в тихой воде и через стекло маски рассматривал дно, устанавливая объект и задачу. Затем я влезал в лодку и брался за компас и дневник, а Геля (Прохоров) опускался на дно и дополнял визуальные наблюдения, ощупывая камни. Затем он выныривал и сообщал полученные данные, не отплывая с места подъема. Все тут же фиксировалось, после чего мы переходили на следующую точку. Основным недостатком этой методики была трудоемкость и, следовательно, относительная медленность работы. За это мы поплатились тут же. Около 9 часов с моря потянул ветерок, началось волнение, со дна поднялся песок, видимость под водой снизилась и пришлось заканчивать рабочий день. Пока мы совещались, принимали решение и садились на весла, ветер усилился настолько, что нас буквально понесло на юг. На берег мы выбрались уже с большим трудом, но результатами работ остались довольны. Самое главное, мы установили отсутствие насыпи или мола. Стены строились непосредственно на скальном основании дна. Следовательно, сведения арабских географов являются домыслами людей, пытавшихся объяснить непонятное явление — длинную стену, вдававшуюся в море. А если так, то с VI по X век произошло поднятие уровня, потому что на глубине 5 м ни тогда, ни позже люди строить стены не могли. В принципе решение проблемы было достигнуто, но подводную съемку следовало завершить.


    Шестой день в Дербенте (четверг, 10 августа). На рассвете нас покинул А. А. Алексин. Бурная погода съела те дни, которые он мог выделить для совместной работы, а теперь его ждали заволжские степи. Нам было тяжело лишиться его помощи и советов, но наш хозяин, глава водно-спасательной станции Василий Васильевич, согласился выйти с нами в море и помочь нам, а то бы втроем нам не управиться.

    В это утро мы направились прямо к месту окончания стены. На меня произвела тяжелое впечатление внезапная рассеянность Гели. Он делал все, что было нужно, но автоматически, словно его мысли были далеко. Но я отбросил сомнения, потому что надо было грести, становиться в створ, брать азимут: короче, мне было некогда обращать внимание на психологию. В это утро ветер поднялся раньше обычного. Однако отступать мы не собирались. Первая попытка установить лодку на месте окончилась неудачно — якорь вырвался из песка, и нас понесло назад, на юг. Мы вернулись и снова стали на якорь в створе стены. На этот раз якорь зацепился прочно, но канат был натянут как струна. При возвращении мы уклонились несколько мористее, чем было нужно. Глубина была 6 м вместо пяти или пяти с половиной. Я предложил Геле и Василию Васильевичу опуститься, осмотреть дно и сразу же вернуться, для того чтобы переместить лодку ближе к развалинам. Мне казалось, что я отдал приказание предельно точно, да так оно и было. Геля с рассеянным видом надел акваланг и исчез под водой. За ним последовал Василий Васильевич, а мы с Андреем начали брать азимут и устанавливать свое место на плане. Прошло 10 минут, потом 20; из воды никто не показывался. Ветер усиливался, и белые барашки забегали вокруг лодки. Наше недоумение перешло в беспокойство. Что случилось? Волны уже раскачивали лодку, как качели.

    Вдруг из воды показалась Гелина голова, он махнул рукой и что-то крикнул, но ветер отнес слова на юго-запад. Мы жестами позвали его назад, и он погрузился снова. Еще раз он вынырнул, но немного дальше. Я понял, что его сносило волнами, потому что море было здесь взбаламучено до самого дна. Геля махал нам руками, и стало ясно, что он выбился из сил. Андрей бросился к якорю, чтобы пойти к Геле навстречу, но я, не отдавая себе отчета, почему я так делаю, оттолкнул его от якорного каната. Тогда Геля с искаженным от напряжения лицом вывернул плечо из лямки акваланга, сбросил тяжелый прибор и, словно на экзамене в бассейне, по всем правилам, поплыл к лодке. Ни на войне, ни в заполярной тайге, ни в припамирских ущельях я не испытывал такого напряжения и ужаса. Но Геля выплыл сквозь волны, и мы с Андреем втянули его в лодку. Почти в тот же момент вернулся Василий Васильевич, и мы были снова все вместе.

    Оказалось, Геля в своей задумчивости пропустил мимо ушей мою инструкцию. Вместо того чтобы вернуться, не увидев камней, он отправился разыскивать стену и удалился от места стоянки. О своих переживаниях под водой он рассказал так: «Когда я опустился на дно, то сразу понял, что мы бросили якорь слишком далеко от берега. Подо мной был голый грунт и камней видно не было. Мне подумалось, что край стены все же должен быть близко, и я поплыл над самым дном по направлению к берегу. Я плыл и плыл, с силой работая ластами, и удивлялся тому, что плиты все не показываются. При ширине развала 70 м уклониться настолько, чтобы плыть параллельно стене, было нереально. Так грубо ошибиться в выборе места стоянки нашей шлюпки мы тоже, казалось, не могли. Загадка заинтриговала меня. Мой манометр показывал, что воздух в баллонах использован лишь на одну треть, и я решил плыть вперед, пока не увижу камней и не пойму, в чем тут дело. Наверху крепчал ветер и усиливалось волнение — это было видно по тому, что вода все больше и больше мутнела. Но стена-то должна быть где-то рядом! Камни показались неожиданно близко и с неожиданной стороны: не спереди, а слева. Довольно ровная линия обреза стены приближалась ко мне слева и сзади и уходила в путь вперед и направо. Удивление мое возросло: мне показалось, что линия эта — не прямая, а дуга, пологая дуга. Я вынырнул на секунду на бурлящую поверхность проверить, не ошибся ли я в направлении. Ошибки нет: край стены шел не под прямым углом к берегу. Проплыв некоторое расстояние вдоль этого края, я убедился, что стена изгибалась: ее обрез теперь стал параллелен берегу, и дальше вправо он снова плавно изгибался в сторону глубины. Я находился внутри огромной башни, имеющей со стороны моря проем, «ворота», в которые я и проплыл. Этим все объяснилось. Сделав это открытие, я всплыл и помахал рукой сидящим в лодке, чтобы они завизировали точку моего нахождения. К моему удивлению, лодка оказалась гораздо дальше от меня, чем я предполагал. Небольшой щепочкой прыгала она на волнах, и я не знал, заметили ли меня Лев Николаевич или Андрей.

    Стрелка манометра приблизилась к 30 атмосферам; это означало, что я должен немедленно возвращаться. Погрузившись, я быстро поплыл к лодке. Скоро, однако, на половине вздоха прекратилась подача воздуха из баллонов. Стрелка манометра по-прежнему стояла около цифры 30. Несколько раз я пробовал высосать причитающийся мне воздух, но тщетно. От бесплодных вздохов только пережгло спазмой бронхи. Я всплыл, сделал судорожный вдох, причем гребешок волны залил мне рот, и в раздумье погрузился. Акваланг меня притапливал — так удобней при работе на дне, но теперь, при волнующемся море и когда предательски кончился воздух, этот небольшой лишний вес отнимал много сил. Несколько раз я всплывал, махал рукой сидящим в лодке — до нее было метров 40, и я видел, что они меня заметили, — чтобы они подплыли ко мне. Некоторое время я погружался и всплывал, пока не заметил, что ветром и волнами меня сносит на юг, а они и не собираются поднимать якорь. Тогда я сорвал маску, отстегнул и сбросил тяжелый акваланг, манометр которого по-прежнему показывал «30», и, ругаясь, поплыл к лодке сам». (Вот когда зимние тренировки в бассейне спасли жизнь человека и научные результаты экспедиции.)

    Какое счастье, что я не дал Андрею поднять якорь! Вдвоем мы не успели бы направить лодку к тонущему товарищу. Нас пронесло бы мимо него со скоростью поезда, а о том, чтобы вернуться против ветра, не могло быть и речи. До берега было не меньше 300 м, и усталому человеку проплыть такое расстояние было бы не по силам. Погибли бы оба аквалангиста, и вряд ли бы выбрались и мы.

    Но теперь, когда на руле сидел опытный Василий Васильевич и мы выгребали при попутном ветре, опасность, казалось, миновала.

    Зеленые валы легко перебрасывали лодку через прибрежные подводные камни, и только у самого берега, когда киль начал тереться о дно, я соскочил в мелкую воду и хотел подтолкнуть лодку. В это мгновение теплая волна мягко подняла меня и положила боком на скалистое дно, а тяжелая лодка с тремя гребцами с такой же легкостью обрушилась на меня. Если бы лодка не села килем на камни, от моих ног осталась бы кровавая каша. Но она не дошла до них сантиметров на десять. Удар был так силен, что гребцы попадали, а фотоаппарат Андрея ударился о борт и разбился.

    Однако это было на сегодня последнее испытание. С берега подбежали спасатели, подхватили лодку и вытащили ее на сухой песок. В этот день мы больше не работали. А шторм разыгрался так, что даже купанье у берега было запрещено.


    Седьмой день в Дербенте (пятница, 11 августа). Циклон продолжал свирепствовать, но на следующий день должен был уняться. Мы снова пошли в крепость, откуда просматривались стена и море. На этот раз мы увидели их новыми глазами.

    Арабские географы X века не то чтобы ошиблись, а слишком многое домыслили. По-видимому, им не приходилось нырять в море в штормовую погоду, а тихие дни на дербентском рейде — исключение из обычного состояния. Персидским инженерам совершенно незачем было строить башню, замыкавшую стену на большой глубине.

    Для целей обороны было достаточно, если вокруг нее была глубина 1–1,2 м. Ведь на башне были стрелки, которые не позволили бы противнику пробираться под самыми стенами башни. Затем тюркский всадник на неподкованном коне был бы сразу же сбит с ног прибоем и имел больше шансов утонуть, чем мы в предыдущий день.

    Поэтому стало понятно, почему в 627 г. тюрко-хазарское войско предпочло штурм дербентских стен обходу с моря. Современник взятия Дербента, описание которого сохранилось в сочинении армянского историка Моисея Каланкатуйского, несомненно был очевидцем штурма.

    Из его описания не вытекает, что пала крепость, расположенная на холме, где находился персидский гарнизон из ста стрелков{3}, но город и стена, обороняемые ополчением из местного населения, не смогли остановить тюркютов и хазар.

    Гай-шах (персидский наместник из местных князей) «видел, что произошло с защитниками великого города Чора (армянское название Дербента. — Л.Г.) и с войсками, находящимися на дивных стенах, для построения которых цари персидские изнурили страну нашу, собирая архитекторов и изыскивая разные материалы для построения великого здания, которое соорудили между горой Кавказом и великим морем восточным… Видя страшную опасность со стороны безобразной, гнусной, широколицей безресничной толпы, которая в образе женщин с распущенными власами (описание антропологического типа и прически тюркютов. — Л.Г.) устремилась на них, содрогание овладело жителями, особенно при виде метких и сильных стрелков, которые как бы сильным градом дождили их и, как хищные волки, потерявшие стыд, бросились на них и беспощадно перерезали их на улицах и площадях города. Глаз их не щадил ни прекрасных, ни милых, ни молодых из мужчин и женщин, не оставляя в покое даже негодных, безвредных, изувеченных и старых; они не жалобились, и сердце их не сжималось при виде мальчиков, обнимавших их зарезанных матерей; напротив, они доили из грудей их кровь, как молоко. Как огонь проникает в горящий тростник, так входили они в одни двери и выходили в другие, оставив там деяния хищных птиц и зверей»{4}.


    Здесь описан классический случай приступа, когда стрелки парализовали сопротивление оборонявшихся, а ударники почти без сопротивления перелезали стену, помогая друг другу.

    Очевидец, по-видимому, наблюдал трагедию родного города из цитадели, и если бы враги использовали обход со стороны моря, он не мог упустить этого в своем описании, тем более что из цитадели море видно как на ладони.

    Мы проверили наши впечатления, поднявшись от крепости вверх на крутые холмы. Там сплошной стены не было, но вместо нее тянулась система валов и стен, сложенных из бута на известковом растворе, облицовка которых расхищена. Относительная слабость оборонительных сооружений компенсируется исключительно удачным использованием рельефа местности. Холмы предгорий, спускающиеся полого к югу и востоку, с северной стороны ограничены почти отвесным обрывом. Они и сейчас, когда стена обрыва оплыла, почти неприступны, а если они были подтесаны под отвес, то нападения можно было не опасаться.

    Мы добрались до небольшого форта, построенного из плит сасанидского времени. Очевидно, здесь был один из наблюдательных пунктов, так как с обрыва местность просматривалась на огромное расстояние. Да, тюркюты и хазары были правы, предприняв лобовую атаку стены. Любой другой маневр был бы сложнее.

    Поздно вечером мы вернулись на пляж. Ветер стих, но волны еще бушевали.


    Восьмой день в Дербенте (суббота, 12 августа). Утром, хотя море еще не совсем успокоилось, мы вышли на объект и, не теряя ни минуты, спустили аквалангистов Гелю и Василия Васильевича с буйками. Я делал засечки, Андрей фотографировал вторым, уцелевшим фотоаппаратом. Меньше чем за час мы произвели глазомерную съемку, которую никак не могли сделать за неделю. Вот что значит опыт и слаженность в работе. Когда же опять потянуло ветром и белые гребешки заплясали на зеленых волнах, наши аквалангисты поднялись в лодку, и Геля вручил мне роскошный подарок: черепок амфоры, найденный им среди развала камней на глубине 4 м, или на абсолютной отметке — минус 32 м. Ошибиться было невозможно. Это был фрагмент точно такого же сосуда, которые мы находили вкопанными в землю вдоль стены, где они служили водохранилищами. Значит, в VI веке в воде нуждались на том месте, где теперь плещется море, а если так, мы нашли то, что искали, — уровень моря VI века. Заснятый нами план развалин «башни» позволил нам понять сообщение Истахри о цепи, запиравшей вход в дербентский порт. Очевидно, «башня» служила закрытой гаванью, где глубина была немного больше метра, потому что абсолютная отметка дна внутри «башни» — минус 33,5 м. Для судов с мелкой осадкой этого было достаточно. В башню, видимо, вел проход, запиравшийся цепью, а внутри этого закрытого пространства, в тихой воде, производить выгрузку и погрузку было несложно. Стена подходила к «башне» вплотную и соединялась с ней торцом. По гребню стены проходили люди, чтобы сесть на корабли или спуститься с них. Все наконец стало понятно и просто.

    Нашей работой заинтересовался даже один молодой тюлень. Он все время выныривал неподалеку от лодки и с интересом смотрел на нас. Его добродушная усатая мордочка среди бело-зеленых волн очень нам запомнилась. Но надо было спешить на берег, куда нас настойчиво подталкивал северо-восточный ветер. Мы с Андреем сели на весла, мигом перемахнули через первую гряду камней, и тут море еще раз показало, на что оно способно: весло Андрея, сидевшего вправо от меня, внезапно наткнулось на камень. Так как лодку сдувало в его сторону, то весло, встретив упор, выскочило из уключины, вырвалось из рук Андрея и проскочило в двух сантиметрах от моего лица с силой, способной расколоть череп.

    Тут я увидел, насколько моряки суеверны, ибо ничто не могло разубедить Василия Васильевича в том, что море оберегает свои тайны и мстит тем, кто их похищает. Но мы настолько устали, что, выйдя на берег, не могли ввязываться в спор. Мы лежали, смотрели на небо и считали, что, выполнив задуманную работу, счастливо отделались: все трое остались живы.


    Девятый день в Дербенте (воскресенье, 13 августа). Утро было ясным, море тихим. Ах, если бы такая погода началась на неделю раньше! Оставалась только самопроверка. Мы с Андреем опустились по очереди, используя уцелевший акваланг, поплавали над камнями и вернулись вполне удовлетворенные: допуск при наших измерениях не превышал Юм, что в условиях постоянного волнения было оптимально. Повторные замеры подтвердили прежние в пределах законного допуска. И, наконец, стало понятным, на первый взгляд, фантастичное описание постройки морского отрезка стены у Масуди.

    Установка тяжелых сасанидских плит на суше, видимо, производилась при помощи блоков, веревок и большого числа людей. В постоянно волнующемся море это было не только трудно, но просто неосуществимо. Люди, погруженные в воду, скользя по донным камням и борясь с волнами, не имели бы ни упора, для того чтобы тянуть камень, ни собственного веса, потерянного по закону Архимеда. Персидские инженеры VI века нашли выход в облегчении самих камней. К плитам привязывались бурдюки, игравшие роль поплавков, и тогда плиту во взвешенном состоянии устанавливали на место. После этого ремни отрезали и бурдюк снова шел в дело. Такую постройку можно было соорудить только на глубине меньше человеческого роста, т. е. не глубже 1,5 м. При больших глубинах был бы неизбежен разброс камней; передвинуть же сасанидскую плиту под водой непосильно для самых искусных водолазов{5}.

    Таким образом, абсолютная отметка Каспия в конце VI века была минус 32 м, а в середине X века вода стояла гораздо выше (минус 29,5–28,5 м), потому что другая крепость, построенная около Баку в 1234 г. (так называемый караван-сарай, дату постройки удостоверяет сделанная на его стене арабская надпись), находилась на этом уровне. Исследовавший этот памятник океанолог Б. А. Аполлов пишет: «При постройке крепости ученые того времени знали, что уровень моря за известное им прошлое время не поднимался выше холма, иначе они не стали бы на нем строить крепость. Это время, во всяком случае, вероятно, 100–200 лет»{6}.

    Учитывая скачкообразный характер колебания уровня Каспийского моря, следует считать, чти трансгрессия (наступление) моря на 2,5–3 м произошла в первой половине X века. К моменту посещения арабскими географами Дербента волны еще не успели разрушить стену, хотя затопили ее на протяжении 300 м. Вид стены, омываемой морем, неизбежно вызывал у пытливых арабских географов повышенный интерес к тому, каким образом построена столь мощная стена на такой большой глубине, и они, опросив местных жителей, создали гипотезы, не вполне соответствовавшие действительности, но отражавшие уровень знаний их времени.

    Придя к такому выводу, мы сочли свою задачу выполненной и на рассвете следующего дня покинули Дербент.


    Каспий, климат и Хазария. Теперь у нас появились данные, для того чтобы заполнить «белое пятно» нашей историко-климатической схемы — промежуток между VI и XIII веками. За это время Каспийское море поднималось два раза: в X веке — на 3 м и в XIII–XIV — на 10 м. Оба поднятия соответствовали изменению направления движения циклонов и, следовательно, должны были отразиться на судьбах европейских и азиатских народов. Действительно, X век — это расцвет мореплавания викингов. С необычной легкостью, невозможной ни в какие другие эпохи, норманны осваивают Исландию, побережье Гренландии, которую они в 986 г. назвали «Зеленой страной», и Ньюфаундленд{7}. А в это самое время, так же неорганизованно и стихийно, идет выселение кочевых племен из сухих степей современной территории Казахстана на юг и на запад. Карлуки в середине X века переселяются из Прибалхашья в Фергану, Кашгар и современный южный Таджикистан{8}. Печенеги покидают берега Аральского моря еще в конце IX века и уходят в южное Приднепровье{9} за ними следуют торки, или гузы, распространившиеся между Волгой и Уралом. Это выселение не очень большого масштаба, но оно показательно своим совпадением также с небольшим изменением уровня Каспия, что подтверждает правильность принятой нами гипотезы. Но нет оснований связывать эти передвижения с крупными политическими событиями, потому что в то же самое время на территории Восточной Монголии, лежащей за пределами действия атлантических циклонов, история уйгуров имела совсем иной оборот.

    Уйгуры — интереснейший народ Центральной Азии. В середине IV века они распространились из предгорий Наньшаня по всей Великой степи от Орхона до Иртыша. В отличие от жужаней и тюркютов, уйгуры и родственные им племена были наиболее склонны к мирному труду скотоводов и к восприятию культуры иных народов. Вместе с тем они постоянно проявляли исключительное мужество, были искусны в стрельбе из лука и неожиданных набегах на соседей. Управлялись они не ханами, а выборными старейшинами, не стеснявшими их свободы. Однако при всех своих блестящих качествах уйгуры долгое время находились в подчинении у древних тюрок, которые «их силами геройствовали в пустынях севера»{10}, что не очень нравилось уйгурам. Несколько попыток освободиться, предпринятых уйгурами в VII веке, окончились неудачей, но природа и время работали не на тюрок, а на них. Обильное увлажнение степи позволяло расширять площадь пастбищ и, следовательно, количество скота. В то время как тюрки добывали славу в далеких походах, причем часть уйгуров им сопутствовала, уйгуры в целом богатели и множились. Когда же империя Тан со всей силой своей регулярной армии нанесла в 744 г. удар по Тюркскому каганату, уйгуры присоединились к нападавшим и совместно с карлуками разгромили древних тюрок. Этим они обеспечили себе столетнее господство над восточной частью степи.

    Период с 745 по 840 г. был наиболее плодотворен для роста центральноазиатской культуры. Уйгуры строили города, занялись земледелием, пригласили из Средней Азии грамотных учителей: несториан и манихеев. Только китайскую культуру они не впитали в себя, предпочитая получать из Китая шелк, а не мировоззрение.

    Но воспитанная веками привычка к племенному самоуправлению толкнула уйгуров на путь ограничения центральной власти. Уйгурские ханы с начала IX века были марионетками в руках племенных вождей, склонных к распрям и изменам. Одной из междоусобиц воспользовались енисейские кыргызы. В 840 г. они взяли столицу Уйгурии и вынудили большую часть уйгуров искать спасения на южной стороне пустыни Гоби.

    А на западе в это время усилился народ — до тех пор немногочисленный и слабый — кипчаки. Родиной кипчаков были западные склоны Алтайских гор, и усыхание степи затронуло их хозяйство минимально. Поэтому они заняли пространства, покинутые карлуками, печенегами и гузами, а когда в XI веке степи зацвели снова, то они стали называться в сочинениях персидских авторов «кипчакскими». Этому народу, который венгры называли куманами, а русские — половцами, удалось без большого труда отогнать на запад своих истомленных засухой соседей.

    Хазария оказалась в осаде. С севера, по высыхающим степям, двигались кочевники, гонимые голодом и жаждой. Они шли мелкими группами, неуловимыми для латников наемной гвардии хазарских правителей. Их отряды были слишком слабы, для того чтобы брать города или вторгаться в населенную дельту, однако они блокировали хазар и фактически стали господами степей.

    С юга неуклонно наступала морская вода. Она медленно заливала плоский берег — «Прикаспийские Нидерланды», — губила посевы и сады, нагонами разрушала деревни. К середине X века уже две трети хазарской территории оказалось под водой и жители принуждены были тесниться на склонах бэровских бугров центральной дельты, где они расположены в непосредственной близости друг от друга.

    Волга стала многоводной, и русские ладьи с мелкой осадкой начали пробиваться через протоки дельты в Каспийское море. Хазарские правители безуспешно пытались этому воспрепятствовать. Один из русских отрядов был предательски вырезан в 913 г., второй, видимо, державшийся настороже, спокойно прошел туда и обратно через сердце Хазарии в 943–944 г., и, наконец, киевский князь Святослав Игоревич в 965 г. одним походом опрокинул обессиленное государство. Уцелевшие от разгрома хазары обратились за военной помощью в Хорезм и получили ее ценой обращения в ислам, но мощи былой они вернуть не могли, потому что море и засуха продолжали давить их с двух сторон.

    Когда же в конце XIII века уже вся их страна была покрыта морем, остатки народа растворились в этническом многообразии Золотой Орды и превратились в астраханских татар. На этом история Хазарии закончилась.

    Вот какую картину позволила начертать историческая география. Для того чтобы уловить связь событий, следовало пользоваться методикой интерполяции, которая широко практикуется в геологии и географии, но редко применяется в истории и археологии. Некоторые заключения построены умозрительно{11}.

    Останавливаться на достигнутом было нельзя. Следовало проверить предположения и расчеты путем археологических разведок и раскопок. Но не будем неблагодарны географии, несмотря на то что она объяснила нам не все. Если бы не эта нить Ариадны, мы бы не смогли выбраться из лабиринта недоумений и сомнений. Пусть где-то что-то не совсем точно — найдем и уточним, ибо теперь мы знаем, где искать. Двинемся в дельту Волги, хазарскую страну, где нас ждут, мы в этом уверены, хазарские памятники, но сначала проверим наши соображения и предположения тем единственным способом, который в данном случае может быть пригоден.


    Примечания

    1 Артамонов М. И. Древний Дербент // СА. Т. VIII. 1946. С. 122.

    (обратно)

    2 Цит. по кн: Аполлов Б. А. Доказательства прошлых низких стояний уровня Каспийского моря // Вопросы географии. М., 1951. С. 138.

    (обратно)

    3 Тревер К. В. Очерки по истории кавказской Албании. М.-Л., 1959. С. 283.

    (обратно)

    4 Каганкотваци Моисей. История агван / Пер. с армянск. СПб., 1861. С. 105.

    (обратно)

    5 Гумилев Л. Н. Хазария и Каспий // Вестник ЛГУ 1964. № 6.

    (обратно)

    6 Аполлов Б. А. Указ. соч. С. 140.

    (обратно)

    7 Ingstod Н. The Vinland ruins in the Vikings in the New World // National geographical magazine. 1964. № 5.

    (обратно)

    8 Кармышева Б. Х. Этнографическая группа «тюрки» в составе узбеков // СЭ. 1960. № 1.

    (обратно)

    9 Заходер Б. Н. Горган и Поволжье в IX–X вв. // Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1962. С. 132.

    (обратно)

    10 Бичурин Н. Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.-Л., 1950. С. 301.

    (обратно)

    11 Первую публикацию наших выводов см.: Алексин А., Гумилев Л. Хазарская Атлантида // Азия и Африка сегодня. 1962. № 2.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 5
    Путешествие во времени

    Способ самопроверки. Говорят, особенно в наше время, что математику нужно применять всюду, даже в истории. Допустим. Но обыкновенный счет для наших целей ничего не дает, потому что нам считать нечего и незачем. Попробуем применить другое — математическую методику, пусть даже самую элементарную. Например, представим себе, что цель наших поисков — место Хазарии в пространстве и времени — точка, которую нужно нанести на план. Как известно, точка — это место пересечения двух линий или встречи четырех углов.

    Нам нужно как минимум два аспекта (угла зрения), чтобы построить две разные закономерности, которые пересекутся и дадут нам приблизительное решение, подлежащее проверке путем наблюдений. Так, мы уже проследили взаимосвязь явлений природы и хозяйства на территории северного Прикаспия. Возьмем теперь мировую торговую политику за тот же период и посмотрим, как складывались международные отношения, движимые алчностью купцов и феодалов. Если мы в обоих случаях не допустили значительной ошибки, то обе линии закономерностей должны совпасть, и мы поймем, как сложился, развивался и погиб хазарский народ.

    Историки накопили необозримое количество материалов. Но исходным материалом всегда являются события, объединенные внутренней связью в пространстве и во времени. Собрать факты — первая задача историка, проверить их — вторая, а затем, когда установлено, что события протекали именно так, встают вопросы: «почему?» и «что к чему?» — анализ и синтез. Только после того как историк предлагает решение всех этих задач, исследование может считаться законченным.

    Для наших целей необходимо синхронистическое изучение истории. Интересующая нас страна — Хазария — находилась в самой середине культурного мира того времени. Напомним, что первые сведения о хазарах относятся ко II веку н. э. Скорее всего, это неточность историков V–VI веков, переносивших знакомое название на древние племена, жившие на той же территории{1}, но для того чтобы большой народ образовался и оформился, нужно около трех столетий. Поэтому попытаемся рассмотреть эпоху, когда хазарский народ проходил свой инкубационйый период.


    Историческая панорама. Во II и III веках Рим и Китай представляли собой две мировые империи на западной и восточной окраинах континента. Они разделялись сухими хуннскими степями, горными хребтами — убежищем воинственных племен — и не менее воинственной Парфией. Еще ни один римлянин не был в Китае, равно как и ни один китаец не видел Рима, хотя они слышали друг про друга. Казалось бы, история этих стран должна была протекать независимо, но был один предмет, связавший их судьбы, — шелк. Потребность в шелке в то время была гораздо насущнее, чем сейчас, ибо шелковая одежда была не только предметом роскоши, но и мощным дезинфекционным средством. Римские матроны покупали ткани, изготовленные китайскими крестьянами, за золото, полученное от беспощадного ограбления провинций. По проторенному караванному пути, через Иран и Среднюю Азию, двигались груженные золотом верблюды до Каменной башни (Ташкургана), где происходил обмен товаров с купцами, приходившими с грузом шелка через Алашаньскую пустыню из Лояна{2}. Несмотря на то что римские товары тоже попадали в Китай, римляне ежегодно теряли 20 млн сестерций{3}, и европейское золото перемещалось в сумы китайских чиновников и помещиков, но, разумеется, не крестьян, изготовлявших драгоценную пряжу.

    Внешняя торговля предметами роскоши не могла влиять на развитие производительных сил обеих империй, но она суммировалась с идущими в них глубинными процессами и создала коллизию, отразившуюся на судьбах Рима и Китая, а также соседних с ними стран, не принимавших в торговле непосредственного участия.

    Римская армия состояла из высокооплачиваемых солдат, число которых определялось финансовыми возможностями правительства. Отлив золота из страны{4}, естественно, влек за собой денежные затруднения, самым простым выходом из которых была неуплата жалованья в срок. Но солдаты ждать не желали и умели поставить на своем — III век стал эпохой солдатских мятежей, при которых в числе жертв всегда оказывались центурионы (сотники), по долгу своей службы поддерживавшие в армии дисциплину. С ними у солдат всегда находились личные счеты, которые так удобно было сводить во время бунта. В результате к концу III века римская армия разложилась и потеряла большую часть былой боеспособности. Войска, разгромившие при Траяне даков, а при Марке Аврелии — маркоманов и квадов (160–180), через 60 лет позорно бежали перед готами (гибель императора Деция в 251 г.) и сдавались персам (капитуляция императора Валериана в 260 г.). С этого времени Рим перешел к обороне, и успехи императоров второй половины III–IV века сводятся к подавлению восстаний да отражению набегов соседей{5}. Конечно, для падения мощи Римской империи было множество более значительных причин, кроме вывоза валюты, но следует учитывать и эту, особенно интересующую нас, так как Китай от своей выгодной торговли пострадал не менее Рима.

    Несмотря на то что императоры династии Младшая Хань в какой-то степени пытались стимулировать развитие мелких крестьянских хозяйств, они не могли совладать со стихийным процессом укрупнения латифундий и ростом богатств купцов, ростовщиков и чиновников{6}. Приток римского золота в этом процессе играл роль катализатора. Главы «сильных домов», вельможи-временщики, полководцы и чиновные евнухи приобретали огромные земли, потому что получаемые с них доходы стало легко обращать в золото, которое не пускали и оборот, а хранили как сокровище, иногда изготовляя из него украшения. Пожалуй, для них это было самым надежным способом хранения состояния, потому что постоянные придворные интриги и связанные с ними опалы сопровождались конфискациями, а спрятанные в тайниках слитки оставались в наследство семьям опальных. За все расплачивались крестьяне, но, не стерпев, они подняли восстание для ниспровержения «Синего неба» — неба насилия, для достижения «Желтого неба» — неба справедливости. С 184 г. по всему Северному Китаю бушевало крестьянское войско, которое после поражения в 185 г. распалось на ряд партизанских отрядов, побежденных лишь к 205 году. За время войны сформировались отряды аристократов, вступивших в войну с правительственными войсками и между собой. Китай распался на три государства, и когда в 280 г. он воссоединился, то оказалось, что население его сократилось с 50 млн человек до 7,5 млн. Для Китая, как и для Рима, III век был расплатой за расцвет II века.

    Груженные шелком караваны не могли миновать Иран и, следовательно, не заплатить пошлину парфянскому царю{7}. Парфяне были народ храбрый, но немногочисленный. На трон парфянских царей вознесла волна антимакедонских настроений, но для персидского населения парфяне оставались иноземцами. Основной опорой трона Аршакидов была тяжелая конница — дружины парфянских аристократов, которых насчитывалось 240 семейств. Пока соперниками парфян были слабые Селевкиды, этой армии было вполне достаточно для достижения политического равновесия, но когда на берегах Евфрата появились римляне, то парфянам стало трудно. Красса им удалось разбить, но Антоний и Траян перенесли военные действия на берега Аракса и Тигра, и парфянским царям потребовались конные стрелки-саки, а их нужно было нанимать за деньги. Вот тут-то и выручили пошлины с купцов, везших шелк в Европу, а купцы платили их не торгуясь, так как, будучи монополистами, они беспрепятственно поднимали цену на товар{8}. Отсюда ясно, что восстание «Желтых повязок» и последовавшая гражданская война в Китае нанесли бюджету парфянской короны непоправимый урон.

    Деньги перестали течь в парфянскую казну, и персидский князь Арташир Папаган, объединив мелкое дворянство Парса (юго-западного Ирана) и начертав на знамени лозунг восстановления древнего Ирана и веры Заратуштры{9}, легко добился победы над парфянами (224–226), потому что без больших средств управлять завоеванной страной, живущей товарным хозяйством и торговлей, нельзя.

    Хотя хунны шелком интересовались мало, но описываемое явление задело и их. Стремясь на запад, китайцы оккупировали оазисы бассейна Тарима (86–94) и лишили северных хуннов тех районов, откуда они получали хлеб. В результате хунны ослабели и были вытеснены из Монголии частью на берега Волги, частью в Семиречье. Зато южные хунны, покоренные Китаем, в 304 г. восстали и, используя бедственное положение империи после гражданской войны III века, завоевали всю долину Хуанхэ, что вызвало эмиграцию китайцев на юг от Янцзыцзяна и ассимиляцию их с местными лесными племенами мань, т. е. образование южнокитайского народа.

    Итак, даже в столь древнее время события, происходившие на одном краю ойкумены, отзывались на другом, где о причинах этих событий даже не помышляли.

    После распадения державы хуннов в 93 г. часть их продолжала войну против Китая и сяньби до 155 г., после чего разбитые хунны отступили на запад{10}. Они ворвались в Причерноморье, но не удержались там и осели в междуречье Волги и Урала, тогда называвшегося Яик, откуда до 370 г. вели войну с аланами. 200 лет, проведенные небольшой группой хуннов в угорской среде, метисация и отрыв от культурных центров обусловили регресс и упрощение быта. Народ видоизменился настолько, что его лучше называть гуннами, чтобы избежать путаницы{11}. Гунны жили охотой и грабежом соседей, не строили зданий, употребляли для наконечников стрел вместо железа кость, не знали наследственной власти и не имели государственной организации. Они не оставили памятников своей материальной культуры, так как получали все необходимое в виде военной добычи или дани. Только котлы, сходные с древнекитайскими, несомненно, принадлежат гуннам, а все прочие изделия выполнялись для них местными мастерами. Однако военное дело — тактика изматывания противника — осталось на прежней высоте.

    Благодаря этому гунны к 370 г. завоевали аланов, изнурив их «частыми стычками»{12}, а в 371 г. перешли Дон и разбили готов. Остготы подчинились гуннам, а вестготы отступили во Фракию в 376 году. К 377 г. гунны вторглись в Паннонию и сомкнулись с Римской империей. К этому времени они восстановили у себя скотоводческое хозяйство.

    Примитивные способы ведения хозяйства, сочетавшиеся у гуннов с высоким уровнем военного дела, определили их роль для европейских народов: гунны оставляли покоренным своих вождей, ограничиваясь сбором дани и требованием войск для своих грабительских походов. С 377 по 450 г. гунны выступали союзниками Рима против германцев и народных движений. Политика гуннов в Европе в этот период определилась как поддержка рабовладельческих магнатов Западной империи и война против Византии{13}. В 395–397 гг. гунны, прорвавшись через Кавказ, опустошили Сирию, Каппадокию и Месопотамию, а в 408 г. вторглись во Фракию и в 415 г. — в Иллирию. Набеги на Византию повторялись в 441–447 годах.

    В 445 г. гуннский вождь Аттила сосредоточил власть в своих руках, но встретил протест в восточных областях, где акациры (М. И. Артамонов считает их частью гуннского народа{14}) оказывали ему сопротивление до 448 года. Упорядочив восточные дела и заключив выгодный мир с Византией, Аттила вторгся со всеми подвластными ему племенами в Западно-Римскую империю. В 451 г. на Каталаунском поле гунны потерпели поражение, однако в 452 г., ворвавшись в Италию, разгромили Аквилею. Сильное сопротивление жителей и возникшая в гуннском войске эпидемия заставили Аттилу принять мир и дань, предложенные ему через папу Льва I, а в 453 г. Аттила внезапно умер. Возникшие между его сыновьями споры за наследство послужили гепидам и другим германским племенам сигналом для восстания. При реке Недао (в Паннонии) гунны были разбиты и отступили в Причерноморье, которое они перед этим из земледельческой страны превратили в пастбище. Гунны пытались там закрепиться, но около 463 г. туда с востока пришли угорские племена сарагуров, урогов и оногуров, вытесненных из Западной Сибири сабирами. Они покорили акациров и потеснили гуннов, вынудив их снова передвинуться на запад. В 469 г. гунны вступили во Фракию, но были разбиты и отброшены византийцами. С этого времени гунны исчезают как народ, хотя имя их употребляется как нарицательное для обозначения многих кочевых племен. Остатки гуннов, оттесненные болгарами на север, стали предками чувашей{15}.

    Роль гуннов в падении Римской империи была невелика. Она сводилась к тому, что гунны, уничтожив оседлые поселения в Причерноморье, лишили Византию скифского хлеба. Западную Римскую империю погубили внутренние процессы и германцы, большая часть которых двигалась на запад помимо гуннов: франки, бургунды, вандалы, англы. Готы просто приписали гуннам те грехи перед цивилизацией, которые лежали на совести их предков.

    Столетнее (с середины IV в. по 463 г.) пребывание гуннов в прикаспийских степях не могло остаться бесследным. За это время шла метисация гуннов с местным сармато-аланским населением, обмен навыками ведения хозяйства, представлениями о мире и, наконец, языковые заимствования. Короче говоря, все условия для создания нового этнического образования были налицо. Основная часть потомков гуннских воинов и сарматских женщин, несомненно, добывала средства к существованию посредством садоводства и оседлого, отгонного скотоводства, потому что выгоду этого вида хозяйства подсказывала сама природа — ландшафт речных долин Терека и Волги. К тому же степи оказались заняты победоносными врагами — древнеболгарскими племенами. Поэтому потомки гунно-сарматов отсиживались в естественных крепостях — камышовых зарослях — и ждали своего часа{16}. Он наступил в 558 г., когда в прикаспийских степях появился новый народ — древние тюрки или, как их принято сейчас называть, тюркюты{17}. И все переменилось радикально.

    Чтобы понять происшедшие изменения этнополитической ситуации, обратимся снова к панораме всемирной истории. В то время когда на северных окраинах Каспийского моря свирепствовали гунны, праболгары и сабиры, к югу от него окрепла и расцвела Персия, вознесенная династией Сасанидов. Шахи Ирана остановили в III веке агрессию римлян на восток, подчинили себе воинственных саков Сеистана и Белуджистана и заключили оборонительно-наступательный союз с индийской империей Гупта против горного народа — эфталитов, захвативших в V веке гегемонию в Средней Азии и Северо-Западной Индии. Союзниками эфталитов стали Византийская империя и Жужаньский каганат, возникший в IV веке в степях Монголии, покинутых хуннами{18}.

    Эта коллизия существовала до середины VI века. В 546 г. заявил о своем существовании новый, до тех пор неизвестный народ — тюркюты, обитавший в горах Алтая и Хангая. В 552 г. тюркюты разгромили жужаней, а в 565–567 гг. загнали эфталитов в горы Припамирья и выступили претендентами на роль гегемона всей степной Евразии. В 567–571 гг. тюркюты покорили Северный Кавказ и вошли в соприкосновение с Византией и Ираном.

    К концу VI века международные отношения обострились, несмотря на то что прямые связи между Востоком и Западом остались в прежнем положении.

    В середине VI века китайцы сбросили гнет иноземной династии Тоба-Вэй, и в Северном Китае образовались два соперничавших царства: Бэй-Чжоу и Бэй-Ци, а тюркюты объединили степи от Желтого до Черного моря и овладели участком караванного пути от Китая до Ирана, включая согдийские города — опорные пункты караванной торговли. В то же время Византия, только что захватившая Карфаген, Италию и часть Испании, подверглась нападениям лангобардов в Италии и авар на Дунае. Для обороны границ ей пришлось вести долгую войну, и, следовательно, она нуждалась в деньгах. Однако в VI веке золота в обороте было мало и византийскому правительству приходилось изыскивать ценности другого рода, за которые можно было нанять варваров для службы в войсках. Поскольку шелк был валютой, имевшей хождение наравне с золотом, средства на плату воинам и подкупы варварских князей Византия обрела в производстве шелковых тканей, которые были лучшим подарком для германского или славянского князя. Шелк-сырец шел только из Китая, но цены, по которым китайцы согласились бы его продать, были непомерно высоки. Добиться понижения цены на шелк сумели только тюркюты. Великий хан брал с Бэй-Чжоу плату за союз, а с Бэй-Ци за заключение сепаратного мира и, смеясь, говорил: «Только бы на Юге два мальчика были покорны нам, тогда не нужно бояться бедности»{19}.

    Полученный из Китая шелк тюркюты сами потребить не могли, несмотря на то что увешивали им свои юрты. Избыток шелка забирали у них согдийские купцы, готовые любое количество пряжи переправить в Византию, которая покупала ее по установленной цене и вознаграждала себя на европейском рынке. Но караванный путь шел через Иран, непрестанно воевавший с Византией. Персы охотно приостановили бы торговлю шелком вообще, но на доходы от пошлин существовало их войско. Поэтому они пропускали к своим врагам минимальное количество шелка по ценам, которые они сами назначали{20}. В интересах Ирана было уменьшение оборота и повышение цен, чтобы выкачать из своих врагов возможно больше золота и тем самым уменьшить число воинов, нанимаемых в Европе для борьбы с Ираном. Но персидская политика противоречила интересам тюркютских ханов и согдийских купцов, которые не могли вывезти и продать свой товар. Посольства тюркютов в Иран были бесплодны из-за непреклонности персидского царя; путь через степи вокруг Каспийского моря — труден и опасен, потому что дикие угры и воинственные болгары, номинально покоренные тюркютами, имели возможность подстеречь и разграбить любой купеческий караван. Вот тут-то и обнаружили свое существование хазары. Исходя из принципа «враги наших врагов — наши друзья», они поддержали немногочисленные тюркютские отряды и обеспечили им господство в прикаспийских и северокавказских степях. В VI веке уже не хазары скрываются от степняков, а болгарское племя барсилов прячется от хазар где-то «на острове», в огромной тогда дельте Волги{21}, а хазары совместно с тюркютами вступают в борьбу с Ираном, чтобы сломать барьер между Срединной и Передней Азией.

    В 579 г. греки и тюркюты обменялись посольствами и, установив, что их интересы совпадают, заключили военный союз, направленный против Ирана. С 579 г. в Иране правил шах Хормизд, враг аристократии, опиравшийся на регулярное войско. Двенадцать полков конных стрелков были укомплектованы профессиональными воинами, получавшими от шаха плату за службу{22}. Хормизд пытался уменьшить влияние аристократии, но казни лишили его популярности, и этот момент выбрали греки и тюркюты, чтобы нанести решающий удар и раскрыть ворота с востока на запад.

    Осенью 589 г. началось комбинированное наступление и, как говорит арабский историк Табари, «враги окружили Персию, как тетива — концы лука». Однако персы разбили тюркютов при Герате, отбросили хазар и грузин, купили у арабских шейхов отступление и, стеснив византийское войско, заставили его отступить за границу{23}.

    Современники событий единодушно расценивали победу при Герате как спасение Ирана от полного разгрома. Советник шаха Хормизда говорил: «Если бы Савэшах (тюркютский предводитель. — Л.Г.) прошел до Рума, то от Ирана остался бы комочек носка». Этот оборот войны оказался спасительным для Китая. Как только ослабел тюркютский нажим на линию Великой китайской стены, объединившийся в 589 г. Китай перешел к наступлению на северные степи, стремясь подчинить Тюркютский каганат.

    История величия и падения каганата — яркий пример диалектического закона отрицания отрицания. Сила тюркютов обернулась для них слабостью. Завоевав огромную территорию, населенную многочисленными и храбрыми народами, тюркютские ханы оказались в зависимости от лояльности своих подданных. Особенно это проявилось на западе, где тюркюты были в ничтожном количестве, а населявшие Джунгарию племена теле отделяли их от собственно тюркютских кочевий, расположенных на берегах Орхона и Толы (в Монголии). Искусная китайская дипломатия вызвала в 603 г. восстание телеских племен против тюркютского хана, который погиб, после чего тюркютская держава распалась на два отдельных каганата: Восточный и Западный{24}.

    Восточный и Западный тюркские каганаты были непримиримыми врагами. Империя Тан граничила с Восточным каганатом, следовательно, она стала естественным союзником Западного. Западный каганат черпал средства из Согдианы, которая богатела за счет транзитной торговли и тем самым была враждебна Ирану и дружественна Византии. Аварский каганат, воюя с Византией, заключил с Ираном военный союз, а поскольку авары граничили с франками, те ориентировались на Византию. Лангобарды, защищенные от авар Альпами, воевали с византийцами и опасались с полным основанием франков, равно как и испанские вестготы. Вне коалиций остались только Британия на западе да Япония на востоке, хотя последняя уже начала дипломатическую подготовку интервенции в Корее.

    До 630 г. война, которую можно назвать мировой, бушевала по всему континенту, но перипетии ее объяснимы только путем сопоставления самых отдаленных по месту и совпадающих по времени событий. Константинополь был спасен тем, что китайский император остановил на берегу реки Вей орду восточнотюркютского хана в 626 г. и на три года вывел Восточный каганат из игры. Тогда западнотюркютский хан, союзник Китая и враг Ирана, успокоившись за свою восточную границу, прорвался сквозь дербентские укрепления и выручил армию византийского императора Ираклия, изнемогавшую от чрезмерного количества врагов. Ираклий прорвался к Ктезифону, беззащитная Персия лежала перед ним, но, так как восточные тюркюты снова начали войну, он поспешил заключить мир, прежде чем его успели покинуть его союзники — западные тюркюты. Отступничество Ираклия стоило западнотюркютскому хану жизни. Хан был убит заговорщиками, и внутренняя война, начавшаяся в 630 г., обессилила Западный каганат. Но распыление сил не прошло даром восточным тюркютам, которых в 630 г. победили китайские войска. Аварский каганат также после этой войны потерял своих болгарских подданных, которые подняли восстание, а будучи разбиты, бежали в Италию и Баварию. Аварский каганат превратился в малую державу, чем было предопределено усиление франкского королевства. Иран ослабел настолько, что уже в 636 г. потерпел полный разгром в битве при Кадеше от арабов, которых до тех пор не считал за серьезного противника. И действительно, победы халифа Омара объяснимы не столько фанатизмом новообращенных мусульман, сколько тем, что лучшие персидские войска легли в боях с византийцами и тюркюто-хазарами. Прекращение регулярной караванной торговли в разгар войны лишило персидскую корону доходов от пошлин и не позволило быстро восстановить утраченную боеспособность, а последствием битвы при Нехавенде, где в 642 г. наскоро собранная персидская армия снова была уничтожена войсками халифа Омара, было образование новой мировой державы — Арабского халифата.

    Хазария до последней минуты оставалась верна тюркютским ханам. Когда же в очередной распре (650 г.) законный хан Западного каганата был убит, хазары приняли к себе его наследников и оставили за тюркютской династией престол{25}. Распавшийся на части Западный каганат поделили соседи: бассейн Тарима захватила империя Тан, Согдиану покорили арабы, Семиречье и Джунгария достались тюргешам. Алтай — карлукам, приаральские степи — гузам и печенегам. Все эти народы вступили друг с другом в жестокую войну, и торговля между Дальним Востоком и крайним Западом на время прекратилась. Несмотря на это, к началу VIII века Хазария превратилась в мощную державу, остановившую натиск арабов и объединившую всю юго-восточную Европу. По существу, хазарские ханы тюркютской династии продолжали на берегах Волги дело, которое их предки осуществляли на берегах озера Балхаш, — установление мира между разноплеменным населением степей на основе политического равновесия и совместной борьбы против внешнего врага, в данном случае мусульманской угрозы. Так продолжалось до начала IX века, т. е. до того времени, когда власть в Хазарии попала в руки иудейской общины. Порядок, наведенный хазарами на всем пространстве степей от Черного моря до Аральского, естественно, способствовал развитию караванной торговли. Караваны с восточными товарами шли через Хорезм, Мангышлак и, переправившись через узкий проток между уральской западиной и Каспийским морем, двигались либо на север, по дороге, описанной нами выше, либо на запад, через богатый город Итиль. Транзитная торговля в те времена была наиболее выгодной, так как купцы-посредники были монополистами, и, естественно, они старались обеспечить свое положение политическими мероприятиями. В начале IX века один из беков, Обадия, совершил государственный переворот. Он лишил кагана фактической власти, оставив его формальным главой государства, и, сохранив себе титул «бек» лишь для внутреннего употребления, в сношениях с иностранцами именовался царем (малик){26}.

    На защиту старого порядка выступили племенные вожди хазар, беки и тарханы, и жестокая гражданская война с религиозным оттенком долгое время полыхала в степях между Волгой и Доном{27}. Победил тот, у кого были деньги, т. е. сторонники нового порядка. Сначала хазарские цари подкупали себе союзников среди кочевых племен: мадьяров, гузов и печенегов, натравливая их друг на друга, а потом, в X веке, перешли к использованию наемников: русов и славян — для войны против мусульман, а арсиев, горцев из Дейлема и Мазандерана, выговоривших себе право не сражаться против единоверцев, для подавления язычников и христиан{28}. Так создалось правительство, не отражавшее интересов народа, а рассматривавшее его как один из источников дохода. Мы не знаем ни подробностей переворота, ни перипетий гражданской войны начала IX века, так как имеющиеся источники освещают эту проблему слишком скудно.

    Прошло сто лет. В этот период сильной угрозой для хазарского правительства сделалась растущая сила Руси. Торговый путь «из варяг в греки» успешно соперничал с волжским путем «из варяг в хазары». Славянские города Новгород, Смоленск. Киев темпами роста опережали Париж и догоняли Кордову и Багдад. О храбрости «русов» арабский автор X века пишет так: «Хорошо, что русы ездят только на ладьях, а если бы они умели ездить на конях, то завоевали бы весь мир»{29}. До тех пор пока славянские племена были раздроблены, хазарские цари могли брать с них дань по белке с дыма, но объединение племен вокруг Киева, достигнутое князьями Олегом и Игорем, создало на границе Хазарии государство столь мощное, что, для того чтобы ему противостоять, требовалось объединение всех сил степи. А это было для правительства хазарских царей смерти подобно. Народ и окрестные племена почитали не еврейского царя-узурпатора, а лишенного власти тюркского кагана, содержавшегося под стражей и выпускавшегося к народу по большим праздникам. Для народа этот царственный пленник был символом величия, а за хитрых купцов, набивавших золотом седельные сумы, жители степей и речных долин складывать головы не собирались. От Хазарии отложились камские болгары, заключили союз с князем Игорем печенеги, сделались врагами хазарского правительства гузы, и только горцы Мазандерана, честно отрабатывавшие плату за службу, охраняли казну хазарского царя.

    Результаты господства купцов и их ставленников сказались в 965 году. Киевский князь Святослав Игоревич разбил наемную армию хазарского царя и взял все крупные хазарские города. Союзники русского князя, гузы прошли через Хазарию и подавили последнее сопротивление хазар, которое вряд ли было ожесточенным. Торговый центр — Итиль — пал перед доблестью молодых народов, находившихся на заре своего подъема.

    Хазарская держава была разгромлена, но народ остался. Дальнейшая судьба хазар (а не их правителей) остается неизвестной историкам, но может быть прослежена археологами, и, таким образом, мы смыкаем второй ход нашего анализа с первым — исторической географией, изменениями климата и ландшафта. Поднявшиеся волны моря затопили безопасную дорогу между Мангышлаком и восточной окраиной дельты, а высохшие степи снова стали преградой для караванной торговли.

    Теперь, обратившись к исторической географии дельты Волги, мы знаем, какие памятники мы можем там встретить, кого и где нам надлежит искать и как понимать то, что мы сумеем найти.


    Примечания

    1 Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 114–132.

    (обратно)

    2 Томсон Дж. О. История древней географии. М., 1953. С. 428–429; Зелинский А. Н. Древние пути Памира // Страны и народы Востока. Т. III. 1964. С. 113.

    (обратно)

    3 Васильев Л. С. Культурные и торговые связи Ханьского Китая с народами Центральной и Средней Азии // ВИМК. 1958. № 5. С. 48; Гумилев Л. Н. Хунну. С. 193.

    (обратно)

    4 Томсон Дж. О. Указ. соч. С. 418–419 [Цит. Плиния: «Как дорого нам обходятся роскошь и причуды наших женщин!» Плиний подсчитывает, что из Рима ежегодно уходит миллион монет хорошей чеканки.]

    (обратно)

    5 См.: Ременников А. М. Борьба племен Подунавья и северного Причерноморья с Римом в 275–279 гг. // ВДИ. 1964. № 4. С. 131–138.

    (обратно)

    6 Шан Юэ. Очерки истории Китая. М., 1959. С. 96, 100.

    (обратно)

    7 Гафуров Б. Г. История таджикского народа. Т. 1. М., 1949. С. 69.

    (обратно)

    8 Большая часть монет оставалась в руках парфянских и индийских посредников (Дж. О. Томсон. Указ. соч. С. 431).

    (обратно)

    9 Зороастрийское духовенство было обладателем огромных сокровищ и поддерживало первых Сасанидов, что позволило им долгое время быть независимыми от транзитной торговли.

    (обратно)

    10 Гумилев Л. Н. Некоторые вопросы истории хуннов // ВДИ. 1960. № 4.

    (обратно)

    11 Иностранцев К. А. Хунну и гунны. Л., 1926; Гумилев Л. Н. Некоторые вопросы…

    (обратно)

    12 Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., I960. С. 91.

    (обратно)

    13 Сиротенко В. Т. Взаимоотношения гуннов и Римской империи // Ученые записки Пермского гос. университа. Вып. 4. Т. 12. 1959.

    (обратно)

    14 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 56.

    (обратно)

    15 Barthold W. 12 Vorlesungen Ober die Geschichte der Torken Mittelasiens. Berlin, 1935.

    (обратно)

    16 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 131–132; Гумилев Л. Н. Соседи хазар // Страны и народы Востока. Вып. IV.

    (обратно)

    17 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 104. Прим. X; Гумилев Л. Н. Три исчезнувших народа // Страны и народы Востока. Вып. II. 1961. С. 103–106.

    (обратно)

    18 Hannestad К. Les relations de Byzance avec la Transcaucasie et l’Asie Centrale aux V et VI siecles // Byzantion. Т. XXV–XXVI–XVIII. Bruxelles, 1957. P. 421–456.

    (обратно)

    19 Бичурин Н. Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.-Л., 1950. С. 233.

    (обратно)

    20 Пигулевская Н. В. Византийская дипломатия и торговля шелком // Византийский временник. Т. 1 (XXVI). 1947. С. 187.

    (обратно)

    21 Артамонов М. И. История хазар. С. 132.

    (обратно)

    22 Christensen A. L’Iran sous les Sassanides. Copenhague, 1936. P. 362.

    (обратно)

    23 Гумилев Л. Н. Война 589 г. и Гератская битва // Известия Академии наук Таджикской ССР; Известия отделения общественных наук. 1960. № 2 (23). С. 62–74.

    (обратно)

    24 Гумилев Л. Н. Великая распря в первом Тюркском каганате в свете византийских источников // Византийский временник. Т. XX. С. 75–89; Гумилев Л. Н. Биография тюркского хана в «Истории» Феофилакта Симокатта и в действительности // Византийский временник. Т. 1 (XXVI). С. 67–76.

    (обратно)

    25 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 170–171.

    (обратно)

    26 Там же. С. 280–281.

    (обратно)

    27 Там же. С. 324–325.

    (обратно)

    28 Там же. С. 406–407.

    (обратно)

    29 Якубовский А. Ю. Ибн Мискавейх о походе русов на Бердаа в 332 г.х. — 943/44 г. // Византийский временник. Т. XXIV. Л., 1926. С. 63–92.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 6
    Дельта Волги

    Бугор Степана Разина. Астраханская археологическая экспедиция Государственного Эрмитажа прибыла на бугор Степана Разина 18 июля 1961 г., с одной стороны, своевременно, с другой — несколько поздно. Опоздали мы этак лет на восемьдесят.

    Под восточным склоном бугра построен небольшой кирпичный завод, и вместе с глиной в печь уходили кости из погребений. Местное население неоднократно пыталось искать на бугре клады и уничтожило при этом много погребений. Затем кости пытались сдавать в утиль, но там довольно быстро отказались их принимать из-за полной обезжиренности. Большая часть могильника к нашему приезду оказалась уничтоженной, и это затруднило первоначальные поиски.

    Бугор Степана Разина возвышается над окружающей его дельтовой равниной, достигая абсолютной отметки минус 4,6 м. Подножие бугра находится на отметке минус 20 м, и, следовательно, в эпоху наивысшего подъема Каспия в XIV веке морские волны только омывали бугор, ставший на некоторое время островом. В эту пору глубины в окрестностях нашего бугра достигали 4–5 м, и поэтому на нем нет следов пребывания татар или ногайцев, деливших между собою власть над берегами Нижней Волги. Когда же уровень моря понизился, в дельте возникли русские рыбачьи поселки, а в недавнее время здесь поселились казахи Букеевской орды, перешедшие на оседлость.

    При нашем подходе к поискам и археологической разведке характер ландшафта заслуживал максимального внимания. В XX веке луга, окружавшие бугор, большей частью заболочены и покрыты зарослями камыша или чакана. Берега речки Подразинской густо поросли ивами и тальником. Количество обитающих там комаров не поддается Описанию.

    Но представим себе эпоху, когда уровень моря стоял на 4 м ниже. Тогда речки текли под уклон, не заболачивая окрестных низин, на которых расстилались роскошные луга с великолепными кормовыми травами.

    Обитавшим здесь хазарам должно было житься привольно, и потому мы предполагали, что многочисленное население оставило такое число могил, что его хватит и для науки. Полные надежд, мы начали раскопки шурфами и траншеями, но долгое время копались в пустой глине. Прошла неделя, прежде чем мы установили, что пологие склоны бугра не что иное, как оползни, и если в них и были погребения, то они просели в мягкую супесь.

    Часто бывает, что могилы отмечены неровностями почвы, но на вершине бугра не было гумусного слоя, и ветер так сгладил поверхность, что никаких внешних признаков могилы не имели. Вместе с тем на бугре было много кочек высотою 0,5 м или меньше, но они были образованы многолетними растениями, корни которых укрепляют почву и противостоят развеиванию. Прочая поверхность бугра была покрыта запекшейся корочкой из той же самой супеси. Эта корочка предохраняла бугор от уничтожения, но все, что под ней было, недоступно как простому глазу, так и нивелиру.

    И все-таки находки пошли! В один и тот же день открылись погребения трех совершенно разных обрядов. На восточной окраине обнаружились трупосожжения, на западной — сидячее погребение и на южной — скелет, лежащий на спине с горшком в изголовье. Вскоре количество найденных погребений умножилось и к ним добавились одно погребение в подбое и одно — с конем. Кроме того, мы наткнулись на погребения казахов XIX века, незаметные потому, что наземные части могил были уничтожены во время строительства триангуляционного пункта. Первое из них повергло нас в недоумение, но затем мы разобрались и снова присыпали землей раскопанные скелеты. Что же касается древних погребений, то они дали повод для многих размышлений и выводов{1}. Но прежде чем говорить о результатах раскопок, расскажем о других буграх дельты, исследованных нами в 1962 г., для того чтобы картина была более полной.


    Казенный бугор. С вершины бугра Степана Разина открывалась великолепная перспектива. На юге расстилалась гладкая равнина, плавно уходившая под воду Каспийского моря; на востоке стояла стена камыша, колеблемая по вечерам легким ветром; на западе, за речкой Подразинской, были настоящие джунгли — прибежище цапель и диких кабанов; на севере высились другие бэровские бугры, и они-то привлекли мое внимание.

    Было бы странно, если бы только один бугор служил кладбищем. «Нет ли погребений на других буграх?» — думал я, и, взяв в спутники Гелю, отправился на хозяйской лодке вверх по реке.

    В первый маршрут мы двинулись, не отдав себе отчета в трудностях пути. Просто в голову не приходило, какое сильное течение может быть в тихих протоках дельты! Мы ехали, как древние хазары, орудуя рулевым веслом и шестом. Этот способ передвижения безотказен. Мы действительно добрались до намеченной цели — Казенного бугра, но только за 8 часов непрерывного движения. Все это время мы не могли нигде выйти на берег отдохнуть, потому что по берегам стояли густые стены камыша, пробиться через которые мог бы только дикий кабан. Речка извивалась в зеленом коридоре, и было очевидно, что это тихое место всегда было естественной крепостью, более надежной, чем Кавказские горы. Любая конница, попытавшаяся проникнуть в Хазарию, не смогла бы быстро форсировать широкие протоки, окруженные зарослями. Она лишилась бы своего главного преимущества — маневренности, тогда как местные жители, умеющие ездить на лодках и ориентироваться в лабиринте протоков, были всегда практически неуловимы, а сами могли наносить любые неожиданные удары утомленным бесплодными передвижениями врагам.

    Но, может быть, зимой было иначе? Вряд ли! Лед на быстрых речках тонок и только в очень холодные зимы может выдержать коня и латника. А в хазарское время зимы были мягкие и снежные. Затем, провалиться зимой под лед, даже на мелком месте, означало быть тут же выведенным из строя, потому что на ветру всадник сразу бы обмерз. Ему следовало, прежде чем продолжать движение, развести костер и обсушиться, а за это время преследуемый противник всегда сумел бы оторваться и скрыться. В Средние века ни у одного народа не было армии, способной завоевать Хазарию, и во время движения лодки стало ясно, почему Святослав, стоявший во главе победоносной дружины, ограничился разгромом легкодоступного Итиля и оставил без внимания сердце побежденной, но непокоренной страны. Он поберег свое войско и был прав. Сильные в своей стране хазары не могли тягаться с русскими воинами на твердой земле степей. Достаточно было сокрушить наемников хазарского царя, и опасность с востока для Руси исчезла, а то, что в камышах оставались свободные хазары, не имело для Киевского княжества никакого значения. Пусть там и сидят!

    Но вот миновала последняя излучина, и справа от лодки открылась луговина, посреди которой на ярко-синем фоне неба высились два продолговатых бэровских бугра. Между ними приютился казахский поселок, казавшийся пустым, потому что жители попрятались в дома от зноя.

    Но мы не чувствовали в тот момент ни жары, ни усталости. Перегоняя друг друга, мы взбежали на бугор и принялись за поиски. Наметанным глазом мы быстро различали крохотные фрагменты керамики среди колючих кустов и выгоревшей травы. Вскоре на гребне бугра мы отыскали погребение по хазарскому обряду. К сожалению, оно было в очень дурном состоянии, так как казахи гоняли через бугор стада овец. Однако не это было в данном случае важно. Второе хазарское кладбище было отыскано, и любопытно, что оно находилось, как и первое, там, где в XX веке живут люди. Очевидно, современные и древние поселения располагались на одних и тех же удобных, сухих местах.

    Долго задерживаться на Казенном бугре в тот день мы не могли. После первого подъема начала сказываться усталость от дороги, да и опасность теплового шока была чересчур реальна. Зачистив и зарисовав погребение, вернее, его жалкие остатки, мы сбежали вниз и бросились в прохладную воду.

    Вечерело, жара стала медленно спадать, и мы поспешили назад, чтобы успеть добраться домой до заката, потому что иначе мы подверглись бы еще большей опасности. Комары, прячущиеся днем в зарослях, могут закусать до полусмерти путника, плывущего по реке ночью. А мы не рассчитывали, что поездка затянется, и не захватили ни диметилфталата, ни накомарников, так же как в свое время и воины Святослава. По течению двигаться было легче, и маршрут закончился благополучно. Однако для продолжения работ в этом направлении я тут же договорился с нашим хозяином о подвесном моторе, чтобы Геля, которому я поручил разведку на окрестных буграх, тратил силы только на разведку, а не на упражнение в управлении лодкой с помощью шеста.


    Путешествие на запад дельты. Удача первого маршрута дала повод к тому, чтобы попытаться обследовать дельту целиком и составить карту распространения хазарских могильников. Разумеется, разведку надо было провести на высоком уровне, т. е. обеспечить быстроту передвижения, достать опытного проводника, чтобы не заблудиться в протоках и иметь место для ночного отдыха. Последнее было особенно важно, ибо при разведке основное — это повышенное внимание к различным мелочам. Усталый наблюдатель волей-неволей будет пропускать детали ландшафта, и результаты работы сведутся на нет.

    Короче говоря, был нужен наш старый знакомый Михаил Александрович Шуварин с моторной лодкой и один толковый, старательный помощник. Последним выразил желание стать молодой историк, работавший в Ленинградском университете, Е. П. Сидоренко. Он был молод, здоров, тренирован и трудностей не боялся. Я взял его для участия в разведке 1962 года.

    Были намечены три маршрута: в западную дельту, в восточную дельту и в южную часть центральной дельты. Учитывая, что каждый маршрут потребует полной отдачи сил, работа планировалась с перерывами, которые можно было провести в более спокойной обстановке на раскопках бугра Степана Разина, тем более что и этот объект не следовало выпускать из виду. План работ был, пожалуй, чрезмерно напряженным, но сулил успех и потому был принят к исполнению.

    23 июля 1962 г., когда основной отряд проводил доследование бугра Степана Разина, я выехал на моторной лодке в маршрут по западной части дельты Волги. Нашей задачей было выяснение, где еще располагаются хазарские памятники и какие народы, кроме хазар, оставили следы своего пребывания в дельте Волги. Мелькнули вдали и скрылись за спиной купола Астраханского кремля. Нас подхватило и повлекло быстрое течение Большой Волги. Кругом расстилалась широкая аллювиальная равнина, гладкая, как поверхность тихого моря. Выходить на берег не имело смысла, потому что если в древности здесь и жили люди, то трансгрессия Каспия погребла их останки под донными отложениями. Поэтому, добравшись до села Икряного, мы свернули в проток Хурдун, вытекающий из Большой Волги на запад и снова впадающий в нее на 30 км ниже.

    Ландшафт резко изменился. Хурдун извивался между продолговатыми бэровскими буграми, покрытыми выжженной травой. Но самое тщательное обследование показало, что в Средние века эта местность была необитаема. На одном бугре мы нашли два крохотных фрагмента гузской керамики, на других — много обломков человеческих костей. Да, тут воевали, но не жили и не хоронили дорогих покойников. Чем дальше углублялись мы к западу, тем более Хурдун становился похож не на дельтовый проток, а на обыкновенную степную речку. Ландшафт вокруг нас примыкал к «области подстепных ильменей» и, собственно говоря, явился ее продолжением. Наконец, наш Хурдун растекся в широкое, мелкое озеро, густо заросшее водорослями. Дальше стало ехать трудно и незачем, и мы вернулись обратно, на берег самого большого, судоходного протока Волги — Бахтемира.

    Отражения ив, наклонившихся над берегом, плавно качались в струях мощной реки, пронизанной лучами восходящего солнца. Ивы стояли, как шеренга солдат, охраняющая берег от размыва, а за ними тянулась равнина, поросшая камышом вдвое выше человеческого роста. Над ровной гладью колеблющегося камыша виднелись круглые абрисы бэровских бугров. В этом месте абсолютная отметка долины минус 25,6 м, а бугра, стоявшего напротив нас, минус 9,9 м. В эпоху поднятия уровня Каспия этот бугор был островом.

    Пока мы любовались пейзажем, заботливый М. А. Шуварин успел расспросить прохожего, и тот рассказал, что этот бугор называется «Чертово городище», потому что на нем валяются осколки кирпичей и костей. Сообщение заслуживало проверки, и мы, напившись чаю, чтобы выдержать день под солнцем, двинулись на запад по тропинкам, ведущим через камыш к бугру, находившемуся на расстоянии около 5 км от берега Бахтемира.


    «Чертово городище». Бугор, к которому мы подошли, действительно был необычен. Это было видно еще со стороны. Обычные бугры имеют совершенно гладкие бока, более или менее оплывшие, а этот был изрыт водой, оставившей на его теле сухие русла глубиной до 2 м. Откуда могли взяться ручьи, было ясно: это остатки дождевых потоков, но ведь на других буграх их не было. Да и не могло быть, потому что дождевая вода сразу впитывается мягкой супесью, из которой сложены бэровские бугры, и ручейков не образует. Если же ручеек появился, значит, вода накапливалась где-то наверху и потом стекала вниз.

    Как только мы поднялись и осмотрелись, все сделалось ясно. На широкой вершине бугра были отчетливо видны следы земляных полов из плотно убитой глины. Русла ручьев начинались непосредственно от них. Некогда здесь стояли дома. Тогда вода стекала с крыш на мягкую супесь поверхности бугра и не производила разрушения. Гибель зданий повлекла за собой образование луж на тех местах, где люди утоптали землю, а из луж вытекли ручьи, деформировавшие склоны бугра. Заметив это, я сделал вывод, что в дальнейшем будет легко издали отличать бугры, на которых в древности располагались поселки, от бугров незаселенных. Этот способ обещал стать крайне полезным при наблюдениях с лодки. Бок бугра мог рассматриваться как вывеска с приглашением археологу либо начать поиски, либо не тратить зря силы и плыть дальше. В самом деле, впоследствии это наблюдение подтвердилось и сэкономило нам много времени и сил.

    На этом бугре недостатка в находках не было. Четырехугольные пятна полов усеяны черепками, маленькими кусочками перержавевшего железа, угольками и костями убитых людей. Керамика точно датирует городище — XIV век. На ней голубая полива с темно-синим узором, точь-в-точь как на развалинах великого города Сарая. Покопавшись, мы нашли две монеты: серебряную — дирхем хана Джанибека (1340–1357) и медную, со стершейся надписью, которую потом в Эрмитаже определили как пул шестидесятых годов XIV века. Не могло возникнуть никакого сомнения, что это была татарская крепость. И как искусно ее укрепили! Бока бугра на западе и севере были срезаны, образуя отвес высотой 11 м. Стены по краям обрыва были построены из татарского кирпича (22x30x4), розового, трещиноватого, прекрасно обожженного. Кирпич приготовлялся вручную, и на фрагментах его поверхностей видны следы пальцев рабочих, заглаживавших глину перед обжигом. Сейчас стен уже нет. Они растасканы местным населением для построек, и сохранились только обломки да случайно забытый один целый кирпич, который мы подобрали, чтобы увезти в Эрмитаж. А ведь еще в XVII веке это городище было заметно и даже отмечено в «Книге Большому Чертежу» в объяснительной записке к карте русских земель, составленной при Борисе Годунове{2}. Грустно, когда гибнут города, но для этого всегда бывают исторические причины. А вот когда уничтожают памятники прошлого, это еще обиднее. Ведь они никому не мешают!

    Выкопав несколько шурфов, мы убедились, что культурный слой на городище достигает всего 4 см. Это значит, что жизнь поселения была недолгой. Хазарских остатков не было вовсе, значит, крепость построили сами золотоордынские татары на пустом месте, и тут возникает вопрос: зачем? Ведь, как уже было сказано, бугор «Чертово городище» в XIV веке был островом, и глубины вокруг него достигали 6 м. Добраться сюда можно было только на лодке, а в ветреную погоду — не без риска. Так кому же хотелось или, может быть, было нужно тут жить? Эта загадка неразрешима без географии.

    В первом тысячелетии большая часть волжской воды протекала через Ахтубу, а западная часть современной дельты была сухой степью. Когда же в XIII веке вода в Волге поднялась, она стала интенсивно подмывать правый берег и, наконец, прорыла свое современное русло. Тогда же Ахтубу занесло песком, восточные протоки обмелели и перестали быть водными путями, важными для торговли{3}. Корабли из русской земли двинулись в Персию по западному протоку — Бахтемиру, а навстречу им поплыли корабли персидских купцов. Торговля обогащала ханов Золотой Орды, но не кочевников соседней степи, примыкавшей к Волге с запада. Чтобы охранять торговый путь, давать купцам безопасный приют, наблюдать за порядком на широкой реке и поддерживать на ее берегах власть золотоордынского хана, была сооружена крепость на острове. Пока бугор омывали волны моря, крепость была неприступна.


    Как проходит мирская слава. Стоял в Золотой Орде престол хана Джанибека, и спокойно было в дельте Волги. Закачался престол под рукой Мамая, зашатался под пятой Тохтамыша и свалился под ноги Тимура. В апреле 1395 г. в кровавой сече на берегу Терека ветераны Тимура опрокинули ополчение, собранное Тохтамышем, и вторглись в южнорусские степи, где уже не встретили сопротивления. Тохтамыш бежал в Булгар, покинув свою страну на разграбление победителю. Василий Дмитриевич Московский, собрав войско, преградил переправы через Оку и оберег землю русскую. Дагестанские князья Кули и Таус укрылись в горных замках, но замки были взяты и князья убиты. Зимою 1395 г. Тимур подошел к Волге и осадил город Хаджи-Тархан (ныне район Астрахани на правом берегу Волги). Город сдался, но это его не спасло; он был отдан на разграбление и сожжен. Та же судьба постигла столицу Золотой Орды — Сарай Берке-хана. Следы пожарища вскрыты раскопками{4}.


    Зима 1395 г. была исключительно сурова. Много скота в степях померзло, и цены на мясо возросли. А если так, значит, и море вокруг крепости «Чертово городище» замерзло, а воины Тимура, возвращаясь домой через Дербентский проход, т. е. по берегу Каспийского моря, не могли пройти мимо низовий Волги. Что было дальше — легко вообразить, и если даже что-нибудь случайное окажется неточным, то вся картина восстанавливается как неумолимая закономерность.

    Декабрь кончается. Снег скрипит под копытами коней, степной ветер сечет лица воинов. Они победили и идут домой, но они устали, голодны, замерзли, а впереди длинная дорога по пустыням, и пищу приходится покупать у купцов-маркитантов по 250 кебекских динаров за барана. Да тут никакой добычи на прокорм не хватит!{5}

    Чу, впереди поселение, дома, пища, женщины. Посреди ледяного поля стоит небольшая крепость. Ее так легко взять… да и надо взять, ведь там засел противник. Конечно, этот противник не опасен, и если пройти мимо, то можно никогда в жизни о нем не вспомнить. Но в крепости добыча, возможность накормить воинов, достать фураж для коней, а взять эту крепость проще простого. Так мог, так должен был думать командир чагатайского отряда в 1395 году. Если же он все-таки думал о своих женах в садах Бухары или вспоминал суру из Корана, то ему эти мысли не могли не подсказать его тавачии, сотники и даже ординарец, перед тем перекинувшийся словом с простыми всадниками. В тимуровской армии была жесткая дисциплина, заключавшаяся в том, что воины слушались эмира, а эмир прислушивался к воинам.

    Можно думать, что приступ был коротким и пожар довершил остальное. Все обломки железных орудий или оружия были оплавлены в большом огне. Не было ни одного погребения, но обломки человеческих костей валялись всюду. Развалины стен и домов лежали на бугре долго, но жителей среди них не было. Город превратился в городище за несколько часов…

    Когда мы закончили описание, жара уже спадала. Прежде чем покинуть это место, мне захотелось обойти бугор по подножию, чтобы рассмотреть его снизу. На западной стороне, неподалеку от искусственного обреза, я заметил куст тамариска. Было странно, что этот куст прибрежных пустынь и береговых валов оказался здесь, окруженный ивами, камышом и зелеными луговинами. Приглядевшись, я понял: тамариск рос на обвале культурного слоя. Видимо, когда море уходило, кусты тамариска росли на намытых волнами песках, но это было давно, и другие растения успели вытеснить их. Этот же куст удержался, потому что он вырос не на естественной, а на исторической почве; он был таким же остатком прошлого, как обломки кирпичей или черепки битой посуды, валявшиеся вокруг него. Черепки показывали то, что может сделать человек; тамариск — как жестоко обходится со своими творениями природа: он здесь одинок, а его родичей задавили камыши да ивы.

    И тут, прощаясь с «Чертовым городищем», я произнес стихи Омара Хайяма в своем, довольно приблизительном, скорее смысловом, переводе:

    Видел птицу я, что села на руины Туса,
    Положила пред собою череп Кай-Коуса,
    И сказал: «Горе, горе! Череп, видишь сам…
    Где знамена? где литавры? где гарем? где храм?»

    Слава мира сего проходит именно так.


    Тушинский бугор. Мы быстро спускались вниз по течению реки Бахтемира. Кругом расстилалась ровная поверхность морского дна, обнажившегося за последние сто лет. Встречались и бугры, но они были пусты. Очевидно, до подъема Каспия люди предпочитали жить у воды, а во время подъема на этих островах вообще нечего было делать.

    Когда река расширилась настолько, что начала постепенно переходить в залив, мы повернули на север, по другому протоку — Старой Волге. Рельеф местности был тот же, но как изменился ландшафт! Огромный камыш рос прямо из воды; в протоках, отходящих к востоку, над поверхностью тихой воды поднимались лотосы; воздух стал густым, насыщенным запахами растений и испарениями воды. Это была совсем другая страна.

    Путешествие показало нам уже немало. Мы установили, что ни на протоках, граничащих со степью, ни в заболоченных низовьях хазарских памятников нет. Теперь мы стремились найти ту землю, которая была для хазар родной настолько, что они погребали в ней своих близких. По аналогии с находками, сделанными раньше, можно было представить себе ее внешний облик. Там должны были быть невысокие бугры, расположенные близко друг от друга, тихие реки с чистой водой без изобилия водорослей, и между ними луга, а не болота. И когда после шести дней мотания по дельте я увидел местность, похожую на ту, которую я ясно себе представил, мы сделали остановку и пошли обследовать Тутинский бугор, возвышавшийся между протоками Тобола и Камызяк. И там мы снова натолкнулись на погребения, ничем не отличавшиеся по характеру захоронения от хазарских могил на бугре Степана Разина. Это означало, что мы нашли западную границу Хазарии.

    Сохранность погребений Тутинского бугра была крайне скверной, не то что в восточной дельте. Скелеты лежали прямо на поверхности, потому что это место ветреное, и супесчаная пыль, которой их присыпали, не залеживалась. Кости были вцементированы в затвердевшую поверхность бугра, и мы стерли ладони до мозолей, расковыривая землю вокруг скелетов и сосудов. Но это было неважно, гораздо существеннее казалось нам то, что подтвердилась исходная точка зрения: расселение народа и ландшафт точно соответствовали друг другу. По этому признаку мы могли очертить границы области, где жили хазары, а потом сделать выводы о том, как менялись физико-географические условия за две тысячи лет. Ради такой перспективы можно было не жалеть ни о стертых руках, ни об изъеденных комарами лицах и ни об усталости, набрякшей во всем теле свинцовой тяжестью.

    От Тутинского бугра мы повернули на север, к Астрахани. Местность приобрела цивилизованный облик: поля были возделаны, протоки обсажены аллеями ив, по асфальтовым дорогам шныряли автобусы. Но бугры по-прежнему привлекали наше внимание, и, наконец, на берегу реки Царев, на бугре Муллин, где помещалось татарское кладбище, мы набрали еще горсточку битой посуды, но не хазарской, а гузской. Итак, хазары жили не в окрестностях Астрахани, а южнее ее. Вот почему попытки найти Итиль на месте Хаджи-Тархана терпели полную неудачу. Там, где сухая степь, хазарских поселков и кладбищ нет.


    Путешествие по центральной дельте. От Тутинского бугра до широкой реки Бузан ландшафт не менялся, а находки встречались почти на каждом бугре. Особенно замечательным оказался бугор Бараний на протоке Болда. Он лежит в километре от берега реки, и там мы собрали коллекцию сосудов и черепков более богатую, чем на бугре Степана Разина. Но наши попытки выйти через дельтовые протоки к морю и обследовать снова те острова, на которых я побывал с А. А. Алексиным в 1960 г., кончились неудачей. Большая часть протоков в устье мелела, и выход в море был закрыт густыми джунглями из кустов и камыша. Это были тупики. Когда же мы все-таки пробрались на простор через банк — проход для кораблей, где фарватер был углублен, — то оказалось, что все острова за три года покрылись такой густой растительностью, что сойти на берег было невозможно. Деревья стояли густой живой изгородью, сквозь которую надо было бы прорубать просеку топором. Разумеется, найти что-либо в такой чаще было невозможно, и мы повернули назад, к бугру Степана Разина.

    Работы на бугре подходили к концу. Удалось выяснить, что под кладбище использовалась только южная часть бугра. Это наблюдение мы проверили неоднократно, и оно везде подтвердилось. Вот еще одна загадка хазарской идеологии: почему они пренебрегали северными склонами? Разрешение этой загадки не далось нам в руки.

    Разведочный отряд добился больших успехов. Геля нашел на Малом Казенном бугре три хазарских погребения неплохой сохранности, на многих других окрестных буграх — остатки разрушенных погребений и собрал большую коллекцию керамики. Теперь стало очевидно, что эта страна в хазарское время была населена очень густо. Ведь большая часть наземных погребений гибнет от безжалостного времени. По инструкции, которую я дал применительно к местным условиям, места находок привязывались нивелиром к топографическим знакам. Подтвердилось наблюдение, сделанное еще в 1960 г.: не было ни одной находки ниже абсолютной отметки минус 18 м. Значит, море в XIII веке похозяйничало в этих местах.

    По возвращении из западного маршрута я присоединился к Геле, и мы вместе набрели на интересное явление — хазарские жилища. Возможно, они встречались нам и раньше, но мы обратили внимание и поняли находку только после посещения «Чертова городища». На одном из бугров (Шикэ) мы наткнулись на пятна от полов жилища, в которых увязли мелкие фрагменты железных орудий и керамики. Последняя дала нам датировку — она была хазарская. Видимо, на некоторых буграх во время трансгрессии Каспия ютились хазары, не хотевшие покинуть родную землю. Вода прибывала медленно, и, очевидно, какие-нибудь старики надеялись, что они доживут свой век и прокормятся на высоких местах, поэтому они и построили хижины на бугре. Позже, во время наших странствований по дельте, мы не раз встречали подобные пятна овальной формы, но края пятен были всегда столь расплывчаты и деформированы, что составить представление о хазарской архитектуре трудно. Ясно лишь, что это были жилища, подобные тем, в которых теперь живут казахи.


    Путешествие на восток дельты. 16 августа 1962 г. мы с Гелей и неизменным Михаилом Александровичем Шувариным выехали на восток. Через протоки, которые стали для нас привычным пейзажем, мы выбрались в Бузан и Сумницу. Эти широкие реки четко разграничивают холмистую область центральной дельты, т. е. Хазарию, и аллювиальную равнину, расстилающуюся на восток. Мы спустились по Сумнице к протокам ее низовий, где течение становится просто бешеным, несмотря на пологий рельеф. Чтобы хоть несколько часов отдохнуть от жужжания комаров и оводов и тяжелых испарений тростниковых джунглей, окаймляющих узкие протоки, мы вышли в Иголкинский банк, где землечерпалка прорыла канал для углубления фарватера.

    Вода в канале неслась как сумасшедшая, но кругом было море по колено (буквально), и мы с Гелей вышли на круглые островки, образованные выкидом землечерпалки. Вдруг… кость, очень древняя и разбитая человеком, затем черепок, окатанный водой! Мы бросились искать и собрали целую коллекцию фрагментов больших сосудов из черной, плохо отмученной глины с вмятинами от пальцев древних мастеров. Кроме этих, нашлись еще черепки сероглинных, тонкостенных сосудов меньших размеров. И те и другие были знакомы нам, так как аналогичные сосуды мы уже встречали в хазарских погребениях. Что означала эта находка?

    Землечерпалка прошла культурный слой хазарского поселения и выкинула черепки VI века со дна морского. Абсолютная отметка дна канала — минус 29,6 м. Так как ветровые нагоны в этой части Каспия достигают 2 м, то во время существования поселения уровень моря должен был быть минимум на 3 м ниже, т. е. море стояло на отметке минус 32,5 м. Такую же цифру мы получили при исследовании Дербентской стены, значит, все наши расчеты подтвердились.

    Итак, наконец-то мы попали на самую древнюю хазарскую землю. Мы стояли по колено в воде, а между нашими ступнями и слоями, содержавшими хазарские памятники, было еще полтора метра донных отложений. Да, Хазария — это в полном смысле русская Атлантида, а область бэровских бугров — только ее северная окраина. Гипотеза претворилась в реальность. Факты, подтвердившие мысль, лежали на моих ладонях.

    Однако возвращаться домой было рано. Надо было очертить Хазарию с северо-востока, так же как мы очертили ее с запада. Мы поднялись по широкой реке Кигач, текущей в низких степных берегах, на которых мы находили только татарскую керамику XIV века. Здесь была сухая трава на склонах, легкий, колючий воздух, так непохожий на густую атмосферу дельты, и у излучины реки мы увидели форпост пустыни — огромные барханы. Здесь не было следов хазарской керамики, но зато снова начали попадаться обломки гузских черепков. Граница Хазарии замкнулась. Мы вышли в Ахтубу и поднялись по ней, насколько позволил ее фарватер. Есть места, где песок намыт настолько, что эту могучую реку можно легко перейти вброд. На левом берегу Ахтубы количество гузских черепков местами очень велико. Очевидно, кочевники пригоняли сюда стада на зимовку, чтобы весной отойти обратно в Рын-пески. Хазарских черепков здесь нет.

    Теперь, очертив границу Хазарии, мы можем и должны дать ответ на вопрос: были ли хазары кочевниками? Территория, на которой есть хазарские памятники, меньше всего пригодна для кочевого скотоводства. Летом пышные луга дают возможность прокормить большие стада, зимой здесь есть укрытия в приречных лесах и возможности подкорма, если запасено сено. Возможно, что хазары весной выгоняли скот на близлежащие пастбища, но даже это предположение — лишь гипотеза, которую невозможно ни доказать, ни обосновать. Рыболовам и садоводам кочевой быт всегда чужд, а жители дельты Волги были именно таковыми. Скорее всего, традиции кочевого быта сохранились у потомков тюркютов, поселившихся в Хазарии, и это дало повод многим исследователям считать хазар кочевым народом.

    Впрочем, оседлость не мешает ни совершать далекие походы, ни завоевывать чужие земли, ни жить за счет побежденных соседей. Все это хазары делали успешно и не вопреки тому, что у них были «села и нивы», как сказал поэт, а благодаря этому. И в те отдаленные времена для войны были нужны деньги, деньги и еще раз деньги, а интенсивное земледелие приносит больше прибавочного продукта, чем экстенсивное кочевое скотоводство.

    Маршруты, которые мы делали уже в 1963 г., позволили уточнить много деталей, но не дали ничего принципиально нового. Историческая география, сказав свое слово, уступила место археологии, науке о памятниках; погребениях и вещах, в них найденных. Первые рассказывают о смерти, вторые — о былой жизни. Для исследователя то и другое одинаково важно.


    Примечания

    1 Подробное описание находок погребений в дельте Волги см.: Хазарские погребения на бугре Степана Разина // Сообщения Государственного Эрмитажа. Т. XXVI. 1965; Соседи хазар // Страны и народы Востока. Т. IV, 1965; New Data of Khazaria // Acta Archaeologica. 2. Budapest, 1966. Ниже будут даваться только суммарные описания обрядов погребения и интерпретация их в историческом аспекте.

    (обратно)

    2 Книга Большому Чертежу. М.-Л., 1950. С. 145. Ср.: Гумилев Л. Н. Хазария и Каспий // Вестник ЛГУ. Вып. 1. 1964. № 6. С. 93.

    (обратно)

    3 Гумилев Л. Н. Хазария и Каспий // Вестник ЛГУ 1964. № 6.

    (обратно)

    4 Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орла и ее падение. М.-Л., 1950. С. 372.

    (обратно)

    5 Там же.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 7
    Могилы и размышления

    О жизни и о смерти. Люди, принадлежащие к разным народам, разнятся между собою не столько по образу жизни, сколько по отношению к смерти. На первый взгляд — это парадокс. Принято считать, что смерть равняет все и всех. Но так ли это? Подумаем и разберемся.

    В жизни человек минувших эпох хотел иметь пищу и женщину, кров над головой и детей — продолжателей его рода, своеобразное ощущение бессмертия. Чтобы осуществить эти скромные чаяния, ему были нужны орудия и оружие, предпочтительно наилучшие из тех, какие в его время на тогдашнем уровне техники существовали. Если он их и не изобрел сам, то воспроизводил все, что видел у соседей, а если и это оказывалось сложно, то выменивал или отнимал нужную вещь. Этим объясняется, что ареалы распространения тех или иных типов орудий (ножей, керамики и т. п.) всегда шире ареалов распространения племен. Археологическая культура и этническое единство совпадают редко.

    Зато обряд погребения мертвых почти всегда имеет особенности, отличающие его от всех других обрядов. Похороны близкого, дорогого человека — дело настолько интимное, что подражание чужеземцам казалось примитивному сознанию неуместным. Хотя теоретически количество способов похоронить покойников очень невелико (ну, можно труп закопать, положить на землю или на дерево, сжечь, бросить в воду; больше, пожалуй, ничего не придумаешь), но детали в каждом случае разнятся настолько, что определить, кто погребен в той или этой могиле, по большей части возможно. Изменение обряда погребения бывает лишь при смене религии, но это явление редкое и связанное с коренной ломкой этнического бытия и сознания. Племя, сменившее веру отцов, по сути дела, иное племя.

    Могильник на бугре Степана Разина оказался археологическим музеем. Там были остатки древних сарматских погребений и сарматской керамики. Сарматские могилы были нарушены могилами хазарского времени, и тут выявилось неожиданное многообразие. Обычно разные типы погребений на одном кладбище показывают смену эпох и народов, но здесь пять типов относятся к одному времени. Они сосуществовали! Могилы воинов тюркютского хана и могилы хазарских женщин и детей расположены на тесном кладбище вперемешку, в одном слое, но с четкими интервалами между могилами — не менее 1,5 м. Очевидно, когда здесь хоронили, могилы имели внешние признаки, которые стерли время, дожди и ветры.

    Первыми нам попались погребения самих тюркютов, потом их союзников — теле, силами которых тюркюты «геройствовали в пустынях севера»{1}. Затем открылся старичок печенег, и под конец раскопок 1961 г. мы нашли барсила. Больше нигде такого разнообразия не встречалось, зато хазарские погребения были разбросаны по всей дельте. Поэтому описание хазарских могил мы дадим в конце главы. Как видно, степняки-кочевники и хазары умирали и жили в близости и согласии, вместе ходили громить персов и вместе отражали натиск арабов. Хазар, барсил, тюркютов, телесцев связывала не общность быта, нравов, культуры или языка, а общность исторической судьбы. Они были различны, но они были друзьями. И с этой точки зрения понятно, почему лишенная престола и гонимая на родине западная ветвь династии Ашина нашла убежище в Хазарии и правила там до начала IX века, когда власть от тюркских ханов перешла в руки еврейских царей.

    Вот первое, что рассказали о былой жизни могилы, будучи нанесены на план. Посмотрим, что смогут добавить они, взятые по отдельности.


    Тюркюты. Покойников сжигали, а пепел прикрывали землей{2}. На Алтае, где грунт очень тверд, они закидывали прах мертвецов камнями из соседних древних могил. Благодаря этому удалось установить, что площадки, куда складывали пепел, были четырехугольными{3}. Вот такие же площадки были встречены нами на бугре Степана Разина, с той лишь разницей, что прах был засыпан супесью, спекшейся в корочку, прикрывавшую остатки обожженных костей и обломки железных ножей{4}.

    Трупосожжение — обычай воинственных народов. Потомки завоевателей Индии — ариев — индусы сжигали покойников и бросали пепел в воду. Но так как сжечь человеческое тело нелегко, то с течением времени стали бросать в реку на съедение крокодилам полуобожженные трупы. Норманны клали умершего на ладью, поджигали и отталкивали от берега. В море плыл факел, погружавшийся потом в бездну. Сжигали трупы и римляне, причем со свойственной им точностью они дали объяснение возникновения обычая: «Сожжение трупа не было у римлян древним установлением; умерших хоронили в земле, а сожжение было установлено, когда ведя войну в далеких краях, узнали, что трупы вырывают из земли»{5}. Надо полагать, что тюркюты, такие же воины, какими были древние индусы, римляне и норманны, также боялись, что враг осквернит или оскорбит прах их богатыря, при жизни наводившего на него ужас. Судьба трупа в то время интересовала не только родных и друзей, но и врагов. Все степные и сибирские народы верили в загробную жизнь. Тело казалось им своего рода одеждой, которую можно при случае сменить, но жалко, потому что она красивая, удобная и привычная. Поэтому в тюркских надгробных надписях часто упоминается слово «отделился» от стад, жен, друзей. Иногда его подменяет слово «не насладился» тем же самым. Но все-таки покойник продолжал говорить от своего лица. Иначе говоря, памятник для тюркютов по значению и смыслу был противоположен надгробию нашего времени: ведь у нас родные и друзья обращаются к покойнику, а у тех было наоборот.

    Вера в посмертное существование была настолько сильна и отчетлива, что в 649 г. Ашина Шоно (Волк), один из самых видных кавалерийских генералов империи Тан, на похоронах императора Ли Шиминя, бывшего его личным другом, хотел заколоться, чтобы не разлучаться с любимым вождем. Китайские вельможи, скептики и киники, не допустили самоубийства{6}.

    Такое отношение к смерти влекло за собою жестокий обычай человеческих жертвоприношений. На похоронах Истеми-хана в 576 г. было убито четыре военнопленных, чтобы сопровождать хана в посмертном существовании{7}. Археологической проверке это свидетельство не поддается, потому что огонь не оставляет после себя ничего, но аналогичный обычай был у телесских племен, близких по языку и быту к тюркютам, а их погребения тоже найдены в нашем могильнике.


    Телесцы, не менее храбрые и неукротимые, чем тюркюты, были не войнолюбивы, а вольнолюбивы. Их идеалом была не победа над врагом, хота они одержали их немало, а пастьба скота на приволье степей, песни и сказки у очага в юрте, и поэтому они проявляли огромный интерес к любой чужой культуре, кроме китайской. Их обряд погребения был иным, тоже не похожим ни на какой другой. «Мертвых относят в выкопанную могилу, ставят труп посередине, с натянутым луком, опоясанный мечом, с копьем под мышкою, как будто живой; но могилу не засыпают»{8}. Подобных могил до сих пор в Центральной Азии не найдено, и немудрено, потому что труп растаскивали птицы и волки. Но на бугре Степана Разина могильная яма в легкой супеси заплывала быстро, и нам удалось обнаружить четыре телесских погребения.

    Телесца не узнать очень трудно. Вертикальное положение, приданное трупу, сохранялось недолго. Тело сгнивало, а кости падали на дно неглубокой могильной ямы. Самое досадное для археолога, что при этом обряде в первую очередь портился череп, наиболее открытый дождю и ветру. Сохранялись тазовые кости, по которым можно установить, что похоронены были мужчины.

    Едва мы решили загадку перепутанных костяков на западном конце бугра, как были поражены находкой ценной, но малоприятной. Рядом с остатками телесца лежал скелет женщины, у которой шейные позвонки были смещены. Бедняжке свернули шею. Такая же девица была найдена на восточной половине кладбища. Обе были без вещей, может быть, их отправили на тот свет сопровождать повелителя нагими. А вот лошадиных костей не оказалось. Видимо, в походе лошадь ценилась дороже пленницы. Ведь телесцы были не на родине, а на войне.

    Еще интереснее оказалось третье погребение в могиле глубиной 0,75 м, где были перемешаны кости зрелого мужчины с костями коня. Скелета девушки рядом не оказалось, хотя это было не исключено. Возможно, что он был сдан современными предприимчивыми аборигенами в утиль. В этом погребении наибольшую сложность представляло то, что наряду с телесским обрядом были видны следы огня: много золы и кости слегка обожжены. По-видимому, этот воин был особо любим своим командиром, и они почтили его огненным очищением, в котором отказывали простым ополченцам из союзных племен. Западные тюркюты умели ценить доблесть и верность своих иноплеменных соратников. Поэтому их династия так долго продержалась на престоле, сначала в Семиречье, а потом на Волге. И в самом деле, система объединения орды, т. е. войска, составленного из богатырей, и родо-племенных союзов, где было не меньше храбрых воинов, нуждавшихся только в организации, была выгодна для обеих сторон. Эта система, носившая название «эль»{9}, позволяла кочевникам долго отбивать нападения цивилизованных соседей с юга и востока, ибо, как известно, цивилизация не всегда связана с миролюбием и справедливостью. А кочевники имели право жить в родной степи, не подчиняясь захватчикам.


    Печенег был почти дома, и потому определить, что найденный нами скелет старика с конем не может быть никем иным, оказалось несложным{10}. Впрочем, сказать «с конем» — значит допустить преувеличение. Большая часть старого, пятнадцатилетнего коня была, видимо, съедена на поминках, а в могилу положены только голова с уздечкой да четыре ноги. Это было тоже «сопровождение», но оно кажется более приемлемым, нежели убийство пленных девушек. Пусть лучше в могилу кладут вещи, как, например, этому печенегу положили седло с круглыми стременами. Сразу стало ясно, что он носил мягкую обувь вроде ичигов, потому что, когда у всадника есть сапоги на твердой подошве, он предпочитает стремена с прямой подставкой. И седло и стремя подсказывают своими формами, что этот печенег попал на Волгу с востока, из Рын-песков, еще задолго до того, как его потомки пробрались к берегам Днепра и убили там князя Святослава в 972 году. С тех пор у нас держится дурное отношение к печенегам, хотя за тысячу лет можно и пересмотреть проблему. Правда, печенегов не хвалят, кроме русских, еще и греческие хронисты, и весьма скептически о них отзываются арабские и персидские географы, потому что от печенегов всем этим народам досталось изрядно. Но так ли уж они правы? Мне невольно вспомнилось стихотворение Саади, которое я тут же перевел.

    Когда-то я в книге какой-то читал,
    Что некто во сне сатану увидал.
    Тот был кипариса стройнее на вид,
    И свет исходил от прекрасных ланит.
    Сказал человек: «О отец суеты!
    Пожалуй, красивее ангелов ты,
    А в банях украдкой рисуют тебя,
    Противно и гадко рисуют тебя».
    Тут див, испустивши рыданье и вздох,
    Ответил: «Ты видишь, не так уж я плох.
    Во мне безобразного нет ничего,
    Но кисти в руках у врага моего».

    Подумать только, сколько исторического хлама несем мы в своем сознании, даже не подозревая об этом. Мы мыслим привычными категориями симпатий и антипатий, совсем забыв о том, как и почему они возникли, даже не думая о том, насколько они справедливы. К примеру сказать: печенегов победил еще Ярослав Мудрый, и зла они наделали Руси куда меньше, чем половцы или ногайские татары. И вряд ли они были действительно более дикими, чем прочие кочевые племена степи или охотники верховий Волги — угры и финны?! Расцвет культуры печенегов падает на период первых веков нашей эры, когда они населяли восточный и центральный Казахстан. В то время к их державе, Кангюю, соседи относились с уважением и опасением. Засуха в III веке подорвала их могущество. Только в VIII веке они обрели свободу и отстояли себя от тюргешей и уйгуров, но были вытеснены в бесплодные приаральские степи. Жилось им там неважно. Соседние племена хватали печенежских детей и продавали их в рабство. Затем половцы и гузы надавили на остатки печенежского народа и вытеснили их на запад. Печенеги держались до последней возможности, пока Алексей Комнин при Лебурне в 1091 г. не нанес им жестокого поражения, подорвавшего силы народа. Тем не менее они попытались еще раз найти место под солнцем для своих детей и стад, но снова были разбиты Иоанном Комнином в 1122 году. После этого уцелевшие от побоища поселились в низовьях Дуная и слились с болгарами. Их потомками считают племя гагаузов, забывших тюркский язык только в начале XX века.

    Невольно думается, что печенегам справедливее посочувствовать, а не ненавидеть их. И сколько еще есть в истории Средних веков вопросов, которые мы должны пересмотреть и продумать заново, потому что новый накопленный материал уже не лезет в рамки старых, дореволюционных концепций.


    Барсилы — одно из праболгарских племен — жили по соседству с хазарами{11}. В V веке они враждовали, потом, к X веку, слились с хазарами и растворились в них. Однако в VII веке, когда перевес хазар уже отчетливо выявился, барсилы еще сохраняли этнические черты, отличавшие их от хазар, — в частности, обряд погребения: барсилы хоронили своих покойников в могилах с подбоем{12}.

    На восточной половине бугра мы наткнулись на подбой, сделанный в боку высокой кочки и заполненный мелкой рыхлой землей, что образуется только при медленном осыпании стенок и кровли могильной ямы. Когда землю вычистили, то перед нами предстал скелет воина, в головах которого лежал крестец барана — обычная жертва, пища для отправившегося в потусторонний мир. Коня при покойнике не было, но были железная узда, седло-подушка, обшитое костяными пластинками, круглое стремя, как у печенега, и на поясе железный нож с деревянной ручкой. Весь инвентарь показывал, что и этот человек умер в VII–VIII веках, но в отличие от всех прочих погребений он лежал головой к востоку, а не к западу или северу. Словом, это был человек совсем иных представлений о мире и о смерти, хотя, к сожалению, больше ничего о его культуре сказать нельзя.

    Но самое интересное было то, что с правой стороны скелета лежала сабля в деревянных ножнах. Лезвие ее было изогнуто, хотя очень незначительно, но зато была отогнута и рукоять сабли{13}, а ничего более важного представить себе нельзя: сабля свидетельствовала о военной реформе VI века.


    Сабля. В доисторические времена, когда отдельные небольшие племена оспаривали друг у друга владение охотничьими угодьями, возникла нужда в оружии. Первоначально в основу техники убийства себе подобных были положены три принципа: оружие метательное — камень, которого мы в этом разделе касаться не будем; колющее — копье и ударное — палица. С течением времени они совершенствовались: облегченное копье превратилось в дротик и стрелу, утяжеленное — в пику; палица с добавлением обработанного камня на конце стала топором, а после изобретения плавких металлов — длинным мечом. Дистанция огромного размера, но принципы были неизменны. Таким оружием воевал весь античный мир.

    Конечно, некоторые усовершенствования были введены при освоении закалки железа. Можно было делать меч с острым концом и пользоваться им одновременно как колющим и рубящим оружием. Таков глаудиус римских легионеров. Можно было насаживать топор на пику — получалась алебарда, которой мастерски владели китайские пехотинцы. Но все это были детали и усовершенствования принципов, казавшихся неизменными. Меч — на первый взгляд, более совершенное оружие, чем копье, но он имеет принципиальный недостаток. Коротким мечом трудно достать уклоняющегося противника, а длинный двуручный меч тяжел и при продолжительном бое утомляет руку меченосца, в то время как копьем можно действовать долго. Древние воины достигали в этом искусстве таких вершин, что на полном скаку ловили концом копья кольцо, которое инструктор держал в пальцах. Разумеется, для этого была нужна долгая выучка и постоянная тренировка.

    Но я уже слышу возражение: «А где же принцип резания, т. е. ножа, без которого ни один человек в наше время не может и часу прожить? Как же обходились без него древние люди?» Да, резали и тогда, но техника камня не позволяла доводить режущие предметы до той степени совершенства, которая необходима во время боя. Каменным ножом можно было перерезать горло связанному врагу или, как ацтекские жрецы, вынуть из груди пленного сердце, но не больше. Бронзовые кинжалы употреблялись как колющее оружие ближнего действия и никак не могли соперничать с копьями или мечами.

    Но вот в VI веке или около того алтайские кузнецы, получавшие кричным способом великолепное железо, придумали чуть-чуть искривить меч и отогнуть его рукоять назад. Тогда это лезвие при оттяжке стало не только рубить, но и резать. Эффективность оружия увеличилась во много раз. Сабля (это она и есть) не проламывала головы и не крушила кости; она их разрезала, причем не требовалось большого веса клинка, а только уменье при ударе потянуть оружие на себя. В те времена железные панцири были редкостью и больше всего употреблялись кафтаны с нашитыми на них пластинами и бляхами. Найти место для удара было легко, и всадники, вооруженные саблями, оказались решающей силой в рукопашной схватке. Недаром «Повесть временных лет» приводит пример, что поляне платили хазарам дань мечами, а хазары были вооружены саблями. Летописец ретроспективно предсказывает, что обоюдоострый меч в конце концов одолеет саблю с одним острием; но, конечно, как мы уже видели, для поражения хазар русскими было много веских причин и другого характера.

    Для того чтобы оценить значение нового оружия, обратимся к тексту, написанному в X веке, но описывающему битву VI века на основании источников, до нас не дошедших. Это сочинение Абуль Касима Фирдоуси «Шах-намэ», где поэтическая форма отнюдь не мешала описаниям батальных сцен. Конечно, в этом произведении есть, и не может не быть, много моментов, привнесенных личными качествами автора (лиричность) или требованиями вкуса эпохи (дидактика), или его политическими установками (патриотизм), но мы выберем отрывок, где эти особенности будут неощутимы, а сравнительная ценность видов вооружения очевидна. Дальнейшему изложению необходимо предпослать несколько пояснений.

    В 590 г. персидский полководец Бахрам Чубин, незадолго перед тем одержавший победу над тюркютами при Герат{14}, попал в немилость. Опасаясь казни, он поднял восстание и, захватив власть, короновался шахом Ирана. Законный наследник престола, царевич Хосрой, бежал в Византию и там получил военную помощь, с которой двинулся добывать трон своих предков. Решающая битва византийских интервентов, поддержанных армянами и персидскими эмигрантами-роялистами, с профессиональной армией Бахрама и примкнувшими к нему тюрками произошла у Балярата, одной из речек, впадающих в озеро Урмия, в августе 591 года{15}. Для нас интересен только первый эпизод битвы — поединок богатыря Гота-хазара (приравненного по боеспособности к тысяче обычных воинов) и Бахрама, научившегося у тюркютов обращению с новым оружием — саблей.

    Лишь подняло солнце чело над горой,
    Над толпами поднялся шум боевой.
    Как неба вращенье — движенье полков,
    И солнце затмилось от блеска клинков.

    Дальше идет длинное описание диспозиций обеих армий с указанием имен полководцев — командиров подразделений и много внимания уделяется чувствам молодого царевича Хосроя, вынужденного истреблять свою персидскую армию при помощи своих заклятых врагов — греческих наемных войск. Затем начинается описание первой атаки византийцев.

    Когда ж барабаны забили вокруг
    И войнолюбивые двинулись вдруг,
    Ты скажешь: земля поднялася грядой,
    Налитая к небу жестокой враждой.
    Тут землю основой[1] увидел Хосрой,
    Утком — наступающих воинов строй,
    Наполнилось мыслями сердце его,
    И чащею сделался мир для него.
    Вдруг вырвался гот[2] из воинственных толп,
    Весь в черном железе, похожий на столп,
    И крикнул Хосрою: «Врагов осмотри!
    Где раб, пред которым бежали цари.
    Его указать мне — вот дело твое.
    А дело для сердца мужского — копье!»
    Припомнивши битвы минувшие, шах
    Стоял молчаливо, с тоскою в очах,
    А после ответил: «Что ж, выйди вперед,
    Он в поле заметит тебя и найдет.
    Попробуй тогда от него не бежать,
    Чтоб губы потом от стыда не жевать.
    Тут гот от Хосроя вернулся назад,
    Схвативши копье и сражению рад.
    Как слон опьяненный, он шел, разъярен,
    Иль будто был ветру товарищем он.
    Елян Сина[3] крикнул Бахраму: «Гляди!
    Там див пред румийцами встал впереди.
    Как слон он, железная пика в руках,
    И спрятан аркан далеко в тороках»[4].
    В руках у Бахрама взметнулся клинок
    Свистящий, как в свежей листве ветерок.
    Шах[5] на ноги, это увидя, вскочил,
    На гота заплаканный взор устремил.
    Лишь только рванулся румиец на бой,
    Сжал пятками землю сухую Хосрой.
    Не сделала пика Бахраму вреда,
    Щитом отразил он удар без труда,
    Ударил ответно клинком боевым,
    И гот — пополам развалился пред ним.

    Гот погиб из-за неосведомленности в новинках военной техники. Он ожидал встретить врага с мечом, а не с саблей. Тогда бы панцирь предохранил его, он получил бы легкую рану и возможность второго удара, который при сближении стал бы для Бахрама последним. Конечно, тесный строй копьеносцев был по-прежнему неуязвим для всадников с саблями, но те не принимали боя, а расстреливали скученного противника из луков; когда же копьеносцы рассыпались, чтобы не представлять слишком легкую цель для стрел противника, сабельщики вынуждали их к поединкам и имели все шансы на победу.

    Битва при Балярате окончилась победой византийцев только потому, что они прижали персов к отвесным утесам, лишили свободы маневрирования и задавили численным перевесом — 60 тысяч против 40 тысяч. Но в степях всадники, вооруженные саблями и луками, не имели себе равных вплоть до изобретения огнестрельного оружия. Несмотря на то, что европейские рыцари во время крестовых походов немало падали от турецких и арабских сабель, они не сумели перестроить свою привычную военную выучку и продолжали сражаться мечами, с течением времени превратившимися в кирасирские палаши. Искусство владения саблей требовало совсем иной тренировки и других психофизических качеств бойца и даже лошади. Тяжелые европейские кони, на которых рыцари бросались в сокрушительные, но, как правило, неудачные атаки, не годились для сабленосца, основными качествами которого были поворотливость и быстрота. Только Наполеон попытался переучить своих кавалеристов, взяв за образец тактику египетских мамлюков, но реформа запоздала и не спасла французскую кавалерию от русских гусарских сабель и казацких шашек, лишь немного усовершенствованных сравнительно с той, которая лежала в подбое могилы барсила. Трудно описать нашу радость при находке пращура русского оружия, ныне занимающего почетное место в коллекциях Эрмитажа.


    Сарматы населяли приволжские степи в первые века нашей эры, и только гунны в VI веке оттеснили их на запад. Могли ли с ними столкнуться хазары? — вот вопрос, на который можно ответить двояко. Нет, потому что хазары — потомки хуннских воинов и сарматских женщин; да, потому что такой большой народ, как хазары, не мог появиться за одно поколение и должен был некоторое время сосуществовать с «чистыми» сарматами. Оба ответа не могут считаться достаточными, и только археология в состоянии установить, жили ли сарматы в дельте Волги на тех самых местах, где мы нашли хазар, или оба народа сосуществовали в III–IV веках и разделили между собою прикаспийские земли, причем сарматы взяли степь, а хазары — дельту.

    Вспомним, что в I–II веках Волга была еще маловодна, но в то время, когда гунны теснили сарматов на запад (III–IV вв.), разлилась широким потоком, а степи превратились в пустыни. До этого времени Волга текла по нескольким руслам среди равнин и бугров, как ныне текут Хурдун и Кигач. Если так, то сарматам незачем было делать выбор между двумя ландшафтами, ибо в их время существовал только один. Следовательно, мы должны были искать сарматские могилы там же, где находили хазарские, только считая их более древними. И наши поиски увенчались успехом. Первая находка была сделана на бугре Степана Разина. На глубине 0,75 м, в полуметре от тюркютского захоронения, раскрылось горло серо-глинного сарматского сосуда. Затем на бугре Билинга нам посчастливилось наткнуться на погребение богатой сарматки. Ее широкая одежда была украшена нашитыми на нее бусами и заколота фигурными бронзовыми фибулами, застежками, сконструированными по принципу французской булавки. На груди у нее лежало бронзовое зеркало. Разумеется, одежда истлела, но бусы и фибулы показывали, насколько она была широка и, вероятно, удобна.

    Итак, сарматы населяли дельту в первые века нашей эры. Так мы нашли предков хазар.


    Хазария и географический детерминизм. Следя за ходом нашей мысли, подсказанной наблюдениями во время путешествий по пустыням и дебрям, читатель может подумать, что роль географического фактора, оттененная нами, близка к концепции географического детерминизма, наиболее четко сформулированного Монтескье в книге «Дух законов»{16}. Но достаточно привести примеры истолкования им значения явлений природы для человеческого общества, чтобы убедиться, насколько разнятся его и наши подходы к теме и выводы.

    Монтескье утверждает, что жаркий климат расслабляет душу и тело, а холодный делает человека крепким и энергичным. Южане сильно ощущают боль, а северяне отличаются малой чувствительностью. В восточных странах жаркий климат порождает физическую и умственную лень, вследствие чего нравы, обычаи и законы там не меняются. Народы жарких стран не обладают мужеством и почти всегда бывают порабощены северными, мужественными народами. «Бесплодие почвы делает людей искусными в мастерстве, трезвыми, закаленными в труде, мужественными, способными к войне, так как им надо добывать себе то, в чем им земля отказывает; плодородие страны вместе с зажиточностью дает жителям изнеженность и любовь к сохранению жизни»{17}. На равнинах, где трудно защищать свободу, устанавливается деспотическое правление, а горцы могут себя отстоять, потому что вести завоевания на пересеченной местности трудно. К этим и подобным утверждениям сводится теория географического детерминизма, подчиненная рационалистической идее всеобщей закономерности, куда входят и явления общественной жизни{18}.

    Гораздо важнее принципиальная сторона дела. Все сторонники концепции географического детерминизма предполагают наличие прямого влияния природы на психику людей и общественное развитие. С нашей же точки зрения, такого влияния нет. Общественное развитие — форма спонтанного движения по спирали и тем самым никак не может быть связана с экзогенными явлениями, в том числе изменениями климата и ландшафта. Психика людей — тоже явление особого порядка, зависящее от физиологии, которая во время рождения географического детерминизма была наукой неразвитой и значение ее не учитывалось. По нашему мнению, роль природы сказывается на этнографических особенностях и ареалах распространения народов, но не непосредственно, а через хозяйство, т. е. основу экономической жизни. Природа не имеет определенного влияния на жизнь людей. Ландшафт не определял род занятий какого-либо народа. Там, где привычные занятия были невозможны, представители этого народа предпочитали не селиться. Поэтому жители лесов редко осваивали полупустыни, а предпочитали речные долины, степняки же, даже овладев лесными массивами, выбирают для жительства открытые места. Угры-самодийцы и тюрки-якуты заселяли тундру и луга в долине Лены, оставив тайгу лесовикам — хантам и эвенкам. Исключений из этого правила немного, и они всегда могут быть объяснены событиями политической истории. Разница между нашим подходом и географическим детерминизмом очевидна. Оба метода исключают один другой.

    Нетрудно заметить, что собранный нами материал позволяет отвергнуть все перечисленные утверждения Монтескье, который строил свои соображения на недостаточном количестве сведений. История Северной Азии и Восточной Европы оставалась вне сферы его внимания, так как в середине XVIII века она была еще неизвестна европейцам. Лето в монгольских и казахских степях более жаркое, нежели в Западной Европе и Передней Азии, но это родина богатырей. Умственная лень и неизменность обычаев на Востоке — миф! Мы видели, насколько напряженной была там экономическая и политическая жизнь в раннем Средневековье, в то время наоборот, Запад был почти в состоянии застоя. Говорить об отсутствии мужества у южных народов нелепо, потому что арабские завоевания VII–VIII веков были сделаны именно южанами, и аналогичных примеров можно найти сколько угодно. Системы в географической концепции завоеваний нет: побеждают то одни, то другие. Суровость природы отнюдь не способствует закаленности людей. Там, где природные условия действительно тяжелы, например в Сахаре, сибирской тайге, Гренландии, — жители изнуряются в ежедневной борьбе за поддержание существования и никакого развития у них не наблюдается. Равнины также не способствуют образованию деспотизма — так, например, гузы, печенеги, половцы жили свободными родо-племенными союзами, а в горной Грузии или Малой Азии с глубокой древности установилось монархическое правление. Наконец, защищаться в степи, используя стратегический маневр в пространстве, куда легче, чем оборонять горные крепости, откуда нет выхода. Суждения Монтескье соответствуют уровню науки его времени и в XX веке всерьез приниматься не могут, как и мнения его последователей. Игнорирование основы человеческого общества — способа производства материальных благ — неизбежно завело их в тупик.


    Хазары оставили наибольшее число погребений. На бугре Степана Разина их найдено пять, на Казенном бугре — три, на Бараньем бугре, который мы не успели раскопать{19}, ограничившись предварительным осмотром, — три, и на нескольких других буграх встречены сильно разрушенные и маловыразительные, но несомненно хазарские костяки. Это дало возможность установить характерные черты хазарского обряда погребения.

    Труп клали на землю, головой чаще на запад, но иногда на север. В изголовье ставили два сосуда: один из серой глины, очевидно с кашей, а другой из красной — с вином или каким-нибудь другим напитком. Кроме того, в изголовье клали в жертву мясо, чаще баранину (один раз попался целый скелет ягненка), иногда птицу, а однажды мы были потрясены, потому что на месте, где полагалось быть жертве, оказался скелет младенца. Вещей при скелетах очень мало. Иногда встречаются железные ножи и поясные пряжки, перержавевшие и истлевшие до такой степени, что их трудно перенести с земли на вату; бывает в левом ухе серьга-колечко, и однажды встретилась железная бляха — вернее, следы ее, — нашитая на одежду. Это бедные погребения небогатых людей, трудом добывавших себе средства к существованию и не позволявших себе роскоши закапывать в песок нужные или ценные вещи. В этих комариных местах жила не хазарская знать, а беззащитный народ.

    Наше внимание обратило на себя то, что хазарские сосуды из погребений очень похожи на плохонькие сарматские. Разница, конечно, есть, их не спутаешь, но кое-что в форме, промешанном тесте и даже обжиге роднит их между собой. Что ж, это не случайно и не удивительно. Хазары в какой-то, пусть небольшой, степени потомки сарматов; жили они если не в одинаковых, то похожих условиях, а глина у них была одна и та же, что обусловило сходство теста. Поэтому и сосуды у них похожи. Но сарматы обладали великолепным вкусом и огромными богатствами, награбленными у скифов, побежденных ими во II веке до н. э. У сарматов эпоха первоначального накопления прошла легко, и они могли позволить себе изощряться в художествах. Хазары же долгое время боролись за право на существование, а победив, попали под власть инородной правящей верхушки. Условий для бурного роста материальной культуры у них не возникло. Впрочем, если бы нам удалось найти остатки хазарских столиц, если даже не Итиля, то хотя бы Семендера, расположенного где-то на Тереке{20}, то мы наверняка обнаружили бы там предметы искусства и следы роскоши. Те же места, в которых мы работали, были для Хазарии провинцией, деревней, но для нас хазарская деревня была не менее интересна, чем столица, и бедность материала нас отнюдь не смущала, а скорее будила в наших головах и сердцах мысли и чувства, необходимые для продолжения поисков.

    Весьма странно было констатировать, что почти все хазарские скелеты носили следы тяжелых повреждений огромной давности. В большинстве случаев черепа разбиты ударами чекана или дубины в лоб или в висок, а ноги ниже колен обрублены. Нередко обрублены пальцы правой руки. Среди костей очень часто находятся зола и угольки от костра, но это не следы трупосожжения, потому что кости не подвергались действию слабого огня, опалившего, по-видимому, лишь кожные покровы и мышцы.

    Наши находки оказались иллюстрацией к сообщению армянского автора Моисея Каланкатуйского, который рассказывает о «разрезанных мечом и ножами трупах», о «скверной неистовой резне» и «беснующемся плаче» над мертвыми{21}. И все-таки обезображенные трупы были похоронены тщательно, с соблюдением ритуала. Очевидно, мы столкнулись с древним поверьем — страхом перед мертвым, уверенностью, что покойник может принести вред. Все древние народы боялись злых духов, но не все связывали их с трупами. Например, древнегреческая эмпуза, которой пугали детей, рисовалась как оборотень, тюркские албасты и джеэтырнаки — ночные духи и т. д.

    Вера в то, что сам труп (а не дух покойника) опасен для живых людей и особенно родственников, очевидно, возникла у древних угорских народов и была занесена в Европу венграми. Не случайно легенды и рассказы об упырях, которых на Балканах называли вурдалаками, а в Венгрии вампирами, распространены только в странах, граничивших с Венгерским королевством: Польше, Сербии, Болгарии да еще на Правобережной Украине, где с XI века осели соседи древних венгров — тюрки-гузы. По единодушному свидетельству восточных авторов, «вера хазар походит на веру тюрок-гузов»{22}, и вряд ли она, по бытовым воззрениям, сильно отличалась от религии древних венгров. Суеверия распространяются быстро и легко перенимаются даже у врагов, а венгры и хазары иногда бывали союзниками. Если принять эту гипотезу, то калечение трупов объяснить легко: чтобы лишить мистического врага возможности двигаться, его опаливали огнем и обрубали конечности. С точки зрения примитивного сознания, этого было достаточно.

    Бросим взгляд на этнографические параллели. Там, где похороны стали делом религии, т. е. в христианских и мусульманских странах, обряд погребения был строго определен и родственники покойного вынуждены были ему подчиняться. Зато после похорон кто-нибудь из односельчан рассказывал, что покойник гнался за ним ночью или что-либо в этом роде. Тогда труп выкапывали, протыкали грудь мертвеца осиновым колом, а иногда просто сжигали. До XVIII века эти суеверия были весьма распространены, да с ними тогда никто и не боролся. Может быть, у хазар было не это, а сходное представление, но так или иначе важно, что их представление о смерти весьма отличалось от тюркютского, телесского и печенежского, что опять-таки указывает на известную самостоятельность их культуры.


    Дата могильника. Теперь мы можем заняться датой, которая на основании всего комплекса находок может быть уточнена. Нижней датой можно с уверенностью считать VI век, так как именно тогда в Поволжье появилась сабля{23} и круглые железные стремена{24}. Последние сменились к XI веку стременами с плоской подножкой{25}, но круглые стремена могли сосуществовать с ними некоторое время, и базировать только на форме стремян верхнюю дату было бы неосторожно. Бесспорной верхней датой является XIII век, потому что татарская керамика резко отличается от той. которая характерна для наших находок. Остаются 700 лет хазарского периода, в которые и совершались похороны покойников на бугре Степана Разина. Формальный метод археологии больше ничего уточнить не может. Но ведь кроме археологии мы располагаем историей и географией; почему бы не использовать их? Отметим, что в могильнике соприсутствуют тюркюты и их союзники телесцы. Следовательно, вероятнее всего, что они похоронены в то время, когда Хазария входила в состав каганата, т. е. до 650 года. Наличие погребения барсила показывает, что те времена, когда хазары враждовали с барсилами, т. е. начало VI века, миновали. Так же легко объяснить появление на хазарском кладбище печенега, если считать, что он был воином тюркютского хана. После падения каганата печенеги с хазарами больше воевали, чем дружили.

    Итак, только середина VII века — эпоха тюркюто-хазарского наступления на Закавказье — обладает всеми теми чертами, при которых мог возникнуть совместный могильник представителей четырех описанных нами народов. Это мнение следует считать пока предварительным и приблизительным; не исключена возможность, что оно будет уточнено, но, как сказал Цицерон: «При отсутствии уверенности правилом мудрого должна быть наибольшая вероятность».


    Евреи, как известно, жили в Хазарии, но их было немного{26}. За пять лет детальных поисков мы не нашли ни одного следа их культуры. Это значит, что мы искали не там. Если бы Итиль не был смыт водами бесновавшейся Волги, если бы Саркел не был просто крепостью с гарнизоном из тюркских наемников, если бы Тмутаракань не находилась в сфере влияния византийской культуры и экономики, то несомненно были бы открыты роскошные памятники средневекового иудаизма, который так красочно описан Лионом Фейхтвангером в знаменитой «Испанской балладе», а не только несколько еврейских надгробий около Тамани.

    Следовательно, надо было перенести острие наших исследований в другое место, а таким мог быть только город Семендер, первая столица Хазарии. По описаниям древних авторов, Семендер по богатству и многолюдию не уступал Итилю, но пал под мечом Святослава Игоревича. По поводу расположения этого города было высказано очень много разных мнений, и наша задача представлялась, с одной стороны, предельно трудной, а с другой — чрезвычайно интересной.

    Поиски Семендера стали нашей задачей весной 1963 г., когда экспедиция снова выехала из Ленинграда в Хазарию.

    На этот раз в программу исследований мы включили, кроме Волги, Терек.


    Примечания

    1 Бичурин Н. Я. (Иокинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.-Л., 1950. С. 301.

    (обратно)

    2 Там же. С. 228–230.

    (обратно)

    3 Гумилев Л. Н. Алтайская ветвь тюрок-тугю // СА. 1959. № 1. С. 107–111.

    (обратно)

    4 Гумилев Л. Н. Соседи хазар // Страны и народы Востока. Т. IV. С. 127–142.

    (обратно)

    5 Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. М.-Л., 1964. С. 214.

    (обратно)

    6 Chavannes Е. Documents sur les Tou-kiue (turcs) Occidentaux // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Т. VI. СПб., 1903. С. 178.

    (обратно)

    7 Менандр в кн.:Византийские историки / Пер. С. Дестуниса. СПб.,1860. С. 421–422.

    (обратно)

    8 Бичурин Н. Я. Указ. соч. Т. 1. С. 216.

    (обратно)

    9 Гумилев Л. Н. Орды и племена у древних тюрок и уйгуров // Материалы по этнографии Географического общества СССР. Вып. 1. Л., 1961. С. 15–26.

    (обратно)

    10 Плетнева С. А. Печенеги, торки и половцы в южнорусских степях // МИ А. 1958. № 62. С. 153–156.

    (обратно)

    11 Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 312.

    (обратно)

    12 Гумилев Л. Н. Соседи хазар. С. 130.

    (обратно)

    13 О датировке этого типа сабель см.: Корзухино Г. Ф. Из истории древнерусского оружия XI века // СА. Т. XIII. С. 75; Мерперт Н. Я. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем Средневековье // С А. Т. XXIII. 1955. С. 160–167; Arendt W. Turkische Sabel aus dem VIII–IX Jh. // Archaeologia Hungarica. Т. XVI. 1935. S. 48–68.

    (обратно)

    14 Гумилев Л. Н. Война 589 г. и Гератская битва // Известия АН Таджикской ССР. [Душанбе], 1960. № 2 (23). С. 61–73.

    (обратно)

    15 Гумилев Л. Н. Бахрам Чубин // Проблемы востоковедения. 1960.№ 3. С. 240.

    (обратно)

    16 Montesquieu Ch. Esprit des lois. Paris, 1858; Яцунекий B. K. Историческая география. М., 1955. С. 290–293.

    (обратно)

    17 Motitesquieu Ch. Op. cit. С. 234.

    (обратно)

    18 Волгин В. П. Социальные и политические идеи во Франции перед революцией (1748–1789). М., 1940. С. 99.

    (обратно)

    19 Экспедиция прекратилась в тот момент, когда успехи ее перестали вызывать сомнения в ком бы то ни было. А жаль.

    (обратно)

    20 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 399.

    (обратно)

    21 Моисей Каганкотваци. История агван / Пер. с армянск. СПб., 1861. С. 193, 199–200.

    (обратно)

    22 Заходер Б. Н. Горган и Поволжье в IX–X вв. // Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1962. С. 146–147.

    (обратно)

    23 Корзухина Г. Ф. Указ. соч. С. 75; Мерперт Н. Я. Указ. соч. С. 160 и сл.

    (обратно)

    24 Киселев С. В. Древняя история южной Сибири. М., 1951. С. 518; Гумилев Л. Н. Статуэтки воинов из Туюк-Мазана // Сборник Музея антропологии и этнографии. Т. XII. Л., 1949. С. 234.

    (обратно)

    25 Сорокин С. С. Железные изделия Саркела — Белой Вежи // МИА. № 75. С. 137, 148–150.

    (обратно)

    26 Заходер Б. Н. Указ. соч. С. 164–165.

    (обратно) (обратно)


    Комментарии

    1 Эти любимые образы персидских поэтов переданы буквально.

    (обратно)

    2 Готы в VI в. очень часто служили в византийских войсках и даже составляли особый отряд гвардии.

    (обратно)

    3 Один из вернейших сподвижников Бахрама, в этот день командовавший авангардом персидских войск.

    (обратно)

    4 Значит, он не будет брать побежденного противника в плен, а убьет его. Фигурально — вызов на смертный бой.

    (обратно)

    5 Так почтительно называет автор Хосроя, бывшего в этот день лишь претендентом на престол.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 8
    Терек

    Перед прыжком. Существуют два способа самоподготовки к исследованию новых мест. Первый — прочесть всю или почти всю литературу, касающуюся территории, подлежащей изучению, и во всеоружии знаний явиться на место, чтобы дополнить и уточнить богатство, накопленное предшественниками. Но есть и другой способ, который мне подсказал в 1948 г. замечательный путешественник и первооткрыватель алтайских древностей С. И. Руденко.

    Когда я собрался ехать с ним на Алтай, он рекомендовал не читать никаких специальных сочинений по алтайским древностям, хотя таковых было немало, а ограничиться общими работами по истории интересовавшего меня периода. Таким образом легче сохранить свежесть восприятия и найти то, что было пропущено другими путешественниками, ибо смотреть и видеть — не одно и то же.

    Снова, как четыре года назад, я собрался искать хазарский город в новом, неизвестном мне районе, но разница была налицо. Теперь можно было опираться не только на чутье. Богатый опыт работ на Волге создал систему широких ассоциаций; книга о тюркютском, тюркском и уйгурском каганатах «Древние тюрки», написанная мною за это время, позволила мне расширить исторический кругозор и запомнить много таких деталей, которые ускользают от читателя, но врезаются в память писателя; наконец, институт, в который меня пригласили (ГЭНИИ), выделил некоторую сумму на транспорт, и оказалось возможным нанять на неделю грузовую машину.

    Базой будущих работ я избрал город Кизляр, находившийся в центре той равнины, на которой, по мнению М. И. Артамонова, стояла первая столица Хазарии — Семендер{1}.

    К нам присоединился В. Н. Куренной, работавший в 1961 г. на бугре Степана Разина и полюбивший историю. Он мастерски делал топосъемки, и благодаря его помощи нам удалось провести куда больше исследований, нежели мы вначале предполагали.

    На автобазе Кизляра мы наняли машину с шофером, который сначала смотрел на нас с недоверием, но вскоре оказался первым нашим другом. Так был сформирован новый отряд, перед которым открылись терские степи, настолько широкие, что, казалось, легче найти иголку в стоге сена, чем в этом просторе скелет хазарского времени.


    Терек. В любом лабиринте должна быть нить Ариадны. Таковой показался мне Терек, проток которого идет через Кизляр. Коричневая вода с яростью бьется о берега и сваи деревянного моста, но мальчишки весело барахтаются в волнах, не обращая внимания на течение. Глядя на них, мы решили, что рассказы о бурном течении Терека, как часто бывает, преувеличены; ну, река как река.

    Мне показалось интересным другое: Терек течет не в углублении, а на возвышенности. Отлагая век за веком песчинки, он поднял свое русло над окружающей его равниной, и только мощные дамбы спасают дома Кизляра от терских вод. Но ведь возможен прорыв дамбы, и что тогда? Так оно и случилось в момент нашего приезда. Начальство было в хлопотах — ниже Кизляра вода прорвала дамбу, и все силы были брошены на ее восстановление. Однако жители не казались взволнованными, объяснив нам, что это происходит почти каждый год, а привычная беда — не беда.

    Первый маршрут мы предприняли к востоку от Кизляра, вниз по течению Терека. Широкая равнина, раскаленная лучами августовского солнца, изредка пересекалась стенами высокого камыша. Это были следы старых русел Терека, который, как всякая река, текущая в широтном направлении, склонен менять свое русло. Никаких памятников, никаких городищ здесь не было и в помине. Думалось, что на правом, южном берегу Терека мы увидим иную картину; и действительно, добравшись до переправы ниже Кизляра, мы увидели море, да, да, именно море, глубиною до полутора метров.

    Прорвав дамбу, Терек затопил низкую часть дельтовой равнины. А что же творилось, когда дамб не существовало? Ведь тогда там было еще страшнее! И мы повернули назад, потому что стало ясно, что хазар в заливаемой пойме Терека быть не могло.

    На следующий день мы снова попытались прорваться на правый берег Терека, на этот раз выше Кизляра. Мы переехали Терек по мосту и углубились в ровную степь, надеясь добраться до возвышенных мест, нанесенных на карту. Мы ведь привыкли искать бугры и думали, что и здесь любое возвышенное место будет носить следы древнего обитания.

    Ехать пришлось далеко. На пути нам попалась маленькая речка, глубиной по колено, которую наша машина форсировала без труда. Через несколько часов пути мы увидели телеги, нагруженные скарбом, и горских женщин, сидящих на грудах домашних вещей. Они неторопливо ехали на юг, где вдали синели силуэты отрогов Кавказа. «Что случилось?» — спросили мы, и они охотно объяснили, что за ночь Терек прорвал дамбу где-то ниже Грозного и они уходят от наводнения. На лицах их не было и тени беспокойства. Вода разливается по равнине медленнее, чем идет шагом лошадь. Если даже вода их нагонит, они успеют проехать по мелководью до спасительных гор. Но нам стало невесело. Там, где лошадь пройдет без труда, машина увязнет, а перспектива сидеть неделю на крыше кабины среди моря глубиной в человеческий рост нам отнюдь не улыбалась. Посоветовавшись, мы повернули назад — и вовремя. Речка глубиной по колено успела превратиться в широкую реку и ширилась на глазах. Мелкая вода плескалась во всех низинах, незаметных до этого простому глазу. Шофер дал газ и сделал огромный крюк, чтобы выбраться на шоссе. Когда мы переезжали мост обратно, нас предупредил мостовой сторож, что переправу вот-вот закроют, и поздравил с тем, что мы успели выбраться.

    Впрочем, нам повезло дважды. Стало наконец понятно, почему древние географы называли «Каспийскими воротами» Дарьяльское ущелье, а не проход вдоль берега Каспийского моря около Дербента, и почему арабские полководцы для вторжений в Хазарию предпочитали трудный путь через горные перевалы, а не равнину дельты Терека и Сулака, лежащую между Дербентом и Хазарией{2}. В те времена, когда берега Терека и Сулака не были укреплены и эти мощные реки блуждали по равнине, опасность от наводнений была бесконечно большей, чем в наше относительно сухое время. Разливы были водным барьером, непроходимым для конницы. Можно перейти вброд реку, но нельзя двигаться по пояс в воде десятки километров. Люди и лошади устанут и будут валиться и тонуть даже в мелкой воде. Сами хазары для набегов на Дербент могли выбрать сухое время, и, как местные жители, они знали дороги, где вода была не страшна. Но чужеземцам форсировать разливы рек было не по силам, и они вторгались из Закавказья через горы, чтобы разграбить богатый город Семендер, преграждавший им путь в глубь страны{3}.

    Но если так, то искать Семендер и окружавшие его хазарские поселения надо не ниже, а выше Кизляра, решили мы, повернули нашу машину к станице Гребенской, лежащей на окраине песчаных дюн, называемых здесь «бурунами», и возобновили поиски.


    Буруны. Цепь песчаных гряд тянется вдоль автомобильного шоссе, соединяющего Кизляр с Грозным. Местами они отделены от шоссе сухой степью, а кое-где подходят к нему почти вплотную. Найдя такое место, мы, остановив машину, подошли к песчаной гряде и остановились в изумлении. Всюду среди сухой травы, окаймлявшей подножие бурунов, и на желтом песке склона лежали черепки лепной посуды. Их было нетрудно узнать: часть их была несомненно сарматского времени, часть очень походила на наши хазарские находки в дельте Волги.

    Пользуясь хорошей дорогой, мы быстро объехали всю южную окраину бурунов до излучины Терека, западнее которой стоит город Грозный. При этом мы совершали планомерные вылазки через каждые 10–12 км. Мы нашли не только керамику, но и древние погребения в песках, раздутых нашим верным помощником — ветром. Ведь большая часть тяжелых предметов, оброненных или брошенных на поверхности, с течением времени проседала сквозь мелкий песок, и только ветер, обнажавший то там, то здесь суглинистую почву материка, помогал нам найти следы древней культуры.

    Постепенно картина прояснилась. Поселения сарматского и хазарского времени располагались исключительно по южной окраине песков, а глубже попадалась только красная, тонкостенная ногайская керамика, оставленная кочевниками, пригонявшими свои стада с берегов Кумы на весенние пастбища. Но и ее было очень мало, потому что большую часть года эта раскаленная солнцем пустыня была безлюдна. Вставал вопрос; почему на окраине бурунов в первом тысячелетии н. э. было население более густое, чем даже сейчас? С чем это могло быть связано?

    Представим себе климатические условия того времени, когда здесь жили оседлые хазары. Ведь это была эпоха повышенного увлажнения степей. Терек метался не только по правому берегу, но заливал те места, где ныне стоят казачьи станицы и хутора переселенцев с Украины. А если так, значит, хазарские поселки должны были располагаться выше уровня возможных наводнений. Вот почему мы находим их следы там, где теперь, в относительно засушливую эпоху, не имеет смысла строить дома. Итак, география подтверждает данные археологии, и они, обе вместе, позволяют историку восстановить картину прошлой эпохи — времени хазарского процветания.

    Хазары жили в тех же местах, где ныне живут гребенские казаки, оседлое племя, говорящее на русском языке{4}. По легендам, хранящимся в народной памяти, предки гребенских казаков поселились в этих местах еще задолго до Ивана Грозного (1533–1584) и помогли его воеводам построить крепость Терки на границе с воинственными горцами Дагестана и Чечни, мусульманами и врагами христиан. В XVI веке на Кавказ тянули свою руку энергичные кызылбаши, подчинившие себе изнеженную Персию, но Терек стал границей для притязаний шахов Сефевидов. Вспомним, что за 700 лет перед этим на том же рубеже хазары остановили натиск арабов при аналогичном соотношении сил. Совпадение обстоятельств не могло быть случайным. Терская Хазария могла лежать только там, где до сих пор стоят станицы гребенских казаков.

    Но это только гипотеза! Это ход мысли, подсказанный общими представлениями о соотношении эпох, о взаимодействии природы и людей, о смене влажных и сухих периодов! Нет, для того чтобы мысль была доказана, требуются фактические подтверждения, сказали бы мне коллеги-археологи. Где город Семендер? Где крепость Терки? Пока они не будут найдены, все разговоры о том, что должно или могло быть, не стоят выеденного яйца.

    Эти возражения я предвидел; больше того, они представлялись мне столь же явственно, как если бы я слышал и видел оппонента. Поэтому мы повернули машину и помчались обследовать полоску степи, лежащую между бурунами и прибрежными лесами Терека, а эта полоска тянулась от Грозного до берега Каспийского моря больше 200 км.


    Степь. Устремившись в степь, примыкавшую к Тереку, мы приняли во внимание то, что ровной она представляется только такому несовершенному инструменту, как наш глаз. То, что мы в первый маршрут видели много сухих русел, показывало, что основная масса воды стекала по ним, а следовательно, должны встречаться хоть невысокие пригорки, не покрывавшиеся водой во время половодий. На них мы рассчитывали найти городища, которые в Средние века всегда были окружены земляными валами и потому заметны даже с большого расстояния.

    Для начала мы двинулись на восток, к морю, которое, надо думать, недаром называлось в X веке Хазарским.

    Долгое время наше внимание и терпение подвергались испытанию. Ни одного бугорка не было заметно по обеим сторонам дороги. Наконец, впереди показалась синяя полоска у самого горизонта, повеяло теплой солью морского ветерка и одновременно с левой стороны от дороги выросли знакомые очертания — вал!

    Это не было открытием. Мы наткнулись на известное, неоднократно описанное «Трехстенное городище»{5}. Три вала — южный, западный и восточный с расширениями для башен — образовывали неправильную трапецию, основание которой на севере городища отсутствовало. Было очень странно, почему не воздвигнута последняя стена, тем более что никаких естественных рубежей вроде высохшего русла Терека там не было и в самые древние времена. Керамика, валявшаяся в изобилии около западного вала, была похожа на золотоордынскую керамику Поволжья.

    Но самым важным и ценным для датировки крепости было то, что вершины валов были покрыты слоем соленоводных ракушек. Их было так много, неразбитых, лежащих in situ, что отпадала версия случайного их появления на валах. Известно, что моллюски лучше всего чувствуют себя на отмелях, где вода прогрета солнцем. Очевидно, и эти размножились здесь в то время, когда волны Каспийского моря чуть-чуть покрывали вершину валов. Абсолютная отметка вершины вала была около минус 19 м, а такого уровня Каспийское море достигало лишь во второй половине XIII века. Значит, «Трехстенное городище» было сооружено во второй четверти XIII века, между образованием Золотой Орды и максимальным подъемом Каспийского моря{6}.

    В это время Монгольская империя наследников Чингисхана раскололась, и отдельные улусы чингизидов вступили между собою в ожесточенную войну. В Монголии Арик-бука, ставленник западных монголов, сражался в 1260–1264 гг. со своим братом Хубилаем, опиравшимся на армию, составленную из ветеранов, победивших Китай. После поражения и гибели Арик-буки его дело продолжил Хайду, которого поддержал князь Наян, выступивший против Хубилая под знаменем креста. В числе ханов, отказавших Хубилаю в покорности, выражавшейся в уплате доли из собранных налогов, оказался Берке — хан Золотой Орды. Ему пришлось сразу же столкнуться с братом Хубилая, ильханом Ирана — Хулагу, и потоки крови полились по долинам Азербайджана и Дагестана.

    До тех пор пока Каспийское море не вышло из берегов, Берке-хан и его наследники имели все основания опасаться внезапного удара с юга. Поэтому они постарались создать в низовьях Терека крепость для своего сторожевого отряда. Но не успели они построить четвертый вал, как море затопило степи вокруг крепости и само стало преградой для конницы противника, куда более мощной, чем любая крепость. Потому и осталось недостроенным укрепление, на валах которого лежали соленоводные ракушки. Мы могли только констатировать, что к хазарам оно не имело никакого отношения.

    Вечером того же дня мы нашли еще одно городище, на этот раз на берегу старицы у излучины Терека. Но даже на первый взгляд стало ясно, что это такое. Вал в плане был восьмиконечной звездой с широкими площадками на концах лучей. Площадки были раскатами для орудий XVII–XVIII веков, когда отдачу при выстреле не умели амортизировать, а изломанная линия крепостной стены показывала знакомство строителей с фортификацией французского инженера Вобана. Это был тоже сторожевой форт, но русский. Он мог вместить от силы роту солдат, но, по-видимому, этого было достаточно для наведения порядка в низовьях Терека, после того как Петр Великий в 1724 г. покорил западный и южный берега Каспийского моря и Северный Кавказ превратился в одну из внутренних областей Российской империи.

    Мы вернулись из маршрута, установив лишь то, что хазарских городищ в низовьях Терека нет.

    Совершенно иного типа было городище у деревни Кордоновка, которую местные жители называют «Крепость Шамиля». Разумеется, Шамиль к постройке или использованию этой крепости непричастен. Она принадлежала ему по народному обыкновению приурочивать все древние памятники к последним крупным историческим событиям, заслоняющим всю предшествовавшую историю. Так, в Подолии местные жители все скифские и древнерусские городища считают турецкими в память нашествия турок на Каменец в 1672 г., на Волге все утесы приписаны Степану Разину, в Монголии все руины — Чингисхану.

    «Крепость Шамиля» расположена на берегу старицы Терека. Валы, сбитые из глины, повторяют изгибы старицы. Они в очень плохом состоянии, так как в них устроены силосные ямы и казачьи могилы. Керамика, в изобилии лежащая внутри крепости, — сарматская, и следовательно, мы наткнулись на одну из аланских крепостей, где местные жители спасались от гуннов. В те времена в степях царила засуха и разливы Терека не угрожали аланам, построившим крепость у самой воды, чтобы не страдать от жажды во время осады. Приступа же они не боялись, потому что гунны, страшные в открытых степях, брать крепости так и не научились.

    Находка была сама по себе интересна, но нам не нужна. В поисках за хазарскими городищами мы снова устремились на запад.


    Лес. Вдоль северного берега Терека тянется полоса густого леса, шириною около 5 км. Этот лес не похож ни на один из тех, которые мне когда-нибудь доводилось видеть. Гигантские деревья закрывают своею листвою небо, и трудно поверить, что это тополя. Стволы их часто обвиты до кроны ползучими растениями. Низкие места заросли камышом с серыми, колеблющимися метелками. Колючие кусты образуют труднопроходимые заросли, а там, где их нет, земля усеяна прелым листом и царит душная прохлада, потому что ветви, переплетенные наверху, не пропускают лучей солнца.

    Но самое главное и, пожалуй, страшное в этом лесу — комары. Обычно мы думаем, что комары летают в воздухе, а здесь воздух служит прокладкой между комарами. Там стоит серая жужжащая туча, причиняющая путнику непрерывную боль, постепенно становящуюся непереносимой. Мы пропитывали рубашки антикомариной жидкостью так, что они на второй день разваливались на куски; мы намазывали лицо, руки, шею и ноги так, что кожа горела огнем; на лицо навешивали душные сетки, потому что комары лезли в рот и нос; и все же только благодаря тому, что через лес была проложена грейдерная дорога, раскаленная лучами солнца, мы смогли провести наши исследования. Эти маленькие серые изверги боятся солнца и жары, но там, где тень, — их царство.

    Разлив Терека захватил часть лесной полосы, и благодаря этому нам удалось увидеть ни с чем не сравнимое и неповторимое зрелище.

    В самом центре пойменного леса грейдерная дорога прорезала старинный вал. Наш шофер уютно устроился читать книжку, а мы пошли по валу, с обеих сторон окруженному водой. Мерцавшая в отраженных лучах поверхность разлива оттеняла форму вала и его причудливые изгибы. Иногда нам приходилось переходить вброд — это были ворота; иногда вал поднимался — это были стены цитадели. Никаких раскопок нельзя было вести, потому что глубина воды рядом с валом достигала 1,5 м, а там, где рвы, было, наверно, глубже. Нам удалось только снять план и собрать черепки на обочинах грейдерной дороги. И что же? Керамика оказалась поздней, а план повторял все особенности русского форта в низовьях Терека. Опять не хазары!!!

    По-видимому, мы наткнулись на крепость Терки, часто менявшую свое место, до тех пор пока в 1734 г. не был построен Кизляр, ставший столицей Терской области. Наше городище — великолепный памятник того времени, когда Терек был границей между Россией и Персией, а это продолжалось до 1722 г., когда русские инженеры, использовав все достижения европейской фортификации, создали на границе несокрушимый оплот; но не это мы искали. Надо было идти и идти, потому что хазарская крепость должна была обнаружиться где-то неподалеку.


    Последняя находка. Наши транспортные возможности подходили к концу, когда, проезжая по шоссе во время предпоследнего маршрута, мы заметили очертания большого вала. В этом месте степная полоса между песками и лесом наиболее сужена и наиболее высока. На километр ниже уже встречались низины, затопленные разливом Терека.

    Мы подъехали к валам и остановились в недоумении. Ничего подобного я раньше не видел, хотя мне приходилось описывать городища от Байкала до Карпат. Высокие валы образовывали правильный квадрат, с воротами в каждой из четырех стен. По бокам ворот и через равные промежутки на стенах сохранились возвышения — разрушенные башни, по восемь на каждой стене. Крепость была обведена рвом, шириною 50 м, давно заплывшим, но еще отчетливо видным. Вода в ров поступала из неширокого русла Терека, ныне высохшего, огибавшего крепость с севера. Внутренность крепости была совершенно ровной (очевидно, деформирована распашкой), но там мы нашли керамику VIII века — черепки больших сосудов для хранения пищи и воды. Западные ворота были расширены бульдозером, благодаря чему обнажился разрез стены. Она сложена из саманного кирпича, квадратного, очень похожего по размерам на кирпич крепости Саркел, который мне довелось видеть при раскопках М. И. Артамонова в 1935 году. Вокруг крепости, несомненно бывшей цитаделью, видно много неровностей почвы, что может быть следствием древней застройки, но все покрыто крепким дерном, и исследование требовало специальных работ, которые невозможно было осуществить во время рекогносцировочного маршрута. Мы вынуждены были ограничиться съемкой плана и сборами керамики.

    Что это за крепость? — я не мог решить и оставил этот вопрос открытым до возвращения в Ленинград. Нам предстояло еще обследование степей к северу от Кизляра, чем мы и закончили работы 1963 года. Как и следовало ожидать, в степях мы не нашли ничего. Хазары не жили за пределами речных долин, потому что они не были кочевниками. Впрочем, это мы полагали и раньше, но теперь получили подтверждение, исключавшее все сомнения.


    Осень. По искрящейся от дождя набережной я принес планы крепостей в Институт археологии, чтобы посоветоваться с П. А. Рапопортом, лучшим специалистом по средневековой крепостной архитектуре. Один за другим откладывал он чертежи, не проявляя к ним никакого интереса. Напоследок я положил на стол план последней крепости. Посмотрев, он не мог сдержать волнения и вскрикнул: «Хазарская крепость! А какая там керамика?» — «Восьмой век», — ответил я. «Тогда нет никакого сомнения!»

    Когда я шел обратно в Эрмитаж, у меня кружилась голова, потому как я понял, что это была не просто хазарская крепость, а сам богатый и славный город Семендер, ради поисков которого мы приехали на Терек{7}.

    Теперь оставалось написать отчет и от историко-географических поисков перейти к планомерным археологическим раскопкам. Первый этап исследований был завершен — Хазария открыта{8}.


    Да, это Семендер! Славный на всем Ближнем Востоке, город Семендер был построен персидскими инженерами, присланными Хосроем Ануширваном к его союзнику — тюркютскому хану в шестидесятых годах VI века{9}. В эту эпоху персы учились у греческих специалистов, по большей части несториан, бежавших от религиозных гонений из Византии в Месопотамию и обретших покой под властью шахиншаха, гарантировавшего веротерпимость противникам халкедонского исповедания, принятого в Византии. Это объясняет, почему хазарская крепость так напоминает римские военные лагеря (castra). Византийцы научили персов тому, чему выучились у римлян.

    По сведениям арабских географов (Мукадасси, Масуди), Семендер был самым большим городом Хазарии. Он был обширнее Итиля{10}, чему легко поверить, потому что Итиль был сжат рекой и песками заволжской пустыни, а Семендер лежал в благословенной долине с чудным климатом и изобилием плодов земных. Сады и виноградники Семендера были известны по всему Ближнему Востоку, как и позже, когда кизлярское вино пили все небогатые офицеры Российской империи. Но и в этом огромном по тем временам городе не было кирпичных зданий. Жилищами служили палатки и деревянные дома с горбатыми кровлями. Последнее очень удивляло арабов и персов, привыкших к плоским крышам, но ведь это была эпоха увлажнения степей, дожди шли часто, и было необходимо обеспечить внутри помещения хотя бы некоторую сухость.

    Ученых, пытавшихся на основании письменных источников установить место Семендера, больше всего сбивало с толку указание, что он расположен на берегу озера или моря{11}. Поэтому искать его внутри страны никто не пробовал. Вспомним, однако, что озер в этом районе нет, а Каспийское море стояло на 5 м ниже, чем теперь, и, следовательно, берег его был очень далек от страны Серир (в горном Дагестане), а от Серира до Семендера было всего 2 фарсаха. Каким бы длинным ни был фарсах в этой местности, но до Каспия он не дотягивал.

    Очевидно, здесь имело место совсем другое: арабские войска, вторгшись в Хазарию в VIII веке, натолкнулись, подобно нам, на разлив Терека. Долго оставаться на месте и разбираться в явлениях природы они не могли. Им было просто некогда. Поэтому они отметили то, что видели, а географы переписали сообщения очевидцев без критики. Винить их в этом нельзя. Пиетическое отношение к источнику пережило Масуди и Мукадасси. Люди больше склонны доверять тому, что они прочли, нежели проверять собственными глазами и сопоставлять увиденное и прочитанное.

    Крепость в городе была построена как оплот против вторжений из Закавказья. Об этом говорит и ее расположение и название — Самандер — Саманные ворота. Стены цитадели построены из саманного кирпича.

    И последнее. От берега Терека до бурунов на протяжении 4 км тянется глубокий ров, окаймленный высокими валами. Он лежал между цитаделью Семендера и станицей Шелковской, находящейся в 4 км восточнее Семендера. Кому и для чего было нужно такое сооружение? Не казакам, которые укрепляли свои станицы, надеясь на лихость и смелость своих удальцов. Не русским солдатам — их было в этих местах так немного, что оборонять такую длинную линию они были не в состоянии. Не татарам или ногайцам, для которых долина Терека была окраиной, а степи и пески этот вал не прикрывает. Остаются хазары. Если здесь был большой город, то его нужно было защитить стеной, а людей было достаточно, чтобы занять оборону вдоль вала. Врага ожидали с запада, против него была выдвинута цитадель, но ее было легко обойти. Но вал задержал бы нападавших, и гарнизон цитадели мог делать вылазки им в тыл. Если так, то все понятно, если же усомниться — то других объяснений подыскать невозможно.

    Итак, открытый нами город — Семендер, который ждет планомерных археологических раскопок. Желаю будущему археологу удачи!


    Примечания

    1 Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 339.

    (обратно)

    2 Там же. С. 63.

    (обратно)

    3 Там же. С. 360, 399.

    (обратно)

    4 Косвен М. О. и Хашаев Х. М. История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв. М., 1958. С. 60–61.

    (обратно)

    5 Берг Л. С. Уровень Каспия за историческое время // Очерки по физической географии. М.-Л., 1949. С. 228–229; Крупное Е. И. Городище «Трехстенный городок» // СЭ. 1935. № 2.

    (обратно)

    6 Гумилев Л. Н. Хазария и Терек // Вестник ЛГУ Вып. 4.1964. № 24.

    (обратно)

    7 Там же. С. 80–83.

    (обратно)

    8 Гумилев Л. Н. Где она, страна Хазария? // Неделя. 1964. № 24. С. 8.

    (обратно)

    9 Заходер Б. Н. Горган и Поволжье в IX–X вв. // Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1962. С. 179.

    (обратно)

    10 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 399.

    (обратно)

    11 Заходер Б. Н. Указ. соч.; Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI вв. М., 1963. С. 144.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Глава 9
    Дон

    Круг полевых исследований замкнулся, но путь по лабиринту размышлений и мнений уткнулся в тупик. Стало очевидно, что нельзя считать хазар ни степными хищниками, ни высокоцивилизованным народом, создавшим культуру типа Византии или Халифата.

    По характеру хозяйства, а значит, и по быту хазары стояли на том же уровне, что современные им славянские племена — поляне и северяне. Они так же страдали от набегов кочевников и так же подчинялись вооруженной силе правителей, сидевших в Итиле и Киеве.

    Разница была именно в столицах: киевская военно-демократическая верхушка сумела слиться со своим народом, состоявшим из племен, подчиненных силой оружия; итильское правительство сделало ставку на союз с иранскими купеческими кругами, и пропасть между царем и народом не заполнялась, а углублялась. Это определило победу русов, происшедшую ровно тысячу лет назад.

    Но что же стало с хазарами? Ведь большой народ не мог исчезнуть без следа. Надо искать снова, и на этот раз в книгах, летописях, хрониках, которые были уже не однажды прочтены, но не дали ответа на вопрос. В том-то и дело, что наше восприятие прочитанного во многом зависит от нас самих: от нашей общей и специальной подготовки, от системы ассоциаций, от целей, поставленных при начале чтения, и даже от состояния здоровья. Я взялся снова за прочитанные книги, потому что теперь знал, что я хочу найти.

    Теперь я обратил внимание на тот раздел этнографии, который родился в советской науке и носит специальное название — этногенез. Задача этногенеза в том, чтобы ответить на вопрос: как возник и как исчез народ и куда девалось его потомство? Для двух составных частей хазарского народа это было просто{1}. Евреи, избегшие мечей дружинников Святослава, покинули страну, мусульмане подружились сначала с Хорезмом, а потом с ханами Золотой Орды и растворились среди волжских татар. Язычники либо приняли ислам, либо крестились в греческую веру. А вот куда девались многочисленные христиане, которых на родине хазарского народа — в долине Терека — было больше всего? В летописях они упоминаются неоднократно. В 1016 г. они принимали участие в подавлении восстания византийского вельможи Георгия Цуло{2}. В 1023 г. они помогли тмутараканскому князю Мстиславу выиграть битву при Листвене, в 1079 г. они схватили в Тмутаракани князя-изгоя Олега Святославича и выдали его грекам.

    По всему видно, что хазар было много, и их общение с русами было оживленным и тесным. Следовательно, мы должны искать их потомков, даже в том случае, если бы они сменили имя, как часто бывает не только с отдельными людьми, но и с целыми народами. Но для начала вернемся на минуту в славный город Семендер.

    Первоначально Семендер был столицей Хазарии, но нападения арабов вынудили хазарского хана в 723 г. перенести свое местопребывание на берег Волги. Однако Семендер не потерял своего значения. В X веке он по-прежнему был процветающим земледельческим и торговым городом, отличаясь от Итиля только тем, что большая часть хазарского населения Семендера исповедовала христианскую веру. Конечно, там были евреи и мусульмане, но они составляли господствующий класс, а народ тянулся к византийской культуре, так же как соседние с хазарами болгары и славяне. Первые были разбиты хазарами и рассеяны вплоть до Италии, а последние в IX–X веках находились на подъеме. Начиная с VIII века славянское племя северян распространяется к востоку от Днепра до самого Дона{3}. Славянский язык в IX–XI веках становится международным для всей Причерноморской степи. Ал-Бекри (арабский географ XI в.) утверждает, что главнейшие из племен севера говорят по-славянски, потому что смешались со славянами, и в числе таковых называет печенегов, русов и хазар{4}.

    Да и в самом деле, чего было ссориться между собою славянским пахарям и охотникам на пушного зверя и хазарским виноградарям и рыболовам? Жестокая война 965 г. вспыхнула между правительством Хазарии и воинственной дружиной киевского князя Святослава. Копья и сабли мусульманских наемников не спасли Итиль от длинных русских мечей. Семендер был в числе городов, взятых и оставленных Святославом{5}, но городу из палаток не страшен пожар, и после войны хазары продолжали жить по-прежнему. Вот все, что нам может дать прямой путь — изучение источников. Следы хазарского народа потеряны, и чтобы снова найти их, надо встать на окольный путь исторической дедукции, т. е. идти от общего (знание эпохи) к частному (судьба хазар).

    В Средние века людей разделяла не национальная принадлежность, а исповедание веры. До тех пор пока в Киеве приносили юношей в жертву Перуну, хазарские христиане чуждались русов и славян. Но в 988 г. страшный идол поплыл вниз по Днепру, а вместо него вознеслась Десятинная церковь. Тогда исчезли последние поводы для споров между хазарами и русами, соприкоснувшимися друг с другом в долине Дона, где на месте Саркела была построена Белая Вежа, и в низовьях Кубани, где воздвигалась гордая Тмутаракань. По православному канону воспрещается брак с иноверцами. После крещения Руси хазары и русы могли образовывать семьи без ограничений. Даже враги у них были общие — степные кочевники; сначала венгры, потом печенеги и, наконец, половцы, ставшие с 1068 г. полновластными хозяевами Великой степи от Алтая до Карпат. Однако справиться с хазарами им оказалось не под силу.

    Мы уже описали дельту Волги как естественную крепость, а лес вдоль Терека — как хорошее укрытие. В этом отношении долина Среднего Дона имеет аналогичные особенности и даже преимущества. Широкие надпойменные супесчаные и песчаные террасы покрыты здесь лиственными лесами (береза, осина, ольха, дуб). Здесь много луговых и пастбищных угодий, неглубоких озер. В лесах за бугристыми песками также можно было отсидеться от врага, приходящего с широких сухих суглинистых степей, окружающих речные долины. Отсюда можно было и наносить противнику контрудары. Для того чтобы принудить местное население к покорности, нужно было единовременно бросить на огромную площадь превосходящие силы, а половцы такими возможностями не располагали.

    И все-таки война была жестокой. В 1171 г. русское население покинуло Белую Вежу, крепость, расположенную на том месте, где ныне плещутся волны Цимлянского моря. Здесь природные условия облегчили половцам победу. Белая Вежа стояла в займище, на широком лугу, большая часть которого заливалась половодьями Дона. Здесь половецкая конница могла действовать беспрепятственно. Но в лесах долины Дона уцелело и сохранилось местное население, получившее в XII веке прозвище — «бродники»{6}.

    Бродники говорили на русском языке и исповедовали православную веру, но современные им летописцы никогда не смешивали бродников и русских{7}. Они считали, что это два разных народа. К сожалению, о происхождении бродников в источниках прямых сведений нет.

    Но посмотрим на косвенные данные: в XII веке на развалинах Белой Вежи был построен поселок из саманного кирпича{8}, такого же, как на Тереке. Донской виноград ведет свое происхождение от терского. Овцы постепенно заменяют на Дону коров, а овца — жертвенное (т. е. самое распространенное) животное у хазар.

    Рассмотрим климатические изменения в интересующее нас время. X век — эпоха временного усыхания степей. Значит, долина Терека пострадала от засухи больше, чем от войн, а долина Дона не пострадала вовсе, потому что Дон берет начало в лесной зоне, где степень увлажнения была повышена. Не ясно ли, что только в долину Дона и могли уходить хазары из терской долины, хотя часть их осталась на месте, использовав для своего оседлого хозяйства подножие Гребня, отрога Кавказского хребта{9}?


    Но не могло ли произойти слияния хазар с половцами, окружавшими их поселки со всех сторон? Нет, и по следующим причинам.

    Во-первых, кочевое хозяйство половцев было неприемлемо для хазар. Чтобы перейти к кочевому быту, нужна была коренная ломка всех представлений и психики, а взамен хазары получили бы только второстепенное, подчиненное положение, унизительное для этого гордого народа. Пока в колчанах были стрелы, можно было оставаться самим собой.

    Во-вторых, метисация половцев с хазарами была затруднена обычаями тех и других. Хазары были христиане, и отдавать дочерей иноверцам им запрещал закон. Половцы жили родовым строем, и принять чужака в род значило сделать его совладельцем всех пастбищных угодий и участником в дележе добычи, а кому это может быть приятно? Зато смешению хазар с русскими не препятствовало ничто.

    А теперь имеем ли мы право не делать вывода, который напрашивается сам? Бродники — народ русско-хазарского происхождения, наследники древних хазар. Пока киевские князья воевали с половцами, бродники были их союзниками, когда же киевляне столковались с половецкими ханами, бродники нашли союзников в лице монголов и помогли Субутай-багадуру выиграть битву при Калке в 1223 году. Золотоордынские ханы умели ценить оказанную им помощь и оставили бродников спокойно жить в долинах Дона и Терека. С XVI века потомки бродников называются тюркским словом — казаки.

    Принято думать, что казаки — это русские крестьяне, бежавшие на Дон от ужасов опричнины. И верно, значительная часть казаков образовалась именно таким способом. Но беглецы, приходя на Дон, попадали не в пустыню. Потому-то и родилась знаменитая пословица: «С Дону выдачи нет». В самом деле, можно поверить, что Робинзон Крузо (или его прототип) выжил на необитаемом острове и даже сумел отбиться от кучки индейцев, впрочем, с помощью огнестрельного оружия. Но как мог не погибнуть русский крестьянин, попавший в непривычную ему природную обстановку, когда во всех водораздельных степях Причерноморья господствовали ногаи, промышлявшие ловлей людей и продажей их в рабство? Невозможно ответить на вопрос: почему московское правительство, очень нуждавшееся в налогоплательщиках, допускало уход своих подданных за границу, если один конный отряд мог выловить сколько угодно безоружных беглецов? И наконец, для того чтобы из земледельца-пахаря превратиться в воина и охотника, нужно время и выучка. Очевидно, на Дону имелись места, где пришелец мог спокойно привыкнуть к новым условиям и новому образу жизни. Это значит, что с XIII по XVI век там жили потомки бродников, воевавшие со степью и нуждавшиеся в пополнении. Поэтому они и принимали в свою среду единоверцев, обеспечивая им на первое время приют, выучку и безопасность от ногайских мурз и русских бояр.

    Одно из поселений этого времени мне посчастливилось найти в цимлянских песках в 1965 году. Об этом стоит рассказать подробнее.

    После того как Хазарская экспедиция прекратила свое существование, меня пригласил поработать вместе профессор МГУ Александр Гаврилович Гаель, известный исследователь песков. Его, как и А. А. Алексина, интересовала возможность датировать погребенные гумусированные почвенные слои. Несколько археологических находок, сделанных нами совместно и по отдельности, дали повод для очень интересных выводов{10}. Но одна из находок непосредственно относится к нашей теме. На берегу Цимлянского моря, затопившего первую надпойменную террасу Дона, лежит полоса песков. От окружающих степей она отделена широкой третьей надпойменной террасой и представляет остаток старого (до наполнения Цимлянского моря) ландшафта долины Дона.

    Трудно представить себе более благодатное место. Мои общераспространенные представления о песках как бесплодной пустыне были сломаны раз и навсегда. Даже в засушливые годы грунтовые воды здесь находятся на глубине около метра, и растения без труда втягивают корнями животворную влагу. Здесь растут не только береза, осина, ива, но и великолепные дубы, пощаженные человеком. Большая часть песков связана степными травами, и это грустно только для археолога, потому что фрагменты керамики, как тяжелые предметы, большей частью проседают сквозь песок и не видны при рекогносцировочных маршрутах. Но на помощь приходит ветер, раздувающий то те, то другие участки террасы, особенно в тех местах, где почва потревожена человеком. В одном из таких выдувов{11} мы нашли россыпь фрагментов керамики на очень небольшом пространстве — 17x14 м, даже один обломок пористого камня, видимо, из очага. Это был след поселения, возможно, просто одного дома, отнюдь не относящегося к глубокой древности. Большая часть сосудов была слеплена руками, без помощи гончарного круга. Обжиг был крепкий, хотя не все сосуды были прожжены насквозь, а у некоторых в изломе была темно-серая глина. На некоторых черепках были заметны следы красной краски, другие были украшены параллельными бороздками. Короче говоря, керамика носила следы влияния и гузской и татарской культур, что определяет время жизни в этом доме с X по XV век.

    Находка половины пряслица, надеваемого на веретено, показывает, что это не был военный стан, где женщинам некогда прясть шерсть. Это было оседлое поселение бродников неподалеку от понижения, где растут березы и осины и вода находится на полметра от поверхности. И пусть никого не смущает, что сосуды лепные. В условиях постоянной войны гончаров было меньше, чем требовалось посуды, и бродники восполняли это как умели. Находка была сделана с помощью местного лесника Осипа Ефремовича Терентьева, которому приношу искреннюю благодарность.

    Но не противоречит ли нашим соображениям то, что великая держава — Золотая Орда — терпела на своей территории такое инородное тело, как бродники-казаки? Нет! Бродники были врагами не татарских, а ногайских ханов, постоянно восстававших против слабевших потомков Батыя. Самое название «ногайцы» значит сторонники темника Ногая, выступившего в конце XIII века на борьбу с монголами, пришедшими из Азии. Войско Ногая составляли по большей части потомки половцев и других кочевых племен, покоренных монголами и ненавидевших их. Ногай был разбит при помощи русских войск, пришедших на помощь хану Тохте, и убит русским воином. Мы не имеем прямых свидетельств о роли бродников в междоусобных войнах татар, но логика событий подсказывает, что золотоордынские ханы были их естественными союзниками, а ногайцы — врагами. Эта коллизия продолжалась и после падения Золотой Орды, когда в степях воцарилась анархия, которая оказалась на руку бродникам — казакам, обретшим полную самостоятельность. Например, в 1538 г., отвечая на жалобы ногайского мурзы, из Москвы писали: «На поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и другие баловни-казаки. А и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят и те люди как вам тати, так и нам тати»{12}.

    Впоследствии московское правительство сумело найти с донскими казаками общий язык и сделало из них заслон против татарских набегов на Русь. Вспомним, что казаков на Тереке встретили воеводы Ивана Грозного после завоевания Астраханского ханства и заключили с ними союз против кочевников и кавказских горцев.

    Что же мы видим? Меняются народы, но соотношения между ними постоянны. Эту константу можно выразить алгебраической формулой, где числитель — население речных долин, а знаменатель — население степей.

    аланы IV в. хазары бродники казаки донские и гребенские
    гунны болгары и венгры половцы ногайцы и кумыки

    Так определилось место хазар в истории народов нашей Родины.


    Примечания

    1 Гумилев Л. Н. Хазария и Терек // Вестник ЛГУ. Вып. 4. 1964. № 24. С. 84.

    (обратно)

    2 Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 436–437.

    (обратно)

    3 Рыбаков Б. А. Древние русы // СА. Т. XVU. 1953. С. 68.

    (обратно)

    4 Куник А. и Розен В. Известия Ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах. Т. 1. СПб., 1878. С. 54.

    (обратно)

    5 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 426–427.

    (обратно)

    6 Впервые упомянуты в Ипатьевской летописи под 1147 г.

    (обратно)

    7 В 1227 г. папа Григорий IX послал миссионеров проповедовать «in Cumanis et Brodnic terra vicina». В письме венгерского короля Белы перечислены враги Венгрии в 1254 г.: «Rutheni, Comani, Brodnici» и дальше «Rusciz, Comani, Brodnici, Bulgaria» (цит. по кн.: Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI вв. С. 151).

    (обратно)

    8 Артамонов М. И. Указ. соч. С. 453.

    (обратно)

    9 Предание о переговорах Ивана Грозного с гребенскими казаками записал Л. Н. Толстой (см.: Толстой Л. Н. Собрание сочинений. Т. III. М., 1961. С. 176).

    (обратно)

    10 Гаель А. Г. и Гумилев Л. Н. Разновозрастные почвы на степных песках Дона и передвижение народов за исторический период // Известия АН СССР (сер. геогр.), 1966, № 1.

    (обратно)

    11 На два километра западнее хутора Семенов-Уткин.

    (обратно)

    12 Гумилев Л. Н. Хазария и Терек. С. 84.

    (обратно) (обратно) (обратно)


    Заключение

    Когда сообщаешь добрым знакомым, что вот, мол, я написал книгу, то они обычно спрашивают: «А это какая работа: историческая, географическая, археологическая, востоковедческая, этнографическая?» Ну как тут ответить?!

    А ответить хочется и даже необходимо. Вот я и постараюсь придумать вразумительный ответ.

    Je prends mon bien ou je ie trouve. Все, что служит пояснению поставленной проблемы, идет в дело. Это и есть тот самый синтез, те самые мосты между науками, о которых говорил известный русский естествоиспытатель Карл Бэр. Дифференциация науки заводит ее в тупик, если не сопровождается интеграцией, при которой используются все сведения, которые можно собрать, хотя бы они были добыты другими учеными. Дом строят из кирпичей, двухтавровых балок, бревен, досок, кровельного железа и т. д. Тот, кто воздвигает стены, использует готовые материалы, но его труд ценится не меньше, чем труд рабочих кирпичного завода, металлургов с уральской домны, лесорубов или столяров.

    Так и я. Исторические сведения взяты из письменных источников, географические — из обобщающих работ по землеведению, этнографические — из суммы литературы о кочевниках, археологические — из моих собственных статей, использованных так, как если бы это были работы другого автора. Да они уже стали для меня чужими, потому что после опубликования они живут своей самостоятельной жизнью.



    Что же остается? Только воспоминания о странствованиях по пустыням и векам. Это цемент, скрепляющий все знания, сведения и ассоциации, родившиеся за пять лет работы. Поэтому-то я и назвал свое сочинение — биография открытия.


    В. Г. Манягин
    ОПЕРАЦИЯ «БЕЛЫЙ ДОМ»
    Хазары в русской истории

    В 1991 году был создан документ, взорвавший изнутри Советский Союз. Ради этого политики, стоявшие во главе крупнейших советских республик — РСФСР, Украины, Белоруссии и Казахстана — тайно, как заговорщики, собрались в дебрях Беловежской пущи. Почему именно здесь? Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо отметить две характерные особенности Беловежского соглашения: 1) подписание документа привело к развалу государства; 2) этот исторический процесс оказался непосредственно связан со словом «Беловежье».

    Для нас Беловежская пуща — не более чем реликт древней тайги, заповедник. Для тех, кто готовил текст соглашения, кто подсаживал секретарей ЦК КПСС в самолеты, уже готовые взять курс на Запад, слово «Беловежье» имело совсем другой смысл и вкус. Это был горький вкус потерянной некогда победы, горький вкус ускользнувшей из рук власти над миром. Но это был и сладкий вкус мести. Истинным творцам Беловежских соглашений пришлось ждать своего часа тысячу лет, прежде чем они припечатали этим словом задокументированный акт своего реванша. Мы — тысячу лет жили, творили, любили, строили страну. Они — ждали и ненавидели… За что?

    В 965 г. князь Святослав Игоревич сокрушил Хазарский каганат — огромное государство, сопоставимое по размерам с Европейской частью современной России. На юге Хазария включала весь Северный Кавказ от Дагестана до Таманского полуострова, Северный Крым и Причерноморье; на западе — левобережную Украину (Киевскую и Черниговскую области) и часть современной Белоруссии (Витебскую область){1}. На севере в зону влияния каганата входили земли по Дону, Оке и Волге (до Камы), а на востоке — заволжские степи между Уралом и Каспием. Лев Гумилев относит начало хазарской истории к 557 году, когда объединились два народа: оседлые хазары, обитавшие в долине Терека и дельте Волги и кочевые тюркюты, занявшие степи в треугольнике Северный Кавказ — Волга — Дон{2}.

    В большинстве случаев наши знания о Хазарии ограничиваются стихотворной строкой «Песни о вещем Олеге» Александра Сергеевича Пушкина: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам». То, что мы помним о «неразумных хазарах», носит отчетливо негативный характер, и это вполне справедливо, но только по отношению к Хазарии на определенном, позднем этапе ее развития, примерно со второй половины VIII века. До того, как в Хазарии к власти пришла группировка, исповедующая талмудический иудаизм и потому крайне нетерпимая к представителям других народов и религий, многие стороны государственной жизни Хазарского каганата были аналогичны порядкам, существовавшим впоследствии в Московской Руси.

    Так же, как Москва, Хазария объединила в своих границах множество народов, различных по темпераменту, образу жизни, верованиям и обычаям: хазар, тюрков, болгар, славян, алан, греков, готов, представителей финно-угорских, кавказских и среднеазиатских племен. И все они мирно уживались между собой, несмотря на то, что одни исповедовали язычество, другие — христианство, третьи — мусульманство. Как в Российской империи, так и в каганате многие народы имели своих национальных вождей, сохраняли свои местные обычаи и судопроизводство в соответствии с племенными и религиозными законами.

    Параллели между двумя государствами, разделенными пятью столетиями, объясняются тем, что, находясь в одном и том же геополитическом пространстве, они имели сходные цели и достигали их одинаковыми средствами. Хазарский каганат в первые века своего существования гармонизировал пространство, которое он занимал и выполнял охранную функцию, защищая Восточную Европу от вторжения кочевников с востока и мусульман с юга. Подчиненные хазарам племена платили каганату необременительную дань, а взамен имели покровительство великой державы и обширные торговые связи с Китаем, арабами и Византией.

    Под властью каганата возродились и снова расцвели основанные еще греками, но несколько столетий находившиеся в упадке древние города Причерноморья: Керчь, Фанагория, Томатарха (Тмуторокань). Через них каганат имел прочную связь с Византией, ставшей в VII веке стратегическим союзником Хазарии в борьбе с арабской агрессией{3}. Отсюда в Хазарию проникло Православие. С 682 года на территории современных Чечни, Дагестана и Осетии (на этой территории господствовали тогда племена аланов, родственных славянам) возводились христианские храмы. Широкое распространение христианства среди хазар и союзных им племен способствовало политической и культурной ориентации каганата на Константинополь{4}.


    В каганате процветало виноградарство, рыболовство, скотоводство, охота, гончарное ремесло, каменное строительство. Промышленная и сельскохозяйственная продукция вывозилась в различные страны мира от Испании до Китая.

    На территории каганата сложилась в это время особая культура, названная исследователями по месту раскопок салтово-маяцкой. Несмотря на разнородность входящих в каганат племен, все они постепенно стали носителями этой единой культуры, что выражалось в «общности архитектурных приемов, близости бытового инвентаря, оружия, конской сбруи, женских украшений…»{5}. Эта единая культура была распространена на всей территории каганата от Киева до Каспия и от Кавказа до Камы и носила не столько этнический, сколько государственный характер. К середине 700-х годов в государстве сложился единый язык и единая руническая письменность. Культурная общность привела к тому, что разноплеменное население каганата стало единым целым и называлось хазарами, или, по крайней мере, так воспринималось окружающими народами, подобно тому, как сегодня всех выходцев из России называют на Западе русскими.

    Чем лучше узнаешь о первом периоде существования каганата, тем больше видишь в нем знакомых черт. Национальная и религиозная толерантность, сакральность верховной власти, объединяющий характер титульной нации, роль щита между Европой и Азией, трудолюбивый народ, предприимчивые купцы, смелые воины. Да, экспансия, но какое же государство не стремится к росту, да и расширялась Хазария на запад и на север, подчиняя территории, не имеющие в то время собственной государственности.

    Это было движение, сходное с русской колонизацией Сибири, когда более развитый народ включал в сферу своего влияния политически индифферентные территории. Власть хазар была легка и приносила больше блага, чем обязанностей.

    Все перечеркнули следующие 200 лет хазарской истории, заставившие народы каганата увидеть в хазарах врагов. Это отношение к хазарам было зафиксировано впоследствии в русских летописях и распространилось на всю историю Хазарии. О прежнем периоде процветания и согласия остались только смутные воспоминания. Различия исторических эпох были не просто велики, перед нами предстают два разных государства. Казалось, что каганат имеет «две истории: тюрко-хазарскую и иудео-хазарскую, у которых общей была только территория, ибо характеры контактов с аборигенами были предельно различны»{6}.

    Но почему именно Хазария стала объектом пристального внимания «избранного» народа? Можно найти много причин, бросивших Хазарию в смертельные объятия талмудистов, но, прежде всего это веротерпимость хазарского правительства, доходящая «до полной неразборчивости»{7}, и… шелк.

    Начиная с кесаря Августа{8} шелк составлял заметную статью римского импорта, а в V–VII вв. эта невесомая ткань становится осью, вокруг которой вращаются интересы великих держав того времени: Китая, Византии и Персии. Шелк превратился в инструмент для достижения мирового господства. Византия с его помощью находила союзников, оплачивала наемников, пополняла казну. Деньги от торговли шелком позволяли ей поддерживать престиж великой державы и вести на восточной границе бесконечную войну с персами. Но это не устраивало ее стратегического противника — Иран (Персию), через владения которой проходил Великий шелковый путь. Шелковые караваны шли от Китайской стены, через среднеазиатские оазисы Согдианы и северный Иран к пограничной крепости Нисибис в Междуречье, где его принимали византийские купцы. За 200 дней путешествия цена шелка неизмеримо возрастала. Если тюрки, бравшие дань с Китая шелком и деликатно называвшие это обменом, получали драгоценную ткань практически даром, то в Константинополе она продавалась, в буквальном смысле слова, на вес золота. Иран не мог полностью перекрыть поставки «стратегического» сырья противнику, так как сам существовал не в последнюю очередь за счет таможенных пошлин с шелковых караванов, но ограничивал количество транзитного шелка до уровня, при котором враждебная держава не смогла бы наращивать военную мощь{9}.

    Однако в этой истории была и третья сторона — вовсе не Китай, как можно было бы подумать, а Согдиана, совокупность мелких среднеазиатских княжеств, лишенных политического единства, но объединенных мощным экономическим стимулом. Именно согдийские купцы получали практически весь барыш от торговли шелком. Они же стояли и за международными политическими интригами, связанными с этой торговлей.

    В первой половине VI века персы резко ограничили ввоз шелка в Византию. Согдийские торговцы несли огромные убытки. А когда в середине VI века ожесточенные войны по всему византийско-персидскому фронту от Каспия до Эфиопии окончательно разрушили систему доставки шелка на Запад, купеческий союз предпринял ответные меры.

    В 562–565 гг. пришедшие из степей тюрки{10} разгромили державу эфталитов{11}, от которой зависели согдийские города. Ловкие купцы Бухары, Ташкента и Коканда активно поддержали новых хозяев, И это понятно. Став частью тюркютской империи, простиравшейся от Желтого до Каспийского моря, согдийцы получили прямой доступ к шелковым запасам Китая. Тюрки, установив свое господство над северокитайскими царствами Чжоу и Ци, выкачивали из Поднебесной столько шелка, что обвешивали им свои кибитки, своих жен и коней и все равно у них оставалось огромное количество драгоценной материи. Получить ее от простодушных кочевников согдийским купцам было просто, гораздо сложнее оказалось доставить товар в Византию.

    За решение этой задачи взялся согдиец Маннах, лоббировавший интересы купцов при дворе тюркютского кагана Истеми (?—576 г.). Он стал так близко к престолу, что степной владыка направил его полномочным послом к персидскому шахиншаху Хосрою{12} для переговоров о восстановлении шелковой торговли. Согдийцы, в предвкушении будущих сверхприбылей, предложили персидскому монарху долю от доходов в обмен на увеличение количества транзитного шелка. По существу, они предложили Хосрою торговлю национальными интересами, на что он согласиться не мог. Но он не хотел идти и на разрыв отношений со своими новыми соседями и пока еще союзниками (по войне с эфталитами) — тюрками.

    Персы нашли выход из создавшегося положения: купили у согдийцев весь предложенный шелк и сожгли его в присутствии Маниаха и его соплеменников. Никакой другой ответ не мог бы сильнее сразить сребролюбцев. Они поняли, что персидское правительство непоколебимо, и стали подталкивать кочевников к войне, но Истеми-каган хотел решить вопрос мирно. Он послал в Иран новое посольство, состоящее из чистокровных тюрков. Послы были отравлены и едва ли это сделали персы, стремившиеся изо всех сил избежать войны на два фронта — с Византией на западе и со Степью на востоке.

    Согдийцы получили прекрасный козырь. Маниах убедил Истеми-кагана разорвать союзный договор и объявить персам войну. Купцы надеялись прорубить себе караванную дорогу до византийской границы тюркютскими саблями. Неутомимый Маниах во главе тюркютского посольства посетил Константинополь и заключил с византийцами военный альянс против несговорчивых персов{13}. В 569 году тюрки вышли в поход, но не смогли преодолеть защитную линию иранских пограничных крепостей. Несмотря на то, что тюрки вышли на берега Амударьи (571 г.), война с могущественной Персией грозила стать затяжной, и, что было хуже всего для согдийцев, откатиться от персидских границ в их уютные оазисы.

    Хитроумные купцы предпочли воевать не только чужими руками, но и на чужой земле, далеко на западе. В 570–571 гг. тюрки овладели всем Северным Кавказом и вышли на границу Византийской империи в районе Керченского пролива. В этом им активно помогали хазары. Новый путь для шелковых караванов был проложен в обход Персии: от Китая до Крыма простиралась единая тюркская империя.

    К началу 600-х годов доходы от торговли шелком принесли небывалое процветание городам Средней Азии. Бухара, Самарканд, Ташкент, Кашгар, Турфан купались в золоте. Прибыли от военных поставок в тюркютскую армию были небольшим, но приятным дополнением к баснословным доходам от перепродажи шелка. Каганы степной империи совершенно не вмешивались во внутренние дела Согдианы и города-оазисы сохраняли полную автономию. Зато сам купеческий союз оказывал активное влияние на политику каганата. Накопленные сокровища позволяли согдийцам решать, какого хана и какое племя привести к власти, в какую сторону повернуть степные дивизии и на чью голову обрушить кривые тюркютские клинки.

    При этом Л. Гумилев с удивлением отмечает, что «культурный подъем среднеазиатских владений уживался с чрезвычайно низким уровнем политического самосознания. Согдиана в VII веке была раздроблена на мельчайшие княжества и, несмотря на крайнюю необходимость, не имела сил для объединения»{14}.

    Что за странный народ были эти согдийские купцы, легко, как петухов на сельской ярмарке, стравливающие между собой великие державы, сами же не имеющие сил создать даже подобия единого государства на своей земле? А быть может, не желающие? Что-то крайне знакомое просвечивает и в образе действий согдийцев, и в результатах, которых они добивались. Близость к власть имущим, закулисная политическая интрига, стремление получить максимум прибыли из любой ситуации, полное пренебрежение национальными интересами и, как следствие, слабость политической власти и разложение государственного организма. Перед нами классический «малый народ»{15}. Но каким ветром занесло его в среднеазиатскую пустыню?

    В июне 586 года до Рождества Христова воины вавилонского царя Навухадницара взяли штурмом Иерусалим. Огромное количество пленных иудеев отправилось в Вавилон. Там они нашли своих соплеменников из десяти колен Израилевых, рассеянных по Азии еще во времена владычества Ассирии. Несмотря на свою обособленность от окружающих язычников, пленники сумели неплохо устроиться, пополнив собой купеческое и ремесленное сословия и проникнув в государственную администрацию, как это видно из книг Ветхого Завета. Есфирь стала любимой женой вавилонского монарха и добилась физического уничтожения 75 000 недовольных еврейским засильем{16}.

    В 538 году до Рождества Христова персидский царь Кир захватил Вавилон и позволил иудеям вернуться на родину и восстановить Храм. Несмотря на то, что пленники из года в год повторяли слова псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя рука. Пусть прилипнет язык мой к гортани, если я не буду вспоминать тебя, если не поставлю Иерусалима выше всех моих радостей»{17}, в Палестину вернулись лишь 42 360 человек из колена Иудова и Вениаминова{18}. «Многие, не желая бросить свое имущество, остались в Вавилоне», — писал Иосиф Флавий{19}. Торговые лавки в богатой столице мира оказались милее, чем Святой Град, где одной рукой приходилось класть кирпичи, а другой держать меч для защиты от окрестных племен.

    Потомки двенадцати колен распространились по всей территории древнеперсидской державы от Египта до Индии. Осев в крупнейших городах вдоль торговых путей, они создали касту купцов-рахдонитов («знающих дороги»). Шли века, менялись хозяева территории: ассирийцы, вавилоняне, персы, македонцы, парфяне, снова персы, арабы, турки — лишь жрецами золотого тельца оставались все те же знатоки дорог и мастера барышей. Стоило раздвинуться границам империи, и вслед за солдатами шли купцы. Так они появились в Средней Азии и принялись превращать штуки шелка в слитки золота.


    Рахдониты были истинными космополитами, для которых родина — это место, где можно заработать большие деньги. Несколько столетий их «родиной» была Согдиана. Но превращать разбросанные среди пустыни оазисы в единое государство, которое стало бы заботиться о национальных интересах коренного населения, или того хуже, прибрало к своим рукам торговлю шелком, рахдониты не собирались. Для них гораздо выгоднее было иметь под рукой множество мелких князьков и проводить в этой благословенной стране на практике принцип своего отца{20} «разделяй и властвуй».

    Решив к концу VI века задачу доставки неограниченного объема шелка из Китая в Константинополь, рахдониты могли бы почить на лаврах, подсчитывая барыши однако, жизнь преподнесла им несколько неприятных сюрпризов.

    Прежде всего, рухнули их надежды на шелковую монополию. Византия уже давно стремилась обеспечить себе независимость от импорта шелка. Еще в 553 г., в самый разгар шелкового кризиса, когда призвание тюрков было лишь эскизом хитроумного плана «согдийцев», византийское правительство организовало собственную шелковую промышленность. Два греческих монаха тайно доставили с Востока личинки шелковичных червей внутри выдолбленных дорожных посохов и вскоре шелковые мануфактуры заработали в Константинополе, Бейруте, Тире и Антиохии. К концу VIII века импорт шелка уже не имел для Ромейской империи прежнего значения, и рахдонитам пришлось понизить цены.

    Еще большей неприятностью оказалось то, что арабская экспансия, спровоцированная не в последнюю очередь стараниями иудейской общины Йемена, вырвалась из-под контроля своих творцов. С 632 г. буря военных конфликтов охватила Азию, Северную Африку и Южную Европу. В таких условиях трудно было заниматься торговлей. К тому же, первые мусульманские халифы неприязненно относились к народу, из недр которого вышла неудавшаяся отравительница самого пророка Магомета{21}. Коран сохранил его враждебные отзывы о евреях. Когда в 638 году халиф Омар{22} овладел Палестиной, он запретил иудеям селиться в Иерусалиме и стремился ограничить их влияние в стране{23}.

    Халифа Омара и его воинов не привлекали сокровища покоренных народов, они считали, что мусульмане должны оставаться при своих старых кочевых обычаях. Когда был захвачен драгоценный, шитый золотом, самоцветами и жемчугом ковер персидского царя, его разделили между всеми правоверными поровну. А царский дворец в Ктезифоне{24} Омар попросту приказал сжечь, чтобы не вводить в соблазн соратников. С таким человеком рахдонитам было трудно договориться, и многим пришлось бежать в Согдиану в поисках спокойствия. Но вскоре арабская конница пришла и в Среднюю Азию. Мерв{25} стал главной военной базой, откуда мусульмане сокрушали ожесточенное сопротивление местных племен. Разрозненность мелких согдийских княжеств, которую так долго культивировали рахдониты, теперь сослужила им плохую службу. К 30-м годам VIII века с Согдианой было покончено, она стала частью арабской провинции Хорезм{26}.

    До VIII века иудаизм был в Хорезме массовой религией{27}. Теперь носителям этого вероисповедания пришлось заняться поисками новой «родины». Собственно, выбор был предрешен. Невдалеке от западных границ Хорезма находилась Хазария, словно самой судьбой предназначенная для иудейских беглецов. Каганат отличался необычайной веротерпимостью, находился на пересечении торговых путей, мог предоставить защиту от арабов. Все это более чем устраивало рахдонитов.

    Кроме того, в каганате их ждали единоверцы. Еще в VI веке сюда переселились иудеи из Персии, занявшие территорию между реками Сулак и Терек в современном Дагестане. Теперь они радушно встретили беглецов из Хорезма.

    Поток еврейских иммигрантов шел в Хазарию и с Запада. В 723 г. византийский император Лев Исаврянин{28} издал указ об обязательном крещении евреев. Часть из них притворно перешла в христианство, но многие предпочли бежать в хазарскую северную Тавриду{29}. Этот исход настолько усилил иудейское присутствие в Хазарии, что со второй четверти VIII века еврейская община каганата под руководством некоего Булана развивает бешеную активность. Иначе не скажешь, учитывая ожесточенные споры с христианами и убийство мусульманского проповедника{30}. После этого от былой веротерпимости в каганате не осталось и следа.

    В ответ на притеснения мусульман арабская армия ворвалась на территорию каганата и, разгромив хазарские войска, прошла страну огнем и мечем. Получив от хазар обещание перейти в мусульманство, арабы ушли, после чего иудеи более осторожно, но не менее упорно принялись прибирать страну к своим рукам.

    Начался процесс иудизации государства. Но при этом «обращать в иудаизм население Хазарии никто не собирался»{31}. Иудаизм к этому времени практически отказался от прозелитизма, и стать иудеем мог только этнический еврей. Поэтому, по словам Гумилева, иудаизм в каганате распространялся «половым путем». Красавицы-еврейки пополняли ханские гаремы, и родившиеся от них наследники беков, оставаясь «своими» для доверчивых хазар, были евреями для евреев, ведущих родство по матери. Они росли иудеями, женились на иудейках и их потомки, аристократия хазарского общества, признавались средневековыми еврейскими книжниками всего мира своими собратьями — из колена Симонова и полуколена Манасиева.

    «За 80 лет в Хазарии появились люди, говорящие по-хазарски, но не бывшие хазарами»{32}, как сейчас сказали бы — хазароязычные.

    Так произошло расслоение знати и народа, так появился «малый народ» Хазарии. И этим Хазария тоже сходна с Россией, где подобный процесс шел со времен Петра I (вспомним хотя бы петровского любимца, крещеного еврея вице-канцлера Шафирова или «дворянина» Ульянова-Ленина-Бланк) и привел в 1917 году Российскую империю к тому же концу, что и Хазарскую в начале IX века.

    Восемь десятилетий спустя после Булана процесс иудизации завершился государственным переворотом. Его совершил «сын сыновей Булана» — его внук Обадия, который ограничил власть кагана и сделал иудаизм государственной религией Хазарии. Все государственные должности были распределены между евреями{33}.

    Как в России XX века русские стали людьми третьего сорта, а все преимущества, начиная от квот на поступление в вузы и заканчивая назначением на руководящие должности, предоставлялись национальным меньшинствам, так же и в Хазарии IX века сами хазары «превратились в покоренных, бесправных подданных правительства… чуждого им этнически, чуждого по религии и задачам… В государстве, именовавшемся хазарским каганатом, в IX–X вв. хазары составляли наиболее угнетенное меньшинство. Сравнительно с хазарами аланы, буртасы, савиры и гузы{34} были почти свободными племенами…»{35}.

    Нельзя сказать, что все в каганате покорно склонили головы. В 810–820 гг. ожесточенная гражданская война охватила страну. Против иудейского владычества выступили потомки степняков-тюркютов. Однако вторая составляющая титульной нации — живущие оседло хазары — уже не были способны к сопротивлению и не поддержали восставших. С помощью печенежских наемников иудейским правителям Хазарии удалось расправиться с противником. Все непокорные племена были подвергнуты геноциду или бежали за пределы каганата. Трагедия, разыгравшаяся 1200 лет назад в степях между Волгой и Доном, напоминала по своей ожесточенности ветхозаветное завоевание Палестины, когда побежденные вырезались от мала до велика, а их дома, скот и имущество сжигались дотла. Но еще больше эта «революционная» война напоминала другую, прокатившуюся по этим же местам одиннадцать веков спустя и с такой беспощадной правдивостью описанную в мемуарах князя Жевахова. И действующие лица, и характер их действий, и результат — все одинаково, что в начале IX века, что в начале XX…

    Первой жертвой «нового порядка» в Хазарии стали представители других религий. Фактически перестала существовать христианская церковь, Доросская митрополия, включавшая семь епископских кафедр. В 834 г. из страны были изгнаны хазарские мусульмане. В 922 г. гонение на мусульман повторилось. Десять лет спустя было уничтожено христианство в завоеванной Албании{36}, в 939 г. — произошло массовое убийство хазарских христиан по приказу царя Иосифа.

    В начале X века беженцы из Согдианы, так неосмотрительно принятые сердобольными хазарами, стали безраздельными владыками всей Восточной Европы и караванных путей от Белого моря до Персидского залива и от Китайской стены до еретического и также иудизированного французского Прованса. И в это же время каганат начинает ощущать затруднения как внешнего, так и внутреннего характера. Многие народы, прежде объединенные в границах каганата, пытаются теперь любыми путями покинуть тонущий корабль хазарской государственности. Иудейским правителям то и дело приходится подавлять недовольство то волжских болгар на севере, то кавказских алан на юге, то славянских племен на западе. Гонения оттолкнули от каганата мусульманские страны и православную Византию. В условиях внешнеполитической изоляции и все возрастающего внутреннего недовольства господствующим режимом, самозваные правители каганата могли опираться только на наемников. Двенадцать тысяч мусульман-хорезмийцев охраняли засевших в Итиле{37} иудейских царей. Но эти элитные войска отказывались сражаться против своих единоверцев. Гораздо удобнее были печенеги{38}, готовые грабить кого угодно. Именно им иудеи доверили охранять{39} Саркел, который приобрел к тому времени первостепенное значение для безопасности каганата.

    Этот город был построен на нижнем Дону (станица Цимлянская) вскоре после окончания гражданской войны, в 834 г., и сразу стал главной военной базой каганата на западе. Отсюда хазарские владыки контролировали не только Приднепровье и Черноморское побережье, но и остатки бежавших на Балканы повстанцев. Еще более важным было экономическое значение Саркела. По словам византийского императора Константина Порфирородного, «из Саркела и прилегающих провинций идут все средства жизни и все довольство Хазарии»{40}. Вскоре после основания этот город стал символом иудейского господства над огромной территорией от Оки до Крыма и от Дона до Припяти. Мало этого — опираясь на уже захваченные славянские земли, каганат планировал продолжать отсюда дальнейшую экспансию на север, чтобы взять под контроль весь путь «из варяг в греки»{41}.

    Однако история распорядилась так, что к середине IX века у «хазар» появились соперники за власть над востоком Европы. Общеизвестен летописный рассказ о призвании варягов. Особенно часто цитируется фраза об отсутствии порядка в русской земле. Однако далеко не междоусобные споры вынудили наших предков вызвать из-за моря воинственных варяжских князей с профессиональными воинами-дружинниками (не будем сейчас углубляться в критику «норманнской теории»). По словам Ключевского, призванные князья «принялись прежде всего за стройку пограничных укреплений и всестороннюю войну, значит, они призваны были оборонять туземцев от каких-то внешних врагов»{42}. Но после изгнания норманнов из Новгорода, у славян оставался один враг — Хазарский каганат. Именно постоянное ощущение хазарской угрозы заставило славянские и финские племена объединиться под властью Рюрика{43}.

    Уже к середине 60-х гг. IX века Рюрик сумел раздвинуть рубежи своих владений на востоке до границ Волжской Болгарии, а на юге — до Западной Двины. Полоцк, Ростов и Муром стали его форпостами на путях хазарской экспансии. Вооруженный нейтралитет между варягами и каганатом не мог продержаться слишком долго. И дело не в том, что двум народам стало тесно в одной Европе. Все развитие нового государства шло вразрез с устремлениями иудейской верхушки Хазарии.

    Аскольд и Дир{44}, отделившись от Рюрика, освободили Киев от хазарской власти. В 867 г. многие варяги-руссы приняли из Византии православную веру и стали уже в силу только этого ненавистны хазаро-иудеям. В 871 г. князь русов упоминается в документах с титулом «каган», претендуя на равную с иудейским царем власть. А 10 лет спустя начинается открытое военное столкновение между хазарами и руссами за власть над южной Россией. Эта война шла с переменным успехом более ста лет — с 882 г. до конца X в.

    Первый удар по хазарскому владычеству на Днепре нанес князь Олег, принявший после смерти Рюрика (879 г.) верховную власть над Россией. Присоединив в 882 г. Киев к новгородским владениям, он делает его своим опорным пунктом для дальнейших военных действий против каганата. В течение трех последующих лет Олег очистил от хазар территорию современных Витебской, Смоленской и Черниговской областей, соединив Северную Русь с Поднепровьем и установив свою власть над племенами кривичей, радимичей, древлян и северян. Формирование державы Олег завершил присоединением живших по Днестру и Бугу дулебов, тиверцев и хорватов. Всего за 20 лет Рюрик и Олег создали крупнейшее в Европе государство, простирающееся от Финского залива до Черного моря и от Карпатских гор до Оки. В результате этого процесса каганат лишился богатейших провинций, из которых шли прежде «все средства жизни и все довольство Хазарии». Известно, какое огромное количество товаров вывозилось из России в Византию и другие страны в X–XII вв. Именно этих богатств лишилась Хазария. Это был тяжелый удар по экономике каганата.

    Не имея смелости вооружить для войны подчиненный народ, хозяева каганата использовали против России излюбленный метод международной интриги. Они открыли «зеленый коридор» от Урала до Днепра кочевникам-печенегам, своим союзникам по гражданской войне и основным поставщикам наемников в хазарскую армию. В 889 г. печенежские орды в полном составе явились в причерноморские степи. Оседлав днепровские пороги, они начали экономическую войну против киевского князя, препятствуя регулярной торговле с Константинополем.

    Пока был жив Вещий Олег, одно его имя отгоняло кочевников от киевских рубежей и русское государство четверть века наслаждалось миром. За это время выросло поколение людей, привыкшее смотреть на Русь как на единое целое. Смерть легендарного князя многое изменила. Вступивший на престол Игорь не обладал талантами выдающегося государственного деятеля и полководца{45}. Поколение тех, кто пришел на Русь с Рюриком, сошло с политической сцены и нового князя окружала дружина людей, не привыкших принимать верных решений. Вскоре печенеги совершили свой первый набег на Киев (915 г.), но были отбиты. Отпор печенегам и подавление древлянского восстания были последними успехами созданного Олегом государства. Впереди предстояли полвека испытаний и унижений.

    С 920 года начинаются регулярные набеги кочевников на русские рубежи. Это была разведка боем. Каганат готовился к большой войне, которая началась в 939 г., когда царь Иосиф «низверг множество необрезанных», то есть, перебил христиан, проживавших на территории каганата. Это свидетельствует о том, что острие войны было направлено прежде всего против православной Византии и лишь потом — против Руси, как стратегического партнера империи.


    Иудейские войска под командованием «досточтимого Песаха» вторглись в причерноморские владения Византии, разоряя города и уничтожая христианское население, а затем нанесли поражение русской армии у Самкерца (Тмутаракани){46}. Затем хазары осадили Киев и вынудили Игоря капитулировать. Киевский князь стал вассалом иудейского царя и обещал платить дань не только деньгами, но и кровью, посылая русские дружины против врагов каганата — христиан Византии (в 941 и 944 гг.) и мусульманских государств на Каспии (в 944–945 гг.). В результате этой войны Хазария разом восстановила свои пошатнувшиеся позиции. Великое государство, созданное Олегом, рассыпалось на глазах. Низовья Днестра и Дуная перешли под власть печенегов. Отпали земли уличей и тиверцев, стало самостоятельным Полоцкое княжество. Черниговщина вновь вернулась под контроль каганата{47}. Сам Игорь погиб, собирая с древлян двойную дань для выплаты репараций хазарам{48}.

    Впервые на русском престоле оказалась женщина — святая равноапостольная княгиня Ольга. Народ дал ей прозвище Мудрой, Церковь — Святой. Родственница знаменитого Гостомысла{49}, она в полной мере обладала теми талантами государственного деятеля, которых так не хватало ее мужу. Бесконечное множество раз на все лады повторялась мифическая история ее мести древлянам, рассказывалось о поездке в Царьград и принятии там Православия, о хитроумном ответе на матримониальные притязания греческого императора{50}, о каменном тереме в Киеве… Но главное дело ее; жизни оказалось вынесено за скобки. Она удержала русское государство на краю пропасти. У врагов было все: армия, деньги, союзники, многовековой опыт политических интриг и зоологическая ненависть к «этим русским», вставшим на пути к мировому господству. У святой княгини Ольги — Божия помощь, острый ум и любовь к Родине.

    За 20 лет правления она не воевала ни разу. Зато ее административно-налоговая реформа была вершиной государственного гения. Народ с любовью вспоминал о своей княгине и 150 лет спустя после ее кончины{51}. Устранив предпосылки для народного недовольства и сепаратизма, святая Ольга обратилась к внешнеполитической деятельности. В борьбе с иудейским государством естественными союзниками России были христианские империи — Германская и Византийская. Опираясь на их политическую и военную поддержку, киевской княгине удалось не просто сохранить русскую государственность, а накопить силы и подготовить страну к неизбежной схватке со смертельным врагом.

    Когда в 964 г. Великим князем стал Святослав Игоревич{52}, все было готово к войне. В первый же год своего правления он лишил хазар власти над вятичами и, не возвращаясь в Киев, спустился с верховий Дона к Саркелу, где нанес сокрушительный удар каганату. Под белыми стенами саркелской крепости, на берегу Дона перестала существовать хазарская армия, а сам Саркел из символа иудейского владычества в Восточной Европе превратился в заштатный русский городок Белая Вежа, даже не имеющий собственного князя. Он был велик лишь до тех пор, пока контролировал Русь, но теперь Русь контролировала его.


    Святослав не только лишил Хазарию всех завоеваний 939–940 гг., но и установил русский порядок на западных территориях самого каганата. Саркел и Тмутаракань стали опорными пунктами влияния Киева на степь и Кавказ.

    Захват Тмутаракани перерезал важнейший для иудеев караванный путь с востока на запад. Каганат уже давно жил лишь за счет торговых спекуляций, но теперь поток золота в хазарскую казну иссяк. Без денег, без армии, испортившее отношения со всеми соседями, иудейское царство было обречено. Святослав увел свои дружины на запад, но в тяжело раненого хазарского хищника мертвой хваткой вцепились кочевники-гузы и хорезмийские мусульмане. В течение нескольких лет они терзали поверженного противника.

    Последнее, на что оказались способны хазары, — послать в 968 г. печенегов на оставленный без охраны Киев. Рассчитывая, что с каганатом покончено, Святослав увел в Болгарию почти всех воинов. Если бы хазарам удалось одним молниеносным ударом уничтожить русскую столицу и захватить семью Святослава (мать — св. Ольгу и трех сыновей, среди которых и будущий св. князь Владимир, креститель Руси), они имели бы на руках неплохие козыри и смогли бы продолжить игру. Однако Бог судил иначе.

    Вернувшись с запада, Святослав обрушился всей своей мощью на остатки каганата. Второй хазарский поход (969 г.) уничтожил главные города восточной Хазарии — Итиль и Семендер{53} и стер иудейское царство с политической карты мира.


    Каганат погиб, но остались те, кто паразитировал в течение двухсот лет на его теле. Они расползлись в разные стороны из руин хазарских городов, как насекомые из продезинфицированной квартиры, и устроились по соседству, создав несколько родственных анклавов на Нижней Волге, Северном Кавказе, Таманском полуострове, в Крыму и в Приднепровье.

    Когда-то в долине Терека зарождалось хазарское могущество, здесь находилась первая, древняя столица Хазарии — Семендер. Ее развалины до сих пор можно найти на берегу Терека, всего в нескольких километрах от станицы Шелковской{54}. После разгрома сюда бежали от Святослава касоги (они же — черкесы) и с ними немалое число хазарских иудеев. Часть их поселилась в дагестанских городах{55}, а часть так и осталась на территории современной Чечни. Когда в XVI веке Иоанн Грозный взял в жены черкесскую княжну Марию Темрюковну и русские войска пришли в Пятигорье защищать тестя московского государя, им пришлось столкнуться с потомками хазарских беглецов.

    Это признавали и вожаки чеченских боевиков, когда говорили о длящейся более 500 лет войне с Россией. Но эта война в два раза старше. На знамени «независимой Ичкерии» изображен волк. Такой же волк был и на стягах основателей Хазарского каганата — ханов из рода Ашина. Среди самых известных чеченских сепаратистов достаточно людей с иудейской кровью: в их лице хазары тысячу лет спустя пытаются взять реванш под теми же знаменами.

    Когда в августе 1999 г. «ичкерийцы» попытались аннексировать Дагестан, народы этой республики (а их около 70), дружно дали отпор захватчикам. Лишь одно племя встретило чеченских бандитов с распростертыми объятиями и воевало плечом к плечу вместе с ними. Те же люди пытались совершить в Дагестане государственный переворот, устраивали взрывы в Махачкале и в Буйнакске в то время, пока остальные дагестанцы помогали России справиться с интервентами. Это были дагестанские «ваххабиты» — такие же потомки хазар, как и их чеченские соратники.

    Когда потрепанные русской армией и дагестанскими ополченцами бандиты нуждались в лечении и отдыхе, их радушно встречали в Крыму. И это понятно, так как сюда десять веков назад хазарских иудеев бежало не меньше, чем на Северный Кавказ. Нам они известны как крымские «татары» — караимы. Почему-то принято считать их мусульманами. Однако караимы — лишь иное название иудейской секты ананитов (от Анана бен Давида, одного из вождей вавилонских евреев, основавшего эту секту во второй половине VIII века). Слово «караим» переводится как «человек Писания» — последователи Анана ставили Писание, Тору, выше Талмуда, в отличие от «раббонитов», людей Талмуда{56}. Но эти различия не мешали двум сектам люто ненавидеть «необрезанных» и пронести эту ненависть сквозь тысячелетия.

    В 1096 г. эпарх (демократически выбранный горожанами мэр) г. Херсонеса Таврического, хазарский еврей, крестившийся лишь для того, чтобы занять в греческом городе эту высокую должность, купил у печенегов пятьдесят русских пленников-христиан и стал принуждать их отречься от православной веры. Один из них, монах Киево-Печерского монастыря, св. Евстратий Постник, укреплял в несчастных верность Христу. Всех пленников иудей уморил голодом, а самого св. Евстратия на Пасху распял, как когда-то его предки распяли Господа{57}. Впоследствии, на протяжении столетий, «крымские татары» поступали так с сотнями православных пленников.

    Выходцем из Крыма был Мамай, присвоивший себе ханское достоинство и власть в Золотой Орде и поклявшийся искоренить на Руси Православие. За Мамаем на Русь шли не только татары, но и верные союзники хазар — ясы и касоги. Появились среди борцов с Христовой верой и новички, генуэзские пехотинцы-наемники. Через крымский город Кафу иудейский капитал, сосредоточившийся к XIV веку в Генуэзской и Венецианской республиках, финансировал поход на Русь. «Итальянские» ростовщики прекрасно знали, кого они поддерживают: вплоть до XVI века Крым называли в Италии «Хазарией».

    Четыреста лет Крымская орда была самым жестоким и упорным врагом России. Она смогла пережить Казанское и Астраханское царства на несколько столетий лишь потому, что опиралась на поддержку Оттоманской империи, где вовсю заправляли делами эмигрировавшие из Европы евреи-сефарды{58}.

    «Жидовин Схария» создавший в Новгороде Великом секту жидовствующих{59}, был выходец из Крыма и законченный образчик иудейского интернационала. Его отец был знатный генуэзец (какой-нибудь ростовщик, купивший титул за деньги), мать — черкешенка (поздняя вариация касогов), а сам Захария стал крымским караимом{60}. Члены секты жидовствующих смогли поймать в свои сети митрополита Зосиму и наследника Российского престола, поставив под вопрос существование Русского Православного государства. Их замысел был разрушен усилиями православных подвижников, в первую очередь св. Иосифа Волоцкого{61}, но сами они до сих пор существуют и борются с Православием, как и их предшественники.

    Турция оказывала покровительство не только Крыму, но и Чечне. В XIX веке чеченцы несколько десятилетий воевали с Россией. Такая длительная борьба оказалась возможна только благодаря масонизированной Англии, снабжавшей чеченцев деньгами и оружием через Турцию.

    В годы Отечественной войны крымские «татары» и чеченцы активно поддерживали немцев, за что и были депортированы после победы Советской Армии.

    Когда в конце XX века Западу потребовалось дестабилизировать обстановку в России, там вспомнили о Чечне. Политические обозреватели времен первой чеченской кампании рассказывали байки о том, что в Пентагоне с трудом нашли Чечню на своих стратегических картах. Едва ли. Наверняка чеченские карты с пометкой «Хранить вечно» лежат в масонских архивах на самом видном месте. Снова сюда текут рекой деньги и оружие, на этот раз из нового центра мирового зла — Соединенных Штатов Америки. Одновременно с этим активизировались и крымские татары. И если хорошенько поскрести тех «украинцев», которые организуют акции поддержки Чечни и чеченские сайты в Интернете, идут в наемники к чеченским Салманам (Соломонам) и Шамилям (Самуилам), то из-под маски украинского националиста наверняка покажется что-нибудь хазарское.

    Помимо Чечни и Крыма большое количество хазарских беглецов, многие из которых «не потеряли воли к борьбе»{62}, рассеялось по огромной территории от Аральского моря до Атлантического океана.

    Еще после первого похода Святослав привел на Русь значительное число пленных ясов и касогов. Особенно много выходцев из каганата поселилось на Черниговщине, в Новгород-Северской земле. Северская земля получила свое название от племени савиров, сыгравших значительную роль в образовании Хазарского каганата. Средневековый арабский историк и географ ал-Масуди даже называл хазар тюркскими савирами{63}.Часть савиров, издавна поселившись на левом берегу Днепра и постепенно смешиваясь со славянами, дала начало племени северян (само географическое понятие «север» произошло от имени этого племени, жившего к «северу» от Киева).

    Именно в силу наличия сильного тюркского элемента, днепровское Левобережье долго служило яблоком раздора между Русью и Хазарией. Эти земли непосредственно входили в состав каганата и были опорой хазарской экспансии на северо-западе. Вторая волна тюркских поселенцев, нахлынувшая на Черниговщину после разгрома каганата, привела к образованию центра крамолы внутри русского государства. Достаточно вспомнить о роли Северской земли в организации русской Смуты начала XVII века.

    Таким образом, разгром каганата не означал конца иудейского влияния в Восточной Европе. Последним открытым военным столкновением Руси с иудеями был поход св. князя Владимира, прошедшего в 985 г. по следам своего отца Святослава. С тех пор важнейшие политические события X–XII веков вершились внутри треугольника Тмутаракань — Чернигов — Киев.

    Киев, уже тогда входивший в тройку крупнейших городов Европы, по пышности и богатству считали равным Константинополю. Прибыльная торговля привлекала сюда купцов разных национальностей, селившихся вместе. Был в Киеве и еврейский квартал, названный в летописях Жидовской улицей{64}. Здесь селились не только беглецы из разгромленного каганата, но и выходцы из Западной Европы. Это первое на русской земле гетто с помощью золота и своих людей в верхних эшелонах власти оказывало непосредственное влияние на политику киевских князей. В том случае, если Великий князь не поддавался воздействию, в ход шел запасной, черниговский вариант.

    Чернигов, второй по значению русский город, «ворота Киева», был административным центром огромной территории от Рязани и Мурома до Белой Вежи (Саркела) и Тмутаракани. Черниговские князья нередко покушались на верховную власть в государстве, пользуясь при этом поддержкой местной иудейской диаспоры, столь многочисленной и влиятельной, что киевскому митрополиту Иллариону пришлось выступать против засилья иудеев в Чернигове{65}.

    И, наконец, если и черниговский князь проявлял строптивость (как это было, например, во время правления в Чернигове Владимира Мономаха), за дело принимались тмутараканцы. В этом отдаленном черниговском владении количество «хазар» было так велико, что они почти открыто смещали, высылали и убивали присланных править князей. Практически бесконтрольно распоряжаясь в Тмутаракани, хазарские иудеи неоднократно организовывали набеги на Чернигов всякого степного сброда, чтобы посадить там удобного для себя князя.

    Таким образом, была создана система влияния на государственную жизнь Киевской Руси, чтобы через ослабление здоровых национальных элементов достичь того же результата, что и в Хазарском каганате — иудизировать страну и сделать ее своим послушным инструментом.

    Первая попытка была предпринята в 986 г. Прослышав, что киевский князь решил оставить язычество, вместе с мусульманскими и христианскими проповедниками к нему явились хазарские иудеи. Однако результаты иудейского владычества в Хазарии могли отвратить от «избранного народа» кого угодно. Св. Владимир отверг учение талмудистов. А когда Русь стала православной, иудеям пришлось затаиться на долгие годы.

    Следующую попытку они предприняли только после смерти св. равноапостольного князя Владимира. Именно иудеи активно поддержали Святополка Окаянного, узурпатора власти и убийцу своих братьев, святых Бориса и Глеба. В 1018 году Святополк был разбит Ярославом Владимировичем в битве на Альте и бежал на Запад, бросив своих еврейских кредиторов на произвол судьбы. Гнев киевлян против иудейского засилья вылился в погром, положивший предел четырехлетнему господству инородцев в русской столице{66}.

    Не смирившиеся с победой Ярослава, тмутараканские иудеи стали в 1023 году «спонсорами» похода на Чернигов князя Мстислава. Армия мятежного князя состояла из «хазар» и кочевников. После поражения на Листвене Ярослав Мудрый был вынужден согласиться на фактический раздел Руси по Днепру. После этого иудеи, прикрываясь властью Мстислава, могли собирать на Черниговщине проценты с капиталов, вложенных в поход. Их политическое присутствие в Левобережье было так сильно, что даже угрожало безопасности предстоятеля Русской Православной Церкви{67}.

    Смерть Мстислава (1036 г.) разрушила планы «творцов катастроф» и покончила с разделением Руси. Единовластие Ярослава позволило стране наслаждаться покоем до самой его смерти в 1054 году. По завещанию киевский престол достался старшему сыну Ярослава, Изяславу, Черниговщина — второму, Святославу Ярославичу, а третий, Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха, получил во владение Переславское княжество, включавшее земли, составившие позднее ядро Московской Руси.

    До тех пор, пока сыновья Ярослава жили дружно, врагам России приходилось искать нестандартные решения для стоявшей перед ними задачи. Во второй половине XI века иудеи обратили свое внимание на новый фактор в политической жизни русского государства, т. н. князей-изгоев. Это были те представители разросшейся династии Рюриковичей, которые, по каким-либо причинам, лишились права на уделы и остались без средств к существованию.

    В 1061 г. тмутараканцы приглашают из Новгорода одного из таких изгоев, князя Ростислава Владимировича и смещают с его помощью законного правителя города, Глеба Святославича, сына Черниговского князя. Это вызывает затяжной конфликт между Черниговом и Тмутараканью. Однако то, что Ростислав быстро укрепился в Тмутаракани, наложил свою руку на многие племена Северного Кавказа, прежде всего, на касогов, и распространил русское влияние вплоть до Каспия, совсем не устраивало теневых владык Таманского полуострова. Им была нужна послушная кукла, а не строптивый герой, и Ростислава решили убрать.

    Карамзин пишет{68}, что Ростислав был отравлен херсонскими греками, устрашенными его удачливостью и талантами военачальника. Греки якобы прислали убийцу Котопана (совсем не греческое имя), который и подсыпал яд в вино князю. Но потом сами же херсонцы, «гнушаясь таким злодейством, убили изверга камнями». Непонятно только, зачем они же этого «изверга» посылали? Противоречие легко разрешится, если вспомнить, что в Крыму вообще жило много беглецов из разгромленного каганата, а в Херсонесе одно время правил «крещеный» еврей, распявший св. Евстратия Постника. Именно эти «херсонцы» и заказали убийство Ростислава «греку» Котопану, желая не только убрать неугодного князя, но и поссорить Русь с греческим городом. Понятно, что настоящие греки по заслугам наказали своего самозваного «земляка», который, к тому же, открыто хвастался совершенным преступлением.

    После смерти Ростислава иудейская диаспора нашла ключик к сердцу Святослава Черниговского, вернув ему Тмутаракань. Этот удельный князь, которого св. Нестор Летописец сравнивал с ветхозаветным царем Езекией, обманом привлек на свою сторону Всеволода, а затем изгнал из Киева старшего брата Изяслава и захватил русский престол. За это беззаконие его обличал св. Феодосий Печерский. Узурпатор правил недолго и умер в результате неудачной медицинской операции. Всеволод, осознавший к тому времени свою ошибку, способствовал возвращению на престол законного князя. Но Изяслав вскоре погиб под Черниговом в битве с сыновьями Святослава, Олегом и Борисом. По воле Божией на престол взошел богобоязненный и справедливый Всеволод Ярославич, а уцелевшие сыновья Святослава нашли приют в Тмутаракани.

    Укрепившийся на киевском престоле Всеволод отдал Чернигов в управление своему сыну Владимиру Мономаху. Верность двух этих князей Православной вере и национальным интересам России вызывала у «творцов катастроф» особую ненависть. Тмутараканцы снабжают Романа и Олега Святославичей всем необходимым для найма половцев и отправляют в очередной поход на Чернигов. Но распри среди мятежников привели к тому, что половцы, заключив мир с киевским князем, убили Романа, а Олега отослали в Константинополь. Л. Гумилев указывает, что эти события были следствием предательства «хазар»{69}.

    Для исполнения своих планов враги России находят новых изгоев: Давида Игоревича и Володаря Ростиславовича. Но вернувшийся в 1085 г. из Византии Олег устраивает в Тмутаракани настоящее побоище. Он уничтожил так много коварных «хазар», что некоторые историки указывают на это событие как на конец хазарской истории{70}.

    Однако именно в эти годы иудеи почти добились своего. Смерть Всеволода в 1093 г. принесла большие перемены. Великим князем стал Святополк (несчастное для Руси имя!) Изяславович. Ко многим его недостаткам, отмеченным в исторической литературе{71}, стоит добавить тесные связи с иудейской диаспорой Киева, завязавшиеся еще до вступления на престол. Новоявленные Буланы и Обадии так и роились вокруг него.

    К началу XII века столица Руси оказалась в руках иудейских ростовщиков. Прежняя знать совершенно утратила влияние на государственные дела. Вокруг трона толпилась не нюхавшая пороху, но падкая на деньги и лесть молодежь. В Киеве не только торговля и финансы, но и ремесло были захвачены евреями{72}. Киевляне были опутаны сетью долгов, по которым платили безумные проценты. Бояться иудейским ростовщикам было нечего — «военный министр» тысяцкий Путята был лучшим другом и первым после Святополка покровителем «хазар». Даже русскую армию теперь водил в походы воевода по прозвищу Казарин{73}.

    Единственной преградой на пути этой кагальной интервенции был Владимир Мономах. Против него и направили в первую очередь свой главный удар иудейские советники киевского князя.

    В 1094 г., несмотря на прошлые «недоразумения», они нашли общий язык с Олегом Святославичем, и он выступил во главе хазаро-половецкого войска на Чернигов. Осажденный в городе Владимир Мономах не мог рассчитывать на поддержку местного населения, среди которого заправляли иудеи при поддержке многочисленных потомков савиров, касогов и ясов. Князю пришлось оставить город и вернуться в Переславль.

    Чудом было уже то, что семья Мономаха под охраной малой дружины прошла без ущерба через охваченное злобой иудейское ополчение. Господь сохранил корень, из которого выросло древо российского самодержавия.

    Все это время Великий киевский князь и пальцем не шевельнул, чтобы выручить брата, хотя от Киева до Чернигова — полдня галопом. И это понятно: теперь у Святополка, кроме иудейских советников, была жена-чужеземка. Проиграв половцам спровоцированную ближайшим окружением войну, Великий князь был вынужден для закрепления мира взять в жены половецкую княжну, дочь князя Тугоркана. Не странно ли, что победители отдают побежденному дочь своего вождя? Аналогичный случай произошел, когда хазары-иудеи, разгромив алан-христиан, принудили их князя взять в жены дочь хазарского царя. Аланский вождь сохранил власть, но заставил свой народ вернуться к язычеству. До сих пор печальным памятником этому событию стоят на Северном Кавказе руины христианских храмов. Во всяком случае, едва ли мы теперь узнаем, насколько новая киевская княгиня была половчанкой, а насколько — «хазаркой».

    Так или иначе, Мономах был изгнан из Чернигова при явном попустительстве Киева, после чего все Левобережье Днепра подверглось неслыханному разгрому. Города опустели, села были сожжены, храмы лежали в руинах, а по всем дорогам тянулись вереницы русских пленников. Половцы продавали их крымским иудеям, а те с большой выгодой перепродавали живой товар по всему Средиземноморью, от Кордовы в Испании до Каира в Египте. Именно в это время (1096 г.) эпарх Херсонеса, иудей по происхождению, уморил голодом 50 русских пленников, не захотевших отречься от Христа, и распял святого Евстратия Постника.

    Двадцать лет шла истребительная война, и, если побеждала Степь, то русским полоном торговала херсонская диаспора, а когда верх брала Русь, половцев продавали обитатели киевского гетто. Но и те, и другие деньги шли в одну мошну, из которой и финансировалась взаимная ненависть двух народов. Вражда зашла так далеко, что могла закончиться лишь полным истреблением одного из них. Именно Мономаху, несмотря ни на что, удалось объединить силы русских князей и нанести половцам ряд сокрушительных поражений. Одним из важнейших результатов этой степной войны было уничтожение змеиного гнезда на берегу Азовского моря: с начала XII века Тмутаракань исчезает со страниц летописей.

    Однако не меньшего, чем война, напряжения сил от Мономаха потребовала борьба с внутренними врагами. Съезд Рюриковичей в Любече, созванный по его инициативе, восстановил спокойствие в государстве. Но это не устраивало творцов катастроф. Князья после съезда еще не успели вернуться в свои уделы, а страшное злодеяние уже всколыхнуло страну и поставило ее на грань новой усобицы. Давид Игоревич, поживший в свое время в Тмутаракани, с негласного согласия Святополка ослепил князя Василька Ростиславича. И снова Мономаху пришлось предотвращать междоусобную войну и восстанавливать справедливость.

    Таким образом, политика Святополка привела к затяжной изнурительной войне с половцами и постоянно поддерживала страну в состоянии тяжелейшего внутреннего кризиса. Более того, киевский князь не обошел своим вниманием и Православную церковь. Особым нападкам подверглись иноки Киево-Печерской обители{74}.

    Состояние страны было таково, что, казалось, для врагов России пришло время реванша. Но призрак победы уже в который раз испарился перед лицом изумленного «избранного народа». Все торжество их над Русской землей держалось на власти Великого князя. Когда в 1113 году Святополк умер, рассыпалось в прах иудейское владычество.

    Натерпевшиеся лиха жители Киева не пожелал принять ни сыновей Святослава Черниговского, зачинщика братоубийственной смуты, ни Святополковичей, детей лучшего друга киевских ростовщиков. Народ хотел видеть великим князем только Владимира Мономаха. Но для него идти в Киев, еще покорный иудейской мошне, было то же, что сунуть голову в пасть льва. И он отказался от высшей власти. В условиях безначалия народ восстал против иудеев и их покровителей: «Ограбили дом тысяцкого именем Путяты и всех жидов, бывших в столице под особым покровительством корыстолюбивого Святополка»{75}.

    Когда ставленникам прежнего режима пришлось выбирать между народным гневом и властью Мономаха, они сами обратились к нему с призывом взойти на престол. Теперь Мономах мог без опаски явиться в столицу. Один из первых его указов был направлен против злоупотребления ростовщичеством, а иудейские ростовщики были высланы за пределы России.

    Казалось, Русская земля может вздохнуть свободно. Но в 1117 г. на Черниговщину переселились обитатели донской Белой Вежи. Гумилев называет их русскими{76}. Едва ли это так. Примерно в то же время на Руси ищут спасения от половцев многие степные народы: берендеи, печенеги, торки. Наряду с ними Великий князь решает и судьбу беловежцев, которых, в отличие от кочевников, он «охотно принял». Но если выходцы из Белой Вежи были русскими, их не поставили бы в один ряд с печенегами и торками, а просто приняли на родной земле. Беловежцы были чужими. Карамзин, рассказывая о постройке новой Белой Вежи в 120 верстах от Чернигова, указывая на «каменные стены, башни, ворота и другие здания», отстроенные по хазарскому образцу, прямо называет строителей Саркела № 2 «хазарами»{77}.

    Город, отстроенный пришельцами, отличался немалыми размерами: крепостная стена была четыре версты длиной. Видимо, здесь собрались все уцелевшие хазары не только из Саркела, но и из других степных городов каганата: Осенева, Сугрова, Балина, Чешлюева. Само место постройки новой Белой Вежи между Черниговом и Новгород-Северским выбрано не случайно — это был центр расселения на русской земле лояльных Хазарии инородцев, о которых уже говорилось выше.

    Так, всего четыре года спустя после изгнания киевских ростовщиков, на Руси появился новый инкубатор антихристианской идеологии и антирусских интриг. Не отсюда ли расползлись в будущем по Украине те, кто взял такую власть, что, по словам Гоголя, «… если жиду вперед не заплатили, то и обедни нельзя править… и если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на Святой Пасхе, то и святить Пасхи нельзя»?{78}

    Практически все важнейшие хазарские города постигла тяжелая доля. Даже после разрушения они не были оставлены в покое судьбой: столица Хазарии Итиль была затоплена еще в XIII веке водами Каспийского моря во время очередного подъема; Саркел на Дону в середине XX века скрылся под гладью Цымлянского водохранилища; почти совсем затонули в волнах Азовского моря руины Тмутаракани. Но развалины черниговской Белой Вежи еще ждут своих исследователей.

    В XIII веке ее разрушили монголы, но здесь еще в XVIII веке существовало поселение неких «иностранцев», называвшееся Беловежской Колонией{79}. Интересно, что на границе Польши с Белоруссией и по сей день стоит местечко Беловеж.

    Если взглянуть на карту Белоруссии, то всю ее юго-западную часть занимает Полесская низменность. На запад от нее находится польский Беловеж, а на восток — черниговская Белая Вежа. Когда-то в здешних лесах киевские князья, польские короли и русские императоры любили охотиться на зубров, о чем молчаливо свидетельствует древний город Туров. Сам лесной массив был известен еще Геродоту, но название Беловежская Пуща стало употребляться для обозначения его западной части с XIII века. Это связывают с постройкой в г. Каменце Брестской области князем Владимиром Васильковичем сторожевой башни (вежи), покрашенной в белый цвет. Возможно, говорят краеведы, отсюда и пошло название окрестных лесов{80}. Однако не проще ли предположить, при наличии двух одноименных городов, что от одного из них Пуща и получила название Беловежской?

    Так или иначе, уже 700 лет назад название одного из важнейших хазарских городов, с которым иудеи связывали особые надежды на господство в Восточной Европе, оказалось одноименно этому лесному массиву. А в конце XX в. именно здесь было подписано соглашение, положившее начало развалу величайшей в мире державы, осмелившейся встать на пути мировой закулисы тысячу лет назад.

    Дьявол любит насмешки и часто отмечает ими свой след в истории, используя для этого имена собственные. Древнерусское слово «вежа» имеет много значений, зато Саркел в дословном переводе с хазарского означает… «Белый Дом»{81}. Вспомним еще раз, что Саркел для иудеев был символом господства «избранного народа». Сегодня во многих странах имеется свой «Саркел». Соединенные Штаты Америки управляются из Белого Дома. Англия имеет свой Уайт Холл. После крушения соцлагеря большие и малые «Белые Дома» стали расти в разных странах как грибы после дождя. Самый заметный, конечно, в Москве. Когда в 1993-м Верховный Совет, заседавший в нем, не оправдал надежд закулисных владык, московский Белый Дом сменил своих постояльцев и теперь в нем находится филиал мирового правительства. И в остальных российских городах появилась странная привычка называть административные здания Белыми Домами. Даже в Сербии правительственная резиденция с начала 90-х находится в «Белом Дворе»…

    Современная Хазария раскинулась шире древней: от Саркела на Потомаке до Саркела на Москве-реке. Она наступает и отмечает на стратегической карте мира свои победы значками с надписью «Белый Дом».


    Примечания

    1 Необходимо учесть, что названные области лишь примерно очерчивают границы территорий, входивших в Хазарский каганат. — В.М.

    (обратно)

    2 Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. Баку, 1990, с. 66–67.

    (обратно)

    3 Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. С. 151.

    (обратно)

    4 Плетнева С. А. Хазары. М., 1986, с. 32–33.

    (обратно)

    5 Плетнева С. А. Хазары. М., 1986, с. 46.

    (обратно)

    6 Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. Баку, 1990, с. 152.

    (обратно)

    7 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн.1. М., 1997, с. 57.

    (обратно)

    8 Август, Гай Юлий Цезарь Октавиан (23.09.63 г. до Р.Х. — 19.08.14 г.), римский император, внучатый племянник Юлия Цезаря, усыновленный им.

    (обратно)

    9 Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. Баку, 1990, с. 14

    (обратно)

    10 Этническая принадлежность тюрок не определена. По одной из версий они — потомки сюнну (хуннов), по другой — полиэтническая общность, объединенная тюркским языком.

    (обратно)

    11 Эфталиты, — как считается, объединение нескольких племен «белых гуннов» (возможно, тохаров) — образовали в V–VI вв. свое государство в Средней Азии, Афганистане и Северо-Западной Индии. Этническая принадлежность эфталитов к восточно-иранским племенам позволяет считать их ариями.

    (обратно)

    12 Хосрой I (правил в 531–579 гг.). Провел административно-налоговую реформу, создал регулярную армию. При нем Сасанидское государство достигло наивысшего расцвета.

    (обратно)

    13 Союз с Византией неоднократно нарушался: в 576 г. тюрки взяли Боспор (Керчь), а в 581 осаждали Херсонес.

    (обратно)

    14 Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М., 1993, с. 152.

    (обратно)

    15 О «малом народе» подробнее см.: Шафаревич И. Р. Сочинения. В 3 т. Т. 2. Русофобия. М., 1994, с. 110.

    (обратно)

    16 Есф. 9:16

    (обратно)

    17 Пс. 136; см.: Дубнов С. М. Краткая история евреев. М., Сварог, 1996, с. 149.

    (обратно)

    18 Ездры, 2, 64.

    (обратно)

    19 Флавий Иосиф. Иудейские древности. Кн. 11, гл. 1, ст. 3.

    (обратно)

    20 См.: Ин. 8, 44

    (обратно)

    21 Магомет (Мухаммед) (570/580–632 гг.) — согласно мусульманской традиции и Корану, последний посланник Аллаха и величайший пророк, основоположник ислама. В 610 г. выступил с проповедью ислама, в 622 г. переселился из Мекки в Медину (хиджра). В 630 г. победоносно вступил в Мекку. По преданию, его пыталась отравить одна из его жен, еврейка по происхождению.

    (обратно)

    22 Омар ибн-аль-Хаттаб (ок. 580–644 гг.), халиф, т. е. религиозный и светский глава мусульманского государства (в 634–644 гг.). В его правление арабами были завоеваны Палестина, Сирия, Ирак, Западная Персия, начато завоевание Египта.

    (обратно)

    23 Дубнов С. М. Краткая история евреев. М., Сварог, 1996, с. 270–271.

    (обратно)

    24 Ктезифон — город на левом берегу Тигра, недалеко от современного Багдада. С 266 г. — столица Сасанидской Персии, один из самых больших и богатых городов поздней античности. В 637 г. был захвачен и разрушен арабами.

    (обратно)

    25 Город в Средней Азии.

    (обратно)

    26 Хорезм — древнее государственное образование в Средней Азии и Приаралье. Известен с первой половины 1 тыс. до Р.Х. Основан арийскими племенами саков и массагетов. С VI в. до Р.Х. частично завоеван Персией. В первых веках по Р.Х. входил в состав Кушанского царства. С IV по VI в. — независимое государство со столицей в г. Кят (близ совр. г. Бируни). В 712 г. завоеван арабами.

    (обратно)

    27 Введение христианства на Руси. М., 1987, с. 14

    (обратно)

    28 Лев III Исавр (ок. 675–741 гг.) — византийский император (717–741 гг.) основатель Исаврийской династии. Выходец из Малой Азии. Выдающийся военачальник, нанес арабам ряд поражений и вытеснил их из Малой Азии. Сторонник и основной организатор ереси иконоборчества, конфискации монастырских владений. Принуждал византийских евреев к крещению, чем вызвал их массовую эмиграцию.

    (обратно)

    29 Северный Крым. Название «Крым» стало широко использоваться только после монгольского периода и производится от турецкого слова «qirim», которое означает «ров» и относится более к Перекопскому перешейку, старое русское слово «перекоп» является переводом турецкого «qirim». До монгольского периода Крым и прилегающие к нему с севера материковые области назывались Тавридой (по племени тавров, живших здесь, по крайней мере, с начала 1 тыс. до Р.Х.).

    (обратно)

    30 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн. 1. М.,1997, с. 80

    (обратно)

    31 Там же, с. 166.

    (обратно)

    32 Там же, с. 156–166.

    (обратно)

    33 Там же, с. 160–175.

    (обратно)

    34 Буртасы — племя земледельцев и охотников, обитавшее в VIII–IX вв. на правом берегу среднего течения Волги, данники хазар; савиры — родственные хазарам племена, в VII–VIII вв. жили в низовьях р. Кумы и в Сев. Дагестане; гузы — племена, обитавшие в Северном Приаралье.

    (обратно)

    35 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн. 1. М.,1997, с. 169–175.

    (обратно)

    36 Албания Кавказская — одно из древнейших государств Кавказа, располагалось в Закавказье, на территории Азербайджана, в нижнем течении рек Кура и Араке. Впервые упоминается в письменных источниках IV в. до Р.Х.

    (обратно)

    37 Итиль — столица Хазарского каганата в VIII–X вв. на Нижней Волге в 15 км выше Астрахани.

    (обратно)

    38 Печенеги — тюркоязычный кочевой народ, в VIII–IX вв. обитали между низовьями рек Волга и Яик (совр. Урал). В X в. перекочевали в Причерноморские степи.

    (обратно)

    39 БСЭ, 2-е изд., «Саркел».

    (обратно)

    40 Плетнева С. А. Хазары. М., 1986, с. 68

    (обратно)

    41 Иоанн (Снычев), митрополит. Самодержавие Духа. СПб., 1995, с. 18.

    (обратно)

    42 Ключевский В. О. Русская история: Полный курс лекций в трех книгах. Кн. 1. М., 1993, с. 119.

    (обратно)

    43 История государства Российского: Жизнеописания. IX–XVI вв. М., 1996, с.8

    (обратно)

    44 Аскольд и Дир — киевские князья (вторая половина IX в.). Совершили поход на Константинополь. По некоторым данным, христиане. Были убиты князем Олегом ок. 882 г. Есть версия, что был один князь Аскольд, а Дир — его прозвище или звание.

    (обратно)

    45 История государства Российского: Жизнеописания. IX–XVI вв. М.,1996, с. 31–35.

    (обратно)

    46 Тмутаракань, Таматарха. Город на Таманском полуострове, был центром одноименного княжества.

    (обратно)

    47 Иоанн (Снынев), митрополит. Самодержавие Духа. СПб., 1995, с. 20–21.

    (обратно)

    48 История государства Российского: Жизнеописания. IX–XVI вв. М., 1996, с. 42.

    (обратно)

    49 Гостомысл — последний славянский правитель Новгорода Великого. Ольга, предположительно, была его племянницей либо внучкой. Князь Рюрик приходился Гостомыслу зятем.

    (обратно)

    50 При крещении кн. Ольги император был ее крестным отцом, на что Ольга ему и указала, добавив, что браки между крестными отцом и дочерью запрещены церковью. Впрочем, сообщение о сватовстве императора можно отнести к области мифов.

    (обратно)

    51 В Пскове долго хранили сани княгини Ольги. Сани были почетным транспортом, на котором знатные русичи ездили даже летом.

    (обратно)

    52 Святослав Игоревич (ум. 972/973 г.) Великий князь Киевский, выдающийся полководец, победил Волжскую Болгарию, Хазарию, дунайскую Болгарию, воевал с Византией. Был убит при переправе через днепровские пороги печенегами.

    (обратно)

    53 Семендер — древнейшая столица Хазарии, располагался на р. Терек, рядом с современной станицей Шелковской.

    (обратно)

    54 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн.1. М., 1997,

    (обратно)

    55 Там же, с. 242.

    (обратно)

    56 Дубнов С. М. Краткая история евреев. М., Сварог, 1996, с. 274–275; Астахова А. Народ Торы и табака. // Итоги, 2000, № 30, с. 46–50.

    (обратно)

    57 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн.1. М., 1997, с. 353; История Русской Церкви. Издание Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1991, с. 56–57.

    (обратно)

    58 Дубнов С. М. Краткая история евреев. М., Сварог, 1996, с. 372.

    (обратно)

    59 Члены секты отрицали Святую Троицу, Богородицу, святых, кощунственно издевались над святыней: ломали иконы, бросали в отхожие места Причастие и т. п. Осуждены Соборами Русской Православной церкви в к. XV — н. XVI в. Несколько наиболее злостных еретиков были казнены.

    (обратно)

    60 Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982, с. 82–83.

    (обратно)

    61 Святой прп. Иосиф Волоцкий добился осуждения еретиков и сведения с митрополичьего престола Зосимы. В целях борьбы с жидовствующими прп. Иосиф написал книгу «Просветитель».

    (обратно)

    62 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн.1. М., 1997, с. 242.

    (обратно)

    63 Плетнева С. А. Хазары. М.,1986, с. 16.

    (обратно)

    64 Карамзин Н. М. Предания веков. М., 1987, с. 176.

    (обратно)

    65 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн.1. М., 1997, с. 316.

    (обратно)

    66 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. С. 330.

    (обратно)

    67 Там же, с. 314–316.

    (обратно)

    68 Карамзин Н. М. Предания веков. М., 1987, с. 149.

    (обратно)

    69 Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. Баку, 1990, с. 270.

    (обратно)

    70 Там же, с. 270.

    (обратно)

    71 Карамзин Н. М. Предания веков. М., 1987, с. 769.

    (обратно)

    72 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн. 1. М., 1997, с. 360.

    (обратно)

    73 Там же, с. 360.

    (обратно)

    74 История Русской Церкви. Издание Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1991, с. 53

    (обратно)

    75 Карамзин Н. М. Предания веков. М., 1987, с. 777.

    (обратно)

    76 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. Кн. 1. С. 358

    (обратно)

    77 Карамзин Н. М. Предания веков. М., 1987, с. 172.

    (обратно)

    78 Гоголь Н. В. Собрание сочинений в 7 тт. Т. 2. Тарас Бульба. М.,1966, с.70.

    (обратно)

    79 Карамзин Н. М. Собрание сочинений. Т.2. — М., 1989, с. 276.

    (обратно)

    80 Советский Союз. Белоруссия. М., 1967, с. 242.

    (обратно)

    81 БСЭ, 2-е изд., чт. «Саркел».

    (обратно) (обратно)


    С. А. Плетнева
    Хазары


    Список сокращений

    ВВ — Византийский временник.

    ЖМНП — Журнал министерства народного просвещения.

    ИГАИМК — Известия Государственной академии истории материальной культуры.

    МИА — Материалы и исследования по археологии СССР.

    МОИДР — Московское общество истории и древностей российских.

    СА — Советская археология.

    СМОМПК — Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа.


    Предисловие[1]

    История Хазарского каганата — одна из узловых тем средневековой истории Восточной Европы. Занимавшая огромную территорию, на которой жили различные народы, находившиеся на различном экономическом и культурном уровне, Хазария просуществовала около 300 лет — со второй половины VII в. до середины X в. Она представляла собой первое феодальное государственное образование в Восточной Европе.

    Как любая другая разноязычная и большая держава, каганат имел длинную предысторию. Входившие в него племена и племенные союзы упоминаются на страницах древних хроник с середины IV в. н. э. Это были многочисленные кочевые и полукочевые народы — остатки прошедших через южнорусские степи гуннов.

    Историей этих народов, самих хазар и Хазарского каганата в России стали заниматься со второй половины XVIII в., а в 30-х годах XIX в. вышло из печати несколько превосходных статей молодого востоковеда В. В. Григорьева, долгое время остававшихся наиболее полными обзорами политической истории хазар, их общественных отношений и государственного устройства.

    Интерес к хазарам в русской и западноевропейской историографии не затух и в последующие годы, однако, как правило, о них не писали специальных исследований (лишь время от времени печатались статьи по отдельным вопросам хазарской истории и культуры), хотя достаточно часто упоминали в комментариях к тем или иным вновь открытым источникам, либо в трудах по истории других народов Восточной Европы эпохи раннего Средневековья. Только в 1954 г. в Англии вышла в свет фундаментальная работа Д. М. Данлопа «История иудейских хазар», которая подвела итоги более чем столетнего периода изучения материалов о хазарах{1}.

    С середины 20-х годов XX в. стал заниматься археологией, а затем и историей хазар профессор М. И. Артамонов. В 1934 г. он начал раскопки на Левобережном Цимлянском городище, еще раньше отождествленном им с одним из известных хазарских городов — Саркелом. В 1936 г. М. И. Артамонов опубликовал небольшую книжку, названную им «Очерки по древнейшей истории хазар». Работы на Нижнем Дону экспедиция М. И. Артамонова продолжила в 1949–1951 гг. Город и некрополь рядом с ним были раскопаны почти полностью. Открытия в Саркеле дали огромный материал. В 1962 г. вышел капитальный труд М. И. Артамонова «История хазар».

    Книга эта посвящена не только истории Хазарского каганата, но истории всей Юго-Восточной Европы на протяжении длительного, насыщенного бурными событиями периода. На ее страницах картину жизни воюющих между собой племенных кочевнических союзов на территории Восточной Европы сменяют картины войн их с Византией, Ираном, Арабским халифатом. Ясными и логически обоснованными становятся причины образования каганата, его расцвета, упадка и гибели.

    Как и всякая большая работа, поднимающая и разрешающая важнейшие проблемы исторической науки, книга, естественно, не лишена некоторых гипотез, не подкрепленных достаточным количеством источников. Время и дальнейшие исследования покажут, в чем был прав автор и где он ошибался. Сейчас же мы с полным основанием можем считать этот труд энциклопедией по истории народов Юго-Восточной Европы I тыс. н. э.

    Книга М. И. Артамонова не устарела и поныне, и потому нам было чрезвычайно затруднительно взять на себя смелость написать новую работу о хазарах, но за последние десятилетия сделаны интереснейшие открытия, раскопаны новые памятники, а это позволило по-новому взглянуть на некоторые проблемы истории хазар.


    Глава 1
    Хазары о себе

    В середине X в. придворный кордовского халифа Абдаррахмана III еврей Хасдай Ибн-Шафрут, заинтересованный дошедшими до него слухами о реальном существования где-то в далеких восточных степях иудейского государства, отправил царю этого государства обстоятельное письмо. В нем после пышных пожеланий благоденствия царю хазар следовало очень толковое описание страны «ал-Андалус», в которой проживал Хасдай, и рассказывалось о путях, какими автор письма пытался связаться с Хазарией, заканчивалось оно более чем тремя десятками вопросов, на которые Хасдай довольно настойчиво просил царя дать ему ответы.

    Хасдай сообщает в письме, что впервые о «царстве иудеев» он услышал от хорасанских купцов, но не поверил им, пока не получил подтверждение со стороны «посланцев из Кустантинии» (Византии). Те рассказывали, что между Хазарией и Византией 15 дней пути, что «сухим путем между ними находится много народов», что имя царя, царствующего теперь над этими народами, Иосиф. «Корабли приходят к нам, — говорили купцы, — из их страны и привозят рыбу и кожу и всякого рода товары», «они с нами в дружбе и у нас почитаются», «между нами и ими постоянный обмен посольствами и дарами», они «обладают военной силой и могуществом, полчищами и войсками, которые выступают на войну по временам»{1}.

    Как видим, сведения византийцев отличаются абсолютной конкретностью и звучат вовсе не мифически. Это понял и Хасдай, потому первым его побуждением было отправить письмо через близко связанное с хазарами государство — Византию. Однако посланец Хасдая Исаак бен-Натан, явившийся ко двору византийского императора с дарами и просьбой передать письмо, вернулся в Кордову ни с чем. Император не пожелал помочь подданному кордовского халифа, сославшись на чрезвычайные трудности и опасности, которые якобы подстерегали путешественников по дороге в Хазарию как на море, так и на суше. Очевидно, в христианской Византии крайне враждебно наблюдали за ажиотажем, возникшим в еврейской среде в связи с появлением иудейского царства, и ни в коем случае не хотели способствовать какому бы то ни было сближению европейских евреев с Хазарским каганатом.

    Настойчивый Хасдай решил наладить связи с Хазарией через Переднюю Азию, наметив маршрут из Иерусалима в Месопотамию, затем в Армению, Албанию (Азербайджан) и оттуда — к хазарам. В то время, когда шла подготовка к новому путешествию, в Кордову прибыли послы из Германии и с ними двое еврейских ученых. Эти последние взялись переправить письмо Хасдая в Хазарию через Венгрию, Русь, Болгарию. Судя по тому, что хазарский каган написал ответ Хасдаю, письмо было доставлено адресату, причем интересно, что в этом ответе жители Германии названы «немцами», т. е. так, как именовали их славяне — русские. Ясно, что сведения о Германии и ее жителях хазары получали через Русь.

    Вопросы в письме кордовского сановника группировались следующим образом: происхождение народа, причины и обстоятельства принятия иудаизма, политический строй и экономика страны, размеры ее и количество войск, соседи Хазарии.

    Даже с учетом того, что каган Иосиф ответил далеко не на все вопросы, письмо чрезвычайно интересно, поскольку это единственный документ, в котором сами хазары, хоть и очень коротко и фрагментарно, рассказывают о себе, о своем государстве, о некоторых эпизодах своей истории, своих обычаях и законах.

    До нас дошло два варианта ответа Иосифа — так называемые краткая и пространная редакции письма{2}. В основе своей обе редакции, как это убедительно доказал русский ученый П. К. Коковцев, восходят к одному первоначальному тексту. Они воспроизводят этот текст с большими или меньшими изменениями и добавлениями. П. К. Коковцев полагает, что текст пространной редакции хазарского письма лучше сохранил основное ядро документа. Краткую редакцию опубликовал еще в XVIII в. Исаак Акриш в Константинополе. Копию пространной редакции, обнаруженную в собрании рукописей А. С. Фирковича в Крыму в 1874 г., впервые издал востоковед А. Я. Гаркави. В 1932 г. обе редакции письма Иосифа, письмо Хасдая и другие сопутствующие этой переписке документы, были собраны П. К. Коковцевым и вышли в свет на древнееврейском языке с русскими переводами и обширными комментариями.

    Письмо начинается с обязательных вежливых приветствий, перечня вопросов, заданных Хасдаем, и многословных любезных обещаний ответить на них.

    Каган открывает повествование этническим определением своего народа. Он заявляет, что народ его происходит из рода Тогармы, сына Иафета (в древнееврейской литературе Тогармой (Тогаром) именовали все тюркские народы). У Тогармы, согласно сведениям Иосифа, было 10 сыновей: Агийор (Авийор, или Уюр), Тир-с (Турис), Авар (Аваз), Угин (Угуз), Биз-л, Т-р-на, Хазар, Знур (Янур), Б-л-г-д (Б-л-г-р), Савир{3}. Иосиф гордо называет себя в первой строке письма «царем Тогармским», подчеркивая этим могущество своей власти, простирающейся не только на хазар, но и на все остальные тюркские народы.

    После перечисления имен сыновей Тогармы следует раздел, посвященный первым шагам хазарской истории. Сначала, пишет Иосиф, предки хазар были малочисленны. Затем, говорится в краткой редакции, «они вели войну с народами, которые были многочисленнее и сильнее их, но с помощью божьей прогнали их и заняли их страну. Те бежали, а они преследовали их, пока не принудили перейти через большую реку по имени «Руна». До настоящего дня они расположены на реке «Руна» и поблизости от «Куштантинии», а хазары заняли их страну»{4}. В пространной редакции сведения эти конкретизируются. Во-первых, подчеркнут тот факт, что хазары не только прогнали своих врагов, но некоторых из них заставили платить дань. Во-вторых, указано, кого они изгнали — в-н-н-т-р{5}. (Ряд ученых вполне логично полагает, что это неточно переданное в древнееврейской транскрипции имя болгарского племени оногуров (утигуров), кочевавших в VII в. в Восточном Приазовье, кроме того, река, до которой преследовали болгар хазары, называется не «Руной», а «Дуной», т. е. Дунаем, который действительно в 70-х годах VII в. форсировала болгарская орда, предводительствуемая ханом Аспарухом.)

    В следующей части письма Иосиф подробно и в высшей степени «богобоязненно» рассказывает историю принятия иудаизма хазарами. Произошло это при Булане. Булан, склонившись к иудаизму, не решился сам обратиться к своему народу с требованием перехода к новой и чуждой религии. Удалив из страны «гадателей и идолопоклонников», он начал действовать через «главного князя», который почему-то (Иосиф не объясняет причин) имел большее влияние на подданных и смог убедить их принять новую веру.

    Очевидно, для подкрепления ее авторитета среди населения каган предпринял поход в страну «Руд-лан» и страну «Ардил». В пространной редакции эти страны имеют более определенное название: «Д-ралан» и «Ар-д-вил», т. е. Дарьяльское ущелье и город Ардебиль — центр кавказской Албании. (Одним из самых сокрушающих походов хазар в Албанию, сопровождавшихся разгромом Ардебиля, был поход, датирующийся 730–731 гг. и известный по ряду других источников.)

    Продолжая повествование, Иосиф перечисляет всех хазарских каганов, начиная, естественно, с «праведного» Булана и кончая им самим. Их всего было 13: Булан, после Булана — «сын его сыновей» — Обадия, далее Езекия, Манассия, затем брат Обадии — Ханукка, сын Ханукки — Исаак и потом — Завулон, Манассия, Нисси, Манахем, Вениамин, Аарон и Иосиф. Иосиф подчеркивает, что власть всегда передавалась у них в роду от отца к сыну: «Чужой не может сидеть на престоле моих предков, но только сын садится на престол своего отца»{6}.

    Дальнейшие сведения Иосифа об общественных отношениях и экономике страны представляют для нас большую ценность. Он пишет, что каждый род в его государстве имеет наследственное владение. В пределах владений роды ведут свое полуземледельческое-полукочевое хозяйство. Сам каган тоже имеет домен, отличающийся весьма большими размерами. Каждый год в апреле («с месяца Нисана») царь с огромной свитой и рабами отправляется в длительную кочевку по своему владению. Осенью он возвращается в ставку, расположенную в Итиле.

    Поскольку дождей в Хазарии выпадает мало, поля орошаются водой из рек, земли же страны тучны и плодородны — почти в каждом владении есть свои сады и виноградники. В многочисленных реках водится разнообразная рыба, которую ловят в большом количестве.

    Наиболее запутанными всегда кажутся в письме Иосифа сведения о размерах страны, о ее местоположении, городах и соседях. Поэтому рассмотрим в данном случае тексты обеих редакций.

    Вот что сообщает о местоположении Хазарии и соседящих с ней народах краткая редакция:

    1. Страна расположена подле реки, примыкающей к Гурганскому (Каспийскому) морю, на восток она раскинулась «на протяжении» четырех месяцев пути.

    2. Подле этой реки живут девять народов, место расселения которых не поддается точному определению.

    3. Они живут и в селах, и в городах, и в укрепленных стенами городах. «Все они платят мне дань».

    4. Оттуда граница поворачивает и доходит до Гургана. «Все живущие на берегу этого моря на протяжении месяца платят мне дань»{7}.

    5. С южной стороны живут 15 народов до Баб-ал-Абваба. Они живут в горах до моря Кустантинии (Черного) на протяжении двух месяцев пути. «Все платят мне дань».

    6. С западной стороны живут 13 народов, располагающихся по берегу моря Кустантинии.

    7. Оттуда граница поворачивает к северу до большой реки по имени Юз-г. Народы живут здесь на открытой местности, переходят по всей степи, доходя до границы Хин-диим (Венгрии?). Страна простирается на четыре месяца пути. «Они (народы. — С.П.) многочисленны и платят мне дань».

    В пространной редакции этот отрывок выглядит следующим образом:

    1. «Я живу у реки по имени Итиль в конце реки Гургена. Начало этой реки обращено к востоку на протяжении «месяцев пути». (Здесь имеются, видимо, в виду река Волга и ее левый приток река Белая, считавшиеся в древности Итилем.)

    2. У этой реки расположены многочисленные народы: бурт-с, булг-р, с-в-ар, арису, ц-р-мис, в-н-н-тит, с-в-р, с-л-виюн.

    3. Они живут на открытой местности и в укрепленных стенами городах. «Все они мне служат и платят мне дань».

    4. Оттуда граница поворачивает по пути к Хорезму доходя до Гургана. «Все живущие на берегу этого моря на протяжении одного месяца пути, все платят мне дань».

    5. На южной стороне — С-м-н-д-р (Семендер), в конце страны Т-д-лу, пока граница не поворачивает к Воротам, т. е. Баб-ал-Абвабу, а он расположен на берегу моря. Оттуда граница поворачивает к горам. Азур, в конце страны Б-г-да, С-ради, Китуп, Ар-ку, Шауна, С-г-с-р-т, Ал-бус-р, Ухус-р, Киарус-р, Циг-л-г, Зунах, расположены на очень высоких горах, все аланы до границы Афкана, все, живущие в стране Каса и все племена Кизл, Т-к-т, Г-бул (все это сильно измененные названия народов, урочищ, ущелий Северного Кавказа) до моря Кустандины на протяжении двух месяцев пути «все платят мне дань».

    6. С западной стороны Ш-р-кил (Саркел), С-м-к-р-ц (Тмутаракань-Таматарха), К-р-ц (Керчь), Суграй, Алус, Л-м-б-т, Б-р-т-нат, Алубиха, Кут, Манк-т, Бурк, Ал-ма, Г-ру-зин. (Здесь перечислены крымские города, только Саркел на Дону и Таматарха — на Таманском полуострове.)

    7. Оттуда граница поворачивает по направлению к северу, к стране по имени Б-ц-ра, она расположена у реки Ва-г-з. «Они (очевидно, печенеги, обитавшие в X в. на Днепре. — С. П.) кочуют и располагаются в степи, пока не доходят до границы Х-г-риим (Венгрии?). Все они служат мне и платят мне дань». Страна их простирается на четыре месяца пути»{8}.

    Итак, восточная граница Хазарии, судя по письму Иосифа, проходила где-то по заволжским степям, южная — вдоль Кавказского хребта, западная — по Крыму. Не очень ясно обозначена северная граница, очевидно, южнорусские степи, по мнению Иосифа, также входили в состав каганата.

    Перечисление подвластных кагану городов, народов, племен и хвастливый рефрен о дани, обширность страны — все это выглядит очень спорным, особенно, если мы вспомним, что в X в. Хазария была на закате своего могущества. Данные письма нуждаются в проверке, сопоставлении с другими дошедшими до нас источниками, как письменными, так и археологическими. Сейчас же нам важно знать, как сами хазары, или во всяком случае их правящая верхушка, рассматривали свое государство, оценивали его политическое положение в Восточной Европе в середине X в.

    Интересно, что Иосиф дипломатично не забыл в письме напомнить подданному мусульманского государя Хасдаю о том, что он, Иосиф, является постоянным защитником мусульман: «Я охраняю устье реки и не пускаю русов, приходящих на кораблях, проходить морем, чтобы идти на исмаильтян. Я веду с ними войну. Если бы я их оставил в покое на один час, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада»{9}. Этой фразой Иосиф подчеркнул, что его царство играет заметную роль и в большой международной политике.

    Окончив описание величия своей страны, царь переходит к вопросу о местонахождении ее столицы и завершает деловую часть письма сухим рассказом о размерах своего собственного домена. В обеих редакциях определенно говорится о том, что столица находится на реке Итиль. Она делится на три неравные части: в одной живет царица, «это город, в котором я родился». Размер его 50x50 фарсахов. Другой «город» населяют «иудеи, христиане, исмаильтяне и, помимо этих людей, рабы из всяких народов». Величина его 8x8 фарсахов. Наконец, в третьем «городе» живет сам Иосиф. Размеры его 3x3 фарсаха. Длина фарсаха нередко менялась в восточных странах (от 3 до 9 км), однако известно, что в то время — в X в. — она равнялась 6 км. Поэтому естественно предположить, что в письме указаны не размеры городов, т. е. собственно поселений, а размеры городов и примыкающих, приписанных к ним обширных округ. Это тем более вероятно, что в древнееврейском языке слово «город» может обозначать и «область» — «округу». Размеры домена определены так: «на восток — до моря Гурганского 20 фарсахов; на юг — 30 фарсахов до реки Угру; на запад — 30 фарсахов до реки Бузан, вытекающей из реки Угру; на север — 20 фарсахов до реки Бузан и склона реки Итиля к морю Гурганскому»{10}. Несмотря на ряд точных цифр, мы можем понять из этого отрывка только то, что домен находился на землях, лежащих западнее Каспийского моря, и что размеры его равнялись 50x50 фарсахов (300x300 км).

    Таковы сведения, которые счел возможным сообщить Хасдаю хазарский каган. В целом они очень запутанны, несомненно хвастливы, и хвастливость эта преследует вполне определенные политические цели: Иосифу важно было создать о своем государстве как можно более сильное впечатление. Этим объясняется и торжественное описание величия собственной страны при крайней скудости конкретных данных о ней, и напоминание о заслугах Хазарии перед мусульманским миром (роль щита на пути северных варваров), и, наконец, богобоязненность той части письма, в которой говорится о великой роли иудейства. О реальном положении своей державы Иосиф умолчал, ничего не сказал он и о бюджете государства (об этом очень настойчиво спрашивал кордовский еврей), и о количестве войск. В середине X в. Хазарское государство со всех сторон окруженное врагами, по существу, потеряло свое былое могущество. Каган явно искал союзников среди мусульман и пытался действовать в этом направлении через своего единоверца — одного из влиятельных сановников кордовского халифа.

    Письмо было написано на древнееврейском языке, служившем для средневековых евреев тем же, чем латынь для европейцев. Естественно думать, что на вопросы Хасдая отвечал не сам каган и вообще не хазарин, а приближенный из числа образованных евреев, окруживших хазарский трон после принятия каганом иудейства. Вполне вероятно, что он занимал при Иосифе ту же должность, что Хасдай при халифе, а именно — был финансистом и дипломатическим агентом.

    Можно предполагать, что каган Иосиф не только прочел письмо перед отправлением, но и продиктовал основные его положения своему придворному. Как бы то ни было, послание это — единственный документ, в котором сквозь чужой язык и даже в какой-то мере сквозь чуждое хазарам мышление просматривается собственно хазарское восприятие своих степей, своих владений, своего политического влияния на окружающие народы.

    Все остальные сведения о хазарах разбросаны в разноязычных трудах средневековых историков, географов и политиков тех государств, которые соприкасались с Хазарским каганатом: воевали с ним, заключали военные союзы и брачные договоры, обменивались послами и дарами, наконец, торговали.

    Большая часть византийских источников, в которых встречаются упоминания о хазарах, относится к VI в. (это хроника Иоанна Малалы, истории Прокопия Кесарийского, Агафия, Менандра Византийца и Феофилакта Симокатты). Кроме сочинений этих авторов, довольно много сведений о хазарах IX–X вв. можно почерпнуть в трудах византийского императора и историка Константина Порфирородного.

    Разнообразные сообщения о хазарах и их предшественниках на Северном Кавказе попадаются в сочинениях армянских историков Моисея Хоренского, Егише, епископа Себеоса и Моисея Каганкатваци, Гевонда.

    Одним из самых богатых сведениями источников по истории хазар является арабская и персидская литература IX–X вв. В исторических сочинениях арабоязычные авторы нередко освещали с той или иной степенью достоверности и более ранние события, относившиеся к периоду арабо-хазарских войн VIII в. Самое раннее по времени и самое насыщенное по содержанию — сочинение Ибн-Хордадбеха «Книга путей и царств». Ценнейший источник для истории многих кочевых народов Средней Азии и Восточной Европы — вполне оригинальное произведение Ибн-Фадлана, написанное в начале X в. По приказу халифа Муктадира Ибн-Фадлан в 922 г. поехал в Волжскую Болгарию и затем составил подробный отчет обо всем, что видел и слышал в дороге.

    Содержат некоторые сведения о хазарах и русские летописи. Правда, сведения эти очень незначительны, поскольку русские летописцы писали о хазарах только по устным преданиям и воспоминаниям (ко времени начала летописания на Руси Хазарский каганат уже перестал существовать как самостоятельная политическая единица).

    Как видим, трудов, в которых упоминаются хазары, довольно много, однако сведения о хазарах, как правило, отрывочны и нередко крайне туманны.

    Рассматривать их можно только в совокупности, так как лишь сопоставление всех данных позволяет в какой-то степени восстановить прошлое этого исчезнувшего народа.

    И вот здесь-то для восстановления, казалось бы, навсегда потерянных страниц хазарской истории ученым необходим абсолютно объективный и практически неисчерпаемый источник — археологические материалы, данные которых мы и попытаемся как можно более полно использовать в следующих разделах книги.


    Глава 2
    РОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

    Примерно в середине IV в. на народы Восточной Европы обрушилось гуннское нашествие. Аммиан Марцеллин, служивший в восточноримской армии и потому хорошо знавший события, происходившие в то время на восточных окраинах империи, обстоятельно и с некоторым отвращением описывает поразившую всех европейцев внешность гуннов: они коренастые, безбородые, «безобразные, похожие на скопцов», «приросшие к коням». Они настолько сроднились с лошадью, уходу за которой уделяют большое внимание, что «считают позором ходить пешком». Они воюют только на конях, используя в качестве оружия меч, лук со стрелами и аркан. Они постоянно «кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы». «Придя на изобильное травою место, они располагают в виде круга свои кибитки… истребив весь корм для скота, они снова везут, так сказать, свои города, расположенные на повозках… Они сокрушают все, что попадается на пути».

    В 370 г. гунны заняли прикаспийские и донские степи, победили кочевавших там алан, «многих перебили и ограбили, а остальных присоединили к себе»{1}. Далее гунны, опустошив Приазовье и Причерноморье, ворвались в Центральную Европу. Только через несколько десятилетий они смогли как-то стабилизироваться и образовать в Паннонии государство. Повелителем гуннов в 445 г. стал Аттила. Он держал в своей власти не только паннонских гуннов, но и оставшиеся в Причерноморье племена, которые были военным резервом для его войск, ходивших тогда уже в Западную Европу.

    После смерти Аттилы в 454 г. огромная и рыхлая гуннская империя распалась. Племена и народы, кочевавшие в восточноевропейских степях, освободились. История их стала развиваться самостоятельно — их имена запестрели на страницах византийских и закавказских исторических хроник. Акациры, барсилы, сарагуры, уроги, савиры, авары, утигуры, кутригуры, болгары, хазары — вот далеко не полный перечень этих постоянно враждующих и воюющих между собой народов. Все они активно участвовали в качестве союзников или наемников в частых византийско-иранских столкновениях и войнах, а при всяком удобном случае грабили и разоряли близкие к их кочевьям пограничные провинции этих двух великих империй.

    Часть перечисленных этнических названий, как видим, совпадает с именами сыновей Тогармы, данными в письме Иосифа, — барсилы, савиры, авары, болгары, хазары. Все эти племена, несомненно, были тюркоязычны. Арабские авторы Истахри и Ибн-Хаукаль писали, что язык болгар подобен языку хазар. Тюркологи давно установили, что язык болгар относится к группе западных тюркских языков, следовательно, и хазарский язык являлся западнотюркским.

    В одном из отрывков «Истории», написанной сирийским автором Иоанном Эфесским во второй половине VI в. и сохранившейся благодаря позднейшим пересказам Михаила Сирийского и Бар-Габрая, рассказывается, что в царствование византийского императора Маврикия из внутренней Скифии вышли три брата со своими родами. Один из них, Булгар, прошел к границам Римской империи, два других заняли страну алан, называемую Берсилия. «Когда над той страной стал господствовать чужой народ, они были названы хазарами по имени того старшего брата, которого имя было Хазарик»{2}. Связь хазар со страной Берсилией подтверждается и сведениями византийских хроник Феофана Исповедника и Никифора. Феофан отмечал: «Хазары — великий народ, вышедший из Берсилии»{3}.

    Находилась Берсилия на современной территории Дагестана: араб ал-Балазури писал, что ал-Баршалия расположена к северу от Дербента. В легенде о трех братьях названы имена двух из них — Булгар и Хазар. Имя третьего можно, видимо, связать с названием страны, занятой хазарами. Барсилы, или басилы, неоднократно упоминаются в «Истории Армении» у Моисея Хоренского и у Моисея Каганкатваци в «Истории агван». Один раз они объединены с хазарами. «Хазары и басилы, соединившись, прошли через ворота Чора и подвергли Армению грабежу и разорению»{4}.

    Хазария в VI–VII вв.

    Колыбелью хазар были прикаспийские степи Северного Предкавказья. Надо сказать, что этническое имя «хазары» при описаниях событий, связанных с народами, обитавшими в этих степях, встречается на страницах историко-этнографических сочинений восточных и византийских авторов значительно реже, чем этническое имя «савиры». Византийские же писатели первой половины VI в. почти не упоминают хазар. В качестве реальной военной силы они рассматривают только савир.

    У византийского историка Прокопия Кесарийского мы находим некоторые данные о жизни и воинских достоинствах савир VI в.: «Савиры являются гуннским племенем, живут около Кавказских гор. Племя это очень многочисленное, разделенное, как полагается, на много самостоятельных колен. Их начальники издревле вели дружбу одни с римским императором, другие — с персидским царем»{5}. Прокопий с изумлением констатирует, что «эти варвары» придумали легкий закрытый таран для осадных работ, ранее неизвестный даже византийским инженерам, и рассказывает об их укреплении, сооруженном на холме и обведенном по периметру холма стеной. Византийский поэт и ритор Агафий описывает временный лагерь савир, окруженный частоколом.

    В данном случае трудно с уверенностью сказать, кто имеется в виду, собственно ли савиры или все тюркские племена, кочевавшие в древней Берсилии и находившиеся в то время под номинальным главенством савиров. По мнению М. И. Артамонова, существовало даже какое-то военно-политическое объединение савир, которое было самым крупным кочевническим союзом восточноевропейских степей в VI в. Воспоминания о нем сохранились вплоть до X в. Арабский историк и географ ал-Масуди в «Золотых лугах» называет хазар тюркскими савирами.

    Более или менее связные сообщения о хазарах начинают появляться в письменных источниках, повествующих о событиях не ранее начала VI в. В царствование персидского шаха Кавада I, по данным позднейших арабских сочинений (Балазури, ал-Я’куби), хазары захватили Грузию, Албанию и Армению. Кавад с большим трудом освободил эти земли и построил для защиты от подобных сокрушительных нашествий между Ширваном и Дарьялом стену из сырцовых кирпичей с множеством замков вдоль нее. Я’куби добавляет, что персидский шах завоевал после этого еще Дербент, Табарсаран, Беленджер, т. е. вторгся уже в земли хазар. Однако последние быстро отобрали у него все завоеванные территории.

    О войнах, которые вел Кавад с северными варварами, писали и византийцы (Захарий Ритор, Иоанн Малала, Феофан Исповедник). Только они иногда называют их всех гуннами или гуннами-савирами. Феофан Исповедник рассказывает об участии савир в войнах между Ираном и Византией (нередко при этом доверчивые «варвары» слушали ложные доносы и беспощадно уничтожали друг друга). Особого внимания заслуживает отрывок, в котором повествуется о том, что в 527 г. савирами правила вдова князя Болаха Боарикс. Она заключила союз с Византией, но два вождя других гуннских племен решили присоединиться к войску Кавада. Боарикс захватила обоих в плен, одного убила сама, а другого отправила в Константинополь, где его и казнили. Рассказ этот типичен — такими пестрит хроника Феофана: предательство, убийство, ложные наветы сбивали савир с толку и заставляли враждовать друг с другом. Интересно и то, что савирами могла править женщина. Очевидно, как во многих других кочевнических обществах, женщины пользовались у савир достаточной свободой и самостоятельностью. Боарикс, по-видимому, была главой всего гунно-савирского союза и поэтому не потерпела измены племенных вождей.

    При сыне Кавада Хосрове Ануширване нападения савир и хазар на пограничные провинции Ирана, в частности на Армению и Албанию, не прекратились. В «Истории агван» Моисей Каганкатваци пишет, что в первую половину царствования Хосрова «страна наша подпала под власть хазар, церковь и писания были преданы огню»{6}. С большим трудом справились персы с нашествием и приступили к сооружению знаменитых Дербентской стены и крепости. После окончания этой грандиозной постройки потеряли значение все прежние оборонительные линии, в том числе и выстроенная несколько десятилетий назад глинобитная стена Кавада. Стены Дербента были сложены из камня и облицованы каменными тесаными блоками. Они одним концом вдавались в море, образуя искусственную гавань, загражденную с моря массивной цепью гор, другим — упирались в крепость, стоящую на горе. Между стенами располагались кварталы города. Таким образом, узкий проход между берегом моря и горами был перегорожен не одной стеной, а укрепленным с двух сторон городом.

    Народами, для защиты от набегов которых Сасаниды возвели это мощное сооружение, были, по словам Масуди, хазары, аланы, турки, савиры и иные племена. Постройкой Дербента персы закрепили собственное господство над богатейшей своей провинцией — Албанией, так как прочно защитили ее от разорений. Долгое время Дербент оставался непреодолимой преградой.

    Большую часть кочевников, занявших албанские земли еще до постройки Дербентской крепости, Хосров взял в плен и поселил в районе Кабалы, остальных изгнал назад — в Дагестан. В большинстве источников (византийских и арабских) поселенцы названы савирами. Несмотря на то, что и хазары, и болгары тоже упоминаются, основным народом среди пленников были, очевидно, савиры. В связи с этими событиями их главенствующее положение в союзе в родных степях пошатнулось. Судя по тому, что с конца VI в. они почти не фигурируют в описываемых событиях, а их место в исторических сочинениях занимают хазары, эти последние стали во главе племенного союза, обитавшего на землях нынешнего Дагестана.

    Однако на этот раз хазары недолго были самостоятельными. В Восточной Европе, в Предкавказье, появилась новая политическая сила, которую учитывали и с которой считались и Иран, и Византийская империя.

    Вторая половина VI в. ознаменовалась созданием на Азиатском континенте великой державы тюрков — каганата, возглавленного одним из самых сильных тюркских родов — Ашина. Злейшим врагом молодой державы было государство эфталитов. Борьба с ним заняла целое десятилетие (555–567), в течение которого каганат окреп экономически и политически, завязал союзнические и торговые отношения с западными и юго-западными соседями, в том числе с Византией и Ираном, и вышел на международную арену.

    После победы над эфталитами каганат потребовал у Ирана дань (откуп), которую тот выплачивал за ненападение эфталитам. Хосров отказался, и тогда тюрки двинулись на Иран. Менандр Византиец писал, что они подошли к иранским границам в Джурджане, т. е. в прикаспийском Предкавказье, и наткнулись там на мощные укрепления. Это был, очевидно, только что выстроенный Дербент. Пройти на иранские земли тюрки не смогли и поэтому заключили с Ираном мир. В предкавказских степях они впервые встретились с хазарами. Арабский ученый Табари в своей «Истории пророков и царей» писал, что после победы над эфталитами тюркский каган Синджибу (Истеми) покорил б-н-дж-р (болгар), беленджер и хазар и только после этого осадил Дербент. Отступив от Дербента, тюрки подчинили алан и утигур. Властителем этих вновь приобретенных западных территорий стал сын Истеми — Турксанф. В 576 г. он начал войну с Византией с целью захватить ее закавказские владения. Феофилакт Симокатта рассказывает об успехах тюрков и, заканчивая это сообщение, пишет: «В ту минуту, когда победа уже, по-видимому, улыбалась кагану, среди тюрок разразилась гражданская война»{7}.

    Мы не будем останавливаться на этом событии в истории Тюркского каганата. Напомним только, что междоусобица длилась до 593 г. 15 лет о тюрках в Европе не было слышно. Только в начале VII в. войска тюркского кагана вернулись в Предкавказье, а вернее в Черноморско-Каспийское междуречье, и вновь включили в орбиту своих действий всех родственных им тюркоязычных кочевников, в том числе и хазар.

    Взоры тюркского кагана снова были устремлены на Иран и его закавказские провинции. В войну с Ираном кагана вовлек византийский император Ираклий, союз с которым он заключил в 626 г. Феофан пишет, что император вступил в союз с «восточными тюрками, которых называют хазарами», а Моисей Каганкатваци, как бы подтверждая эту фразу Феофана, свидетельствует, что главной силой тюркской армии являлись хазары.

    Первое же столкновение тюрков-хазар с персами принесло хазарам победу и богатейшую добычу, поэтому каган объявил всеобщую мобилизацию в своей обширной империи и сам встал во главе разноэтничного огромного войска. Вот как записал этот факт Моисей Каганкатваци: «Он уведомил о том всех тех, кто находился под властью его, — племена и народы, жители полей и гор, живущие в городе или на открытом воздухе, бреющие головы, носящие косы, чтобы по мановению его все были готов и вооружены»{8}.

    Войска кагана обрушились на Дербент, затем вторглись в Албанию и направились в Иберию — к Тбилиси. Моисей описывает воинов как «безобразную, гнусную, широколицую, безресничную толпу», которая «в образе женщин с распущенными волосами» устремилась в Закавказье. Жители Тбилиси смогли выдержать этот натиск. Длительная осада города войсками Ираклия и кагана ничего в тот (627) год не дала — зимой хазары отступили, так как им нечем было кормить огромные табуны, которые они пригнали с собой. Тбилисцы, увидев уходящие полчища тюрков, вынесли на стену города тыкву — «аршин в ширину и аршин в длину, вместо ресниц — несколько обрезанных ветвей, место бороды оставили безобразно голым, на месте носа — ноздри шириной в локоть, редкие волосы на усах… и кричали: вот ваш государь, возвратитесь, поклонитесь ему»{9}. Каган не забыл этой карикатуры. На следующий год он захватил город и, когда к нему привели двух городских правителей, прежде всего приказал их ослепить, мотивируя это тем, что они сделали его портрет слепым, желая оскорбить.

    После взятия Тбилиси сам каган ушел из Закавказья на родину, поручив вести дальнейшие военные действия своему сыну. В 630 г. началось покорение Армении, но оно было неожиданно прервано из-за новой вспыхнувшей в каганате междоусобицы. На этот раз междоусобная война кончилась полным крахом тюркской державы. На ее развалинах стали возникать новые государственные образования, складывавшиеся еще в недрах каганата.

    Одно из государств создали болгарские племена. Болгары занимали приазовские степи и Таманский полуостров. Их вождь и правитель Кубрат в 635 г., после освобождения из-под власти Тюркского каганата, возглавил самостоятельное объединение — Великую Болгарию. Он заключил союз с Византией, и Ираклий пожаловал ему почетный титул патрикия, подкрепленный к тому же богатыми дарами. Византийцам всегда было важно иметь в Причерноморье сильных союзников, так как без них власть над далекими от Константинополя крымскими провинциями становилась номинальной. Кубрат принадлежал к роду Дуло (Дулу), который в Тюркском каганате боролся за власть с правящим родом Ашина.

    Столицей Великой Болгарии стала разграбленная еще в IV в. гуннами Фанагория. После разорения жизнь в этом городе на протяжении двух веков только тлела. Уцелевшие после погрома жители ютились кое-где в старых (римского времени) жилищах. В VII в. город начал вновь застраиваться: проводилась перепланировка кварталов — на развалинах вырастали новые дома, выстроенные из камня, полученного при разборке мешающих прокладке новых дорог остатков прежних зданий. Улицы мостились обломками античных сосудов (амфор и пифосов), костями животных, щебенкой. В строительных приемах появился новый принцип кладки стен из двух щитов, сложенных из рваного камня на глиняном растворе, а иногда и всухую, и насыпанного между щитами мелкого щебня.

    Примерно в 40-х годах VII в. умер Кубрат. После его смерти распалось и созданное им объединение. Наиболее крупными ордами были две: одна возглавлялась ханом Аспарухом, другая — его братом Батбаем. Очевидно, какое-то время они мирно сосуществовали, кочуя по обширным приазовским просторам: на лето отходили в глубь степей, весной подходили вплотную к берету моря и занимались ловлей рыбы и выпасом стад на весенних приморских пастбищах. (Остатки сезонных кочевок, на реках и вдоль берега моря, с обломками различной керамики VII–VIII вв. в большом количестве найдены были советскими археологами, прошедшими по дорогам древних болгарских кочевий.)

    Одновременно с Великой Болгарией в прикаспийских степях началось сложение Хазарского государства. Остатки некогда могущественного тюркского рода Ашина, бежавшего на запад, осели у хазар и основали там новую правящую династию. Хазары считали себя прямыми наследниками Тюркского каганата, своего правителя называли каганом, а государство — каганатом. Этим они поставили новый каганат во враждебные отношения и с тюрками, и с болгарами, у которых власть принадлежала, как мы говорили, представителям мятежного рода Дуло.

    Однако хазары были этнически очень близки болгарам. Кроме того, в конфедерацию хазарских родов входили и многочисленные болгарские роды. Ослабление Великой Болгарии привело хазарских правителей к мысли о присоединении к своему объединению и приазовских болгар, а также о захвате их великолепных пастбищ и начинающих отстраиваться черноморских портов. Захват Приазовья казался хазарам настолько важным, что царь Иосиф считал этот политический акт началом образования Хазарского государства.

    Болгары под предводительством энергичного и талантливого хана Аспаруха оказали хазарам сопротивление, но Батбай не поддержал брата, и Аспарух вместе со своей ордой откочевал на Дунай, став там основателем нового государства — Дунайской Болгарии.

    Батбай остался в Приазовье и подчинился кагану. Размеры Хазарии сразу увеличились вдвое. Появились не только новые кочевки, но выросло и количество населения в каганате. Причем этническая и языковая близость этого населения с племенами хазарской коалиции привела к быстрому слиянию их в единый, достаточно монолитный союз.

    Возникла федерация равных, возглавленная хазарским (тюркским) родом Ашина и номинально управляемая каганом, происходящим всегда из этого рода. Входившие в союз племена и народы пользовались относительной свободой. Правитель савир Алп-Илитвер, судя по данным Моисея Каганкатваци, самостоятельно от хазар ходил в походы и заключал сепаратные мирные договоры. Он женился на дочери албанского князя, а в 682 г. принял христианство.

    Распространение власти хазар на Приазовье неизбежно привело к установлению тесных контактов между ними и Византийской империей. Ободренные своей легкой победой над болгарами, увлеченные погоней за ними почти до Дуная, хазары в мощном порыве на запад захватили не только приазовские степи, но и Северное Причерноморье, а также часть степного Крыма: «Хазары, великий народ… овладели всей землей вплоть до Понтийского моря»{10}, — сокрушается Феофан Исповедник. В результате географического сближения хазар и Византии хазарский каганат оказался в конце VII — начале VIII в. в центре политических интриг империи.

    В 695 г. в далекую провинцию империи — Херсон был сослан свергнутый император Юстиниан II. Ссыльный император не оставил надежду вновь обрести трон, однако его активность сильно не нравилась херсонитам, которые донесли о ней в столицу. Юстиниан же, не дожидаясь реакции на этот донос в Константинополе, бежал в Крымскую Готию, находившуюся в то время уже под протекторатом хазар.

    Хазарский каган Ибузир Гляван (в греческой транскрипции) обещал помощь экс-императору и даже выдал за него замуж дочь, которую крестили и нарекли именем Феодора. Затем новый зять был поселен в Фанагории под личным присмотром правителя Боспора Болгация и представителя кагана Папация. Византийцы, узнав об этих событиях, начали уговаривать кагана убить Юстиниана, обещая за это значительный выкуп. Опытный интриган и политик, Юстиниан, предупрежденный женой о надвигавшейся опасности, бежал в Дунайскую Болгарию и с помощью хана Тарвела захватил в 705 г. Константинополь и царский трон. Он вывез из Хазарии свою жену и маленького сына, которого нарек Тиверием и объявил соправителем.

    В 710 г. Юстиниан организовал поход на враждебный ему Херсон. К этому времени херсониты, опасаясь мести императора, отложились от империи и отдались под покровительство кагана, который немедленно прислал в город своего тудуна (правителя). Тудун обязан был следить за местным управлением и за поступлением налогов в казну кагана.

    Юстиниан начал войну с хазарами не только за Херсон, но за весь Крым и Боспор. Вскоре его войска заняли Херсон, разграбили и сожгли город, были сожжены его правители, жители поголовно обращены в рабство, а тудун взят в плен и отправлен в Константинополь. Однако город быстро отстроился, а население его подняло восстание против Юстиниана, которое возглавил ссыльный — богатый и знатный армянин Вардан. Херсониты объявили его императором Варданом-Филиппом.

    Весь Крым в короткое время был охвачен восстанием против Юстиниана. Хазары, к которым обратился Вардан, помогли ему, несмотря на то, что Юстиниан пытался восстановить отношения с каганом, возвратив ему взятого в плен в Херсоне хазарского тудуна. Тудун, к несчастью, умер в дороге, и хазары в отместку уничтожили его греческую свиту (300 человек). С Юстинианом было все порвано. Хазары двинули свои силы к Херсону. Армия Юстиниана также перешла на сторону вновь провозглашенного императора Филиппа. В 711 г. Филипп переправился в Константинополь, захватил власть, казнил Юстиниана, а его воины зарезали сына Юстиниана Тиверия.

    Хазары, игравшие в этой длительной и сложной борьбе за власть не последнюю роль, приобрели надежного союзника для отпора надвигающейся уже через Закавказье в прикаспийские степи новой силе — арабам. Поскольку Византия была и сама кровно заинтересована в этом союзе против арабов, она пошла на всевозможные уступки хазарам, чтобы закрепить его. В частности, все крымские противоречия обе империи разрешили без проволочек — Херсон по обоюдному согласию отошел к Византии, а весь Восточный Крым и степи западной части остались за Хазарией.

    Итак, к началу VIII в. федеративный союз племен, возглавляемый хазарами, занимал уже степи и предгорья современного Дагестана и Прикубанья, приазовские степи, частично степи Северного Причерноморья и большую часть Крыма с входившими в нее приморскими городами, начавшими к этому времени интенсивно отстраиваться после длившегося несколько столетий запустения.


    Глава 3
    ОТ КОЧЕВИЙ К ГОРОДАМ

    Основной формой ведения хозяйства в каганате долгое время продолжало оставаться кочевое скотоводство. Сочетание богатых травой степных просторов и горных пастбищ способствовало тому, что кочевание здесь приобрело отгонный характер: зимой население максимально использовало степные корма, а весной стада отгонялись на все лето на горные луга. На зимних пастбищах, у рек и ручьев, появлялись более или менее постоянные поселения — зимовища. Летом на них оставались старики и неимущие, не имевшие для передвижения по степи необходимого количества скота и не нанявшиеся на службу к богачам. Чтобы не умереть с голоду, они начинали заниматься земледелием и кое-какими ремеслами. Так постепенно возникали в кочевой степи поселки с оседлым населением.

    В первую очередь, естественно, стали осваиваться труднодоступные для врагов мысы и плодородные долины горных рек: Судака, Акташа, Терека и др. Интересно, что почти все они располагались по пути следования стад из прикаспийской степи в горы, т. е. на традиционных дорогах страны. По ним в глубь каганата проникали и торговые караваны из Закавказья и Передней Азии. Развитие земледелия, освоение ремесел и широкие торговые связи создавали предпосылки для образования поселений городского типа. Те из них, которые располагались на особенно оживленных магистралях и к тому же были хорошо защищены, разрастались в большие города.

    Большинство открытых в Дагестане в наши дни поселений было укреплено мощными рвами и глинобитными, саманными или сложенными из рваного камня стенами. Идентификация этих древних городищ с названиями хазарских городов, перечисляемых в различных источниках, вызывает в науке горячие споры. Одни ученые идут по пути максимального сокращения количества городов, приписывая разные наименования одному городищу, одному населенному пункту (например, чаще всего утверждается, что столица древнейшей Хазарии называлась Варачан, и Беленджер, и Семендер), другие, наоборот считают, что разные городища можно отождествлять одним названием. Плодотворной представляется попытка идентификации древнего Беленджера с известным еще XIX в. городищем у села Чир-Юрт на реке Сулак в Дагестане. Городище это расположено у выхода реки и предгорий на равнину. Размеры древнего города очень значительны — около 16 тыс. м2. Со стороны поля он укреплен грандиозным рвом и стеной, достигающей 10 м ширины, сооруженной из камня и саманных кирпичей с прослойками камыша, игравшими роль мягкой подушки при землетрясениях. Стена снабжена полукруглыми выступающими башнями. Кроме них, с ней перемычками соединены круглые выносные башни, основанием для которых служили громадные насыпи — курганы. О мощных укреплениях Беленджера писали арабы. Табари отмечал, что с башен этого города хазары нанесли арабским войскам большой урон.

    Чир-Юрт закрывает вход в плодоносную долину Сулака, которая была чрезвычайно плотно заселена в эпоху раннего Средневековья. В этой долине на протяжении всего 10–15 км обнаружено 12 укрепленных и неукрепленных поселений. В арабских источниках нередко город Беленджер именуется «страной» или «владением» Беленджер (буквально «много городов»). Армянские авторы называют Беленджер Варачаном и полагают, что город этот — столица Берсилии. Слово «Беленджер», если считать его иранским, состоит из двух частей — «боланд» и «джор», что означает «длинный» и «расселина». Именно так и выглядит «страна» Беленджер. Видимо, река Сулак в древности также называлась Беленджер (в 723 г. арабы взяли Беленджер, и арабский военачальник приказал пленных утопить в реке Беленджер, так как их оказалось слишком много. Единственная река в Дагестане, в которой можно утопить людей, — Сулак. Остальные реки — мелкие и широкие, с каменистым руслом).

    Вокруг городища раскинулись многочисленные кладбища, которые состоят из бескурганных катакомбных и простых ямных могил. Раскопки их показали, что они относятся к VII — началу IX в.

    К северо-востоку от городища сразу же после небольшого примыкающего к стене поселения с почти отсутствующим культурным слоем и остатками саманных домов на каменных цоколях начинается обширный, тянущийся на несколько километров курганный могильник из нескольких сотен насыпей.

    Курганы расположены на предгорной, довольно узкой террасе и разделяются на несколько групп. В каждой группе есть большие курганы и окружающие их малые. Поскольку насыпи сооружались просто из материковой глины, они сильно расплылись, многие из них почти не видны на поверхности. К тому же все большие и средние курганы были разграблены. Около 10 курганов раскопали археологи.

    Результаты оказались исключительно интересными — ученые обнаружили еще один тип погребений — катакомбы под насыпями.

    Дромосы катакомб (входные длинные и узкие ямы) забиты камнем, входы в камеру аккуратно закрыты каменной плитой или сложенной из камня или саманного кирпича стенкой. Сами камеры имеют вид кибиток, стены их побелены. Погребения отсутствуют — грабители вытащили буквально все, даже мелкие кости. Случайно уцелели лишь обломки погребального инвентаря: золотые бляшки от пояса, костяные накладки на седло с выгравированной на них сценой конной охоты, золотая византийская монета начала VIII в. Вещи, найденные в катакомбах, свидетельствуют о богатстве похороненных. Удалось установить и время ограбления курганов. Первый раз их обобрали арабы в начале VIII в., второй — русские солдаты, произведшие «раскопки» по приказу главнокомандующего.

    Три типа погребальных сооружений вокруг Чир-Юрта принадлежат, по-видимому, трем разным этническим группам, представители которых заселяли город: катакомбы — аланам, ямные погребения — болгарам и, наконец, подкурганные катакомбы, — очевидно, господствующему народу— хазарам. Это была богатая аристократия города и «страны» Беленджер. На курганном кладбище исследователи обнаружили две небольшие выстроенные в VIII в. церковки, свидетельствующие о христианизации правящей верхушки каганата в то время.

    Второй крупный город Хазарии — Семендер. По данным многих арабских авторов, он находился между Дербентом и Итилем. При этом они называют различные расстояния между тремя городами. Истахри писал, что от Дербента до Семендера четыре дня пути, а от Итиля — семь, Масуди — что соответственно восемь и семь дней. Мукаддеси указывает, что город расположен был у озера между «рекой хазар» и Дербентом. В трактате неизвестного автора «Худуд-ал-Алам» («Границы мира») говорилось, что Семендер стоял на берегу моря, это же утверждал каган Иосиф.

    Все сообщения достаточно разноречивы, однако из них следует, что Семендер нужно искать где-то на прикаспийской равнине, недалеко от Дербента (четыре — восемь дней пути), на берегах моря и озера. Ряд ученых полагает, что у современной Махачкалы. Именно здесь, у Махачкалы, горы подступают к морю почти как у Дербента, образуя всего четырехкилометровый коридор, который легко можно было перекрыть стенами и другими укреплениями. Вероятно, город, раскинувшийся на отрогах гор и в долине, вплотную прижимался к небольшому озеру Ак-Гель (в километре от моря), а также и к самому морю — к гавани. Весьма существенным является и то, что на западной окраине Махачкалы, в селе Тарки, археологи обнаружили остатки города хазарского времени: культурные слои и сложенную из камня стену, которая тянется по гребню склона к морю (как в Дербенте).

    Сходство Семендера и Дербента, видимо, не случайно — и те, и другие укрепления сооружались при персидском шахе Хосрове Ануширване в VI в. Название «Семендер» в переводе с персидского означает «крайняя дверь». Очевидно, первоначально Семендер был крайним северным укреплением Ирана, преграждавшим путь кочевникам. Позднее он разросся, превратился в город. Выгодное положение у морской гавани выдвинуло его среди других городов хазар, и на некоторое время он стал столицей каганата.

    Интересно, что находит подтверждение казавшееся некоторым ученым невероятным сообщение арабов и Иосифа о виноградниках и садах, окружавших оба города. Анализы почв и палеоботанических остатков показали, что земледелие около этих городов, несомненно, существовало, виноградарство было развито, удалось даже обнаружить следы орошаемых в древности почв.

    Жилищами в обоих городах служили «палатки» и «строения из дерева с горбатыми кровлями». Немногочисленные следы их обнаружены в слоях Чир-Юрта. Весь культурный слой и весь материк под ними изрезаны огромными хозяйственными ямами — хранилищами для зерна и других продуктов, снятых с полей.

    Мощные города-крепости с системой оборонительных сооружений, аналогичной чир-юртской, известны и вне бассейна Сулака — на Акташе и Тереке. Один из них, Азар (Хазар) — кала, находился на реке Ярыксу (притоке Акташа), второй — на мысу высокого берега самого Акташа. Оба они имеют мощные культурные напластования (от II–III вв. до IX в.), оба длительное время существовали без укреплений. Оба были возведены только в хазарское время. Анализы почв около этих памятников показали, что долину Акташа земледельцы сумели освоить так же, как долину Сулака.

    Не меньший интерес представляют и два городища в нижнем течении Терека, расположенные у станиц Некрасовской и Шелковской. Оба находятся в низкой долине, оба укреплены сложенными из саманного кирпича стенами и глубокими рвами, в древности наполненными водой. Есть между ними и различия — Некрасовское, сближаясь с акташским, имеет значительный культурный слой, на Шелковском его нет. Отсутствие культурного слоя говорит о кратковременности жизни этого поселения. Но мощь его укреплений, несомненно, является свидетельством большого стратегического значения крепости. Очевидно, в отличие от всех предыдущих крепость выросла не на старом поселении, а на чистом, свободном от застроек месте в VIII в. Вокруг нее сразу же были разбиты поля и виноградники (следы древнего земледелия найдены палеоботаниками). К югу от городища разбросаны по равнина большие, видимо хазарские, курганы, напоминающие по форме чир-юртские.

    Арабоязычные географы, в частности Ибн-Хордадбех и автор «Худуд-ал-Алам», дают два абсолютно идентичных списка хазарских городов, в который входит 10 названий: Итиль, Семендер, Хамлидж, Байда, Беленджер, Савгар, Хтлг, Лкн, Сур, Масмада. Список этот составлен уже в IX–X вв., поэтому в него попал, например, Итиль, возникший на Волге около середины VIII в. Однако большинство наименований относится, видимо, к северокавказским поселениям. Локализация древних городов почти всегда очень условна. Даже крупнейшие из них отождествляются с конкретными памятниками гипотетично, тем более трудно сказать, где находились Хамлидж и Байда, Савгар, Хтлг и др. Мы можем лишь констатировать, что в древнейшей Хазарии были уже довольно большие укрепленные поселения, которые современники называли городами.

    На равнинной территории Дагестана в настоящее время также обнаружены остатки древних поселений. Они круглые или овальные в плане, не превышают 100 м в диаметре и окружены мощными саманными стенами, необходимыми не только для охраны от врагов, но и от ежегодных весенних паводков. Культурные слои на этих поселениях датируются III–IX вв., укрепления же на них были сооружены в хазарский период{1}. Очевидно, прослеженное учеными увлажнение климата в то время заставило жителей обнести свои опорные пункты стенами. Другой причиной, повлекшей возведение укреплений, были, видимо, вторжения арабов в Хазарию в начале VIII в.

    Небольшие размеры крепостей указывают на то, что внутри их обитала, как правило, одна аристократическая семья. Кольцевые или овальные в плане городища характерны именно для кочевников. Недаром даже в тюркских сказках богатырь говорит жене: «Я поеду вперед. Где будет черта — иди. Где будет круг — ночуй». Герой таким способом намечает пункты для перехода — перекочевки своей семьи. Многие кочевники, в частности башкиры, почти до середины XIX в. устраивали подобного типа стойбища.

    Бурный процесс оседания на землю, наличие городов, имущественного неравенства, особенно ярко видимого при изучении некрополей, маленьких крепостей, весьма напоминающих феодальные замки, — все это свидетельствует о возникновении в каганате уже в ту эпоху классового общества. Судя по бытованию в Хазарии постоянных зимовищ, земли — пашни и пастбища, рыбные и охотничьи угодья распределялись между родами. В X в. в письме Иосифа об этом пишется как о давно известном факте: «Каждый из [наших] родов имеет известное [наследственное] владение, [полученное им] от их предков»{2}. Племенной союз хазар и болгарских племен превращался в классовое государство.

    Об общественном устройстве хазар того периода сохранилось очень мало сведений в источниках. Видимо, вместе с родовой аристократией тогда появилась уже в каганате чиновничья (служилая) знать. Так, в Фанагории на Боспоре сидели болгарский правитель и каганский тудун. Такого же тудуна, как мы помним, хазары послали в Херсон сразу после присоединения города к Хазарии.

    В письме Иосифа говорится о том, что, начиная во всяком случае с VIII в., власть у хазар передавалась по прямой линии — от отца к сыну, а это чаще всего свидетельствует об установившихся государственных традициях и крепости центральной власти.

    Однако власть кагана в Хазарии не была неограниченной. Этому мешала так называемая сакрализация его власти и его персоны.

    Об обычаях, связанных с сакрализацией, мы знаем благодаря более поздним источникам (X в.), тем не менее их можно привлечь и в разделе о политической жизни хазар VII–VIII вв., так как логично предположить, что явно архаические обычаи, известные в X в., существовали, естественно, ранее этого времени. Один из таких обычаев описывает Истахри: «Когда они желают поставить кого-нибудь хаканом, то приводят его и начинают душить шелковым шнуром. Когда он уже близок к тому, чтобы испустить дух, говорят ему: «Как долго желаешь царствовать?» Он отвечает: «Столько-то и столько-то лет»{3}. Обычай, несомненно, связан с верой в божественную силу вождя — он сам в полузабытьи обязан определить срок пребывания в его теле такой силы.

    В божественную силу вождя верили многие народы мира на ранних этапах развития религиозных представлений. При этом считалось, что, старея, вождь теряет силу, поэтому его убивали и заменяли новым. Так же жестоко расправлялись со своим каганом и хазары: при любом несчастье, обрушивавшемся на страну (засуха, разорение, неудача в войне), «чернь и знать» спешили к царю (князю) и заявляли ему: «Мы приписываем свое несчастье этому хакану, и его существование нам приносит несчастье. Убей его или отдай его нам — мы его убьем»{4}.

    Вера в божественную силу кагана и страх потерять ее приводили к тому, что почти все действия кагана и все предметы вокруг него табуировались.

    Жизнь его превращалась в цепь тяжелых запретов. Естественно, что в таком положении каган не имел возможности править страной. Ею правил, как говорят опять-таки поздние источники, царь (в различных документах он называется по-разному: каган-бек, бек, шад).

    Рассказывая о принятии иудаизма хазарами, Иосиф писал, что хазарский каган Булан заверил ангела, который явился ему во сне, в том, что сам он, безусловно, перейдет в иудаизм, но «народ, над которым я царствую, — заметил Булан, — люди неверующие. Я не знаю, поверят ли они мне… Явись к такому-то главному князю их, и он поможет мне в этом деле…»{5} Только после вмешательства этого царя (князя), новая вера была якобы одобрена народом. Итак, в Хазарском государстве уже во времена Булана (VIII в.) существовал, видимо, соправитель, имевший реальную власть в стране.

    Экономическое развитие, расслоение общества на классы, становление государства неизбежно повлекло за собой изменения в духовной жизни общества. Многочисленные языческие верования должны были смениться единой государственной религией. Такой религией мог стать какой-то общий культ или одна из мировых религий.

    Еще до истории, описанной Иосифом и говорящей об интересе, проявленном хазарским каганом к иудаизму, в Хазарии произошли события, рассказ о которых сохранился в «Истории агван» Моисея Каганкатваци. В нем повествуется о миссии епископа Исраила в 80-х годах VII в. к язычникам-савирам.

    Савиры «приносили жертву огню и воде, поклонялись некоторым богам путей, также луне и всем творениям, которые в глазах их казались удивительными». Они устраивали коллективные камлания — «дикие пляски и битвы на мечах в нагом состоянии»{6}. Однако среди множества божеств (тенгри) наиболее почитаемый был Тенгри-хан — «чудовищный громадный герой», бог неба и света. Ему посвящали деревья (дубы), строили капища, приносили в жертву коней, кровь которых «поливали вокруг священных дерев, а голову и кожу вешали на сучья». По-видимому, именно его символические изображения — «золотые языческие амулеты» — носили савиры.

    Поклонение единому божеству — Тенгри-хану — говорит уже о стремлении савир создать какой-то общий культ — культ бога-героя. Поскольку солнечные амулеты Тенгри-хана были распространены по всему каганату, можно думать, что культ этого бога приняли все народы государства. Культ бога-героя переплетался с культом княжеской власти, с культом вождей. Вполне возможно, что и сакрализация власти самого кагана началась с внедрения культа Тенгри-хана. Однако савирскому князю Алп-Илитверу, мечтавшему, видимо, отделиться от каганата, удалось на короткое время обратить свой народ в христианство. Святилища были разрушены, священные дубы сожжены, епископ Исраил «своими руками ломал амулеты и из них делал изображения креста господня»{7}. Тогда же, очевидно, были выстроены два христианских храма на некрополе у Беленджера.

    Кагану крайне не понравилось обособление Алп-Илитвера. Он быстро привел его к изъявлению покорности, а в залог взял у него дочь в супружество, т. е. в гарем (по сведениям Ибн-Фадлана, хазарские каганы и позже, в X в., брали в жены дочерей вассальных князей). Христианизация Хазарии вообще не устраивала кагана, поскольку она по существу означала идеологическое подчинение соседним христианским странам и, главное, могущественной Византийской империи, в то время как культ языческого Тенгри-хана укреплял его власть в качестве представителя бога на земле.


    Глава 4
    АРАБСКИЕ ВОЙНЫ

    В то время как в степях и предгорьях Северного Кавказа набиралось силы молодое Хазарское государство, закавказские страны были охвачены пожаром арабской войны. После покорения Сирии и Месопотамии арабы обратили свои взоры на север. В первую очередь они обрушились на Армению, раздираемую феодальными междоусобицами. В 640 г. они взяли столицу Армении Двин и, забрав большую добычу, ушли из страны. В последующие затем годы арабы систематически нападали на Закавказье и грабили его.

    В 654 г. началась настоящая война. Полководец Хабиб Ибн-Маслама занял Армению и Грузию, а Сальман Ибн-Рабиах аль-Балхи — Албанию. Его брат Абд-ар-Рахман захватил Дербент и двинулся оттуда в страну хазар — к Беленджеру. Мы уже знаем, что город этот был сильно укреплен. Беленджерцы выдерживали в течение нескольких дней осаду, несмотря на мощный натиск арабов, пользовавшихся метательными орудиями, а затем, дождавшись помощи подоспевших к городу «тюрков», атаковали врагов и разгромили их. Абд-ар-Рахман был убит, вместе с ним погибло 4 тыс. воинов, остальные бежали в Дербент. Так описал первое серьезное столкновение арабских войск с хазарами Табари.

    Оказалась недолговечной и победа арабов над закавказскими странами. Постоянные междоусобицы в халифате в 70-х годах VII в. настолько ослабили его, что Армения, Грузия и Албания смогли фактически освободиться. Власть халифата над ними стала номинальной. Однако не успели эти страны вздохнуть, как новое бедствие постигло их. К 684 г. относится одно из наиболее крупных нашествий хазар на Закавказье. Нашествие явилось, видимо, ответом на самовольные действия Алп-Илитвера, женившегося, как мы помним, на дочери албанского князя и принявшего христианство. Алп-Илитвер связал судьбу своих владений с Албанией и частично с Арменией — на них и обрушились хазары. Они полностью опустошили несколько областей, захватили добычу и пленных. В сражениях с хазарами погибло множество народа, в том числе правитель Армении Григорий Мамиконян и несколько виднейших албанских и грузинских князей. Албания была обложена тяжелой данью.

    Мы не знаем, сколько лет Албания выплачивала дань каганату, известно только, что в 692 г. арабский правитель Армении Мухаммед Ибн-Огбай прошел через Албанию и занял Дербент. Он, видимо, хотел создать прочный щит против хазарских набегов. Для беспрепятственного завоевания закавказских стран и владения ими арабам прежде всего нужно было обезопасить себя от хазарского вмешательства. Действительно, какое-то время хазары, занятые к тому же дворцовыми интригами Юстиниана II, не мешали халифату. Тем не менее долго неизменным это положение оставаться не могло — Ибн-Огбай не смог даже удержать захваченный Дербент, поскольку известно, что в 708 г. арабы вновь брали его. В 710 г. его снова захватили хазары. В 713 г. знаменитый арабский полководец Хабиб Ибн-Маслама, наконец, с большим трудом оттеснил хазар из Албании и осадил Дербент. Город в течение трех месяцев держался. Оборонял его трехтысячный хазарский гарнизон. Масламе удалось взять Дербент только благодаря измене одного из городских жителей, показавшего подземный ход в крепость. Интересно, что арабы, не надеясь, очевидно, удержать крепость за собой, предпочли разрушить ее стены и башни.

    Описывая этот первый поход Масламы, армянский автор VII в. Гевонд рассказывает, что арабы после взятия Дербента вторглись в хазарские земли и дошли до города Тарку (Семендера). Здесь они встретились с войском хазарского кагана. Обе армии несколько дней стояли в бездействии, выпуская только отдельных удальцов для единоборства. Маслама, опасаясь явного численного превосходства хазар, тайно отвел свои войска назад, в Грузию, оставив для разграбления лагерь, полный имущества, и даже собственный гарем.

    Снова хазары захватили часть албанской земли. В течение четырех лет они хозяйничали в северной части Азербайджана, а в 721 г. вторглись уже в Армению и уничтожили стоявшее там арабское войско. Новый арабский наместник Армении Джеррах Ибн-Абдаллах ал-Хаками выступил против хазар с вновь сформированной сильной армией. Так началась длившаяся более полутора десятилетий война арабов против хазарского каганата. Арабы предприняли несколько походов в глубь хазарских земель, которые сопровождались разгромом городов, разорением страны и гибелью ее жителей.

    Джеррах получил из халифата предписание атаковать хазар на их собственной территории. Отбросив хазар к Дербенту, он взял почти без сопротивления этот город, прошел дальше и уже в Хазарии встретился с сорокатысячной хазарской армией, возглавленной сыном кагана Барджилем. Несмотря на явное численное превосходство хазар (арабов было всего 25 тыс.), они потерпели сокрушительное поражение. Джеррах стремительным маршем подошел к Семендеру и осадил его. Жители сдались на милость победителя, поэтому Джеррах не тронул их, город остался цел, только из цитадели выселили людей. Ее заняли сами арабы. От Семендера Джеррах двинулся к Беленджеру. По пути он встретился с беленджерцами, пытавшимися преградить путь арабской армии. Интересно, что беленджерцы при этом пользовались старинным уже и для того времени способом обороны — они поставили на пути арабов огромный лагерь, окруженный связанными телегами. Арабам удалось разрушить тележную баррикаду: несколько воинов пробрались к телегам, разрезали связывающие их веревки и под тучами стрел растащили преграду. С большим трудом арабы одержали победу в рукопашном бою — и те, и другие сражались «пока душа в теле». Правитель страны Беленджер бежал вместе с 50 воинами. Его жена и дети были захвачены арабами. Джеррах отослал знатных пленников вслед за мужем и отцом и пообещал князю Беленджера сохранить за ним владение. Этим он завоевал симпатии и поддержку последнего. Но страну арабы безжалостно разграбили. Каждый конный воин арабской армии получил имущества на 300 динаров, а пеший — на 100. С учетом того, что в казну халифа шла пятая часть захваченной добычи, контрибуция была огромной. Очевидно, тогда же подверглись ограблению богатейшие курганы близ Беленджера — своеобразные сокровищницы хазарской знати. Пал и сам город. Жители предложили выплачивать арабам подать, благодаря этому Беленджер, как и Семендер, остался цел и не подвергся тотальному разрушению.

    Джеррах намеревался продолжать поход, но, узнав, что хазары собрали новую армию, вернулся на зимние квартиры в Албанию. Перезимовав, Джеррах не решился идти в Хазарию, так как не получил поддержки из халифата. Он предпочел более слабого противника — Аланию. В 724 г. Джеррах обложил алан подушной податью.

    Для алан поход этот имел тяжелые последствия. Разоренные захватчиками, а затем систематически ограбляемые, они оставили насиженные и обжитые предгорья и двинулись в поисках новых земель, подальше от арабов — на север в верховья Северского Донца, Оскола и Дона.

    В 724 г. в халифате умер старый халиф и к власти пришел новый — Хишам. Очевидно, Джеррах не принадлежал к его партии и поэтому сразу же был отозван с высокого поста правителя Армении и Албании. Его место занял Маслама. Назначение в закавказские страны не знающего поражений полководца говорит о том, какую роль отводил халифат борьбе с хазарами. Маслама поставил своим заместителем Саида Ибн-Амра ал-Хараши, известного дикими зверствами при подавлении восстания в Согде. Однако для борьбы с хазарами одной жестокости было недостаточно — Саид начал терпеть поражение за поражением. В 727 г. Маслама сам возглавил поход в Хазарию, который завершился разграблением одной из областей каганата. Армия кагана избежала столкновения и осталась по-прежнему грозной силой, нависшей над северными провинциями халифата. Поэтому в следующем же году Маслама вновь с большим войском направился в Хазарию. Более месяца он, переходя с места на место и изматывая этим свою армию, пробыл там. Несколько раз между войсками арабов и хазар происходили стычки, но уйти из страны Масламе пришлось не из-за них, а из-за проливных дождей, размывших дороги и наполнивших почти пересохшие русла бурными потоками. Ответом на эту неудачу был новый набег хазар на Албанию в 729 г.

    Фактическое поражение Масламы и его заместителя привело к тому, что халиф отозвал их из Закавказья и снова назначил туда более удачливого Джерраха.

    Полномочия, данные Джерраху, не были подкреплены ни средствами, ни войсками. Осведомленные о слабости арабов, хазары в 730 г. смогли организовать серьезный поход в Закавказье. Во главе войска встал, как и девять лет назад, сын кагана Барджиль. Армянские источники сообщают, что страной в то время правила мать кагана Парсбит, поскольку прежний каган неожиданно умер.

    Барджиль, ворвавшись в Албанию, прежде всего приказал своим воинам повсеместно убивать мусульман, сам же с основными силами подошел к Ардебилю. Там, у стен города, и встретились арабская и хазарская армии. В тяжелейшем двухдневном сражении хазары разбили арабов и практически уничтожили их армию. Они не брали даже пленных, сам Джеррах погиб, его жена и дети были разделены между победителями, захватившими в лагере к тому же еще и огромную добычу. Пал и Ардебиль. Там также были истреблены все мусульмане и все, кто мог носить оружие. Слух об этих победах разнесся по всей Азии. О походе и победах хазар знали и в Византии. По прошествии 200 лет царь Иосиф по-прежнему хвастливо рассказывает о них в своем послании Хасдаю.

    Халифу вновь пришлось прибегнуть к помощи старика Масламы, а до его приезда поручить ведение борьбы Саиду ал-Хараши. К этому времени хазары, воодушевленные победами, рассеялись по стране. Ал-Хараши начал с уничтожения этих небольших хазарских отрядов. В последнем сражении, происшедшем в Муганской степи, арабы чуть не взяли в плен самого Барджиля. Армию хазар они разбили, лагерь их захватили, и почти все награбленные богатства снова попали в руки арабов. Когда Маслама добрался до Закавказья, с хазарами было покончено — разбитая армия каганата отступила в Дагестан. Маслама, отстранив от дел Саида, попытался преследовать хазар, но дошел только до Дербента и, оставив в нем гарнизон, отправился зимовать в Албанию.

    Весной 732 г. он снова осадил Дербент, из которого арабов уже выбили хазарские воины. В крепости засел отборный хазарский отряд, состоявший из тысячи воинов. Маслама не стал брать крепость, а через город двинулся прямо в Хазарию. Он жег и разорял все на своем пути, брал в плен жителей, угонял стада. Так он дошел до Семендера, у которого его встретил каган с огромной армией. Маслама испугался. Он тайком, ночью, разведя для отвода глаз костры, отступил с позиций и стремительным маршем в один день довел свое войско до Дербента. Хазары кинулись в погоню, но, когда они подступили к стенам Дербента, арабы уже пришли в себя и, выдержав мощные атаки хазарской армии, укрепились в городе. Хазарский перебежчик в конце дня указал на место, где стояла каганская ставка. Арабские удальцы вновь бросились в атаку, буквально прорубая себе путь к повозке кагана через несколько рядов отборных хазарских воинов. Несколько арабов достигли ставки. Им удалось ранить кагана. В пылу битвы тот все же сумел бежать, но вдохновленные неожиданным успехом, арабы оттеснили хазар и сорвали их очередное наступление на Албанию. Затем Маслама с большим трудом отбил у хазар цитадель Дербента. Хазары держались до последней возможности, и только тогда, когда Маслама по наущению какого-то дербентца отравил воду в источнике, из которого шла вода в цитадель, хазары отступили — они ночью оставили крепость. Маслама укрепил Дербент, построил арсенал и поселил там колонию сирийцев, которым поручил охрану крепости. После этого он уехал из Закавказья, передав все дела Мервану Ибн-Мухаммеду — двоюродному брату халифа, одному из самых известных и удачливых арабских полководцев.

    Первый поход Мервана оказался неудачным — в литературе его называют «грязным», поскольку на протяжении всего пути до Беленджера, куда Мерван направил свое войско, лили дожди и дороги развезло так, что полководец приказал отрезать хвосты у коней, залепленные глиной и мешавшие им двигаться. Захватив какое-то количество скота, Мерван вернулся в Албанию.

    Поход этот был пробным. Мерван понял, что для серьезной борьбы с каганатом необходима иная тактика. Заключалась эта новая тактика, по его мнению, в неожиданности и стремительности нападения, в быстроте самого похода. Своими соображениями он поделился с халифом и для осуществления завоевания Хазарии попросил войско в 12 тыс. человек.

    В 735 г. Мерван предложил кагану мир. Хазары в ответ на арабское посольство также отправили к арабам посла. Мерван захватил посла и, подготовив армию в 150 тыс. человек, направил ее двумя путями в Хазарию. Одну армию он вел сам через Дарьял, другая шла через Дербент. Только тогда, когда арабы достаточно углубились на хазарскую территорию, Мерван отпустил их посла к кагану. Своим неожиданным сообщением о надвинувшейся опасности он так напугал кагана, что тот обратился в паническое бегство, даже не попытавшись организовать охрану страны.

    Каган бежал в новую волжскую столицу ал-Байду, а затем, оставив там войско для охраны города, отправился на восток для тотальной мобилизации населения в каганскую армию. Мерван же стремился во что бы то ни стало помешать кагану собраться с силами. Поэтому он, не тратя времени на осаду ал-Байды, ринулся за ним по правому берегу Волги — на север. Предводитель хазарской армии, услыхав, что арабы разоряют буртасов, направился за арабами по левому берегу Волги, предполагая, видимо, неожиданным ударом разбить войско Мервана. Последний, несравненно более опытный в делах и хитростях войны, услышав о двигающемся параллельно его армии хазарском войске, ночью по понтонному мосту переправился на левый берег. Разведчики в случайной стычке убили хазарского полководца, а затем арабы обрушились на отдыхающую хазарскую армию. В несколько часов все было кончено — армия перестала существовать.

    Узнав об этом, каган запросил немедленно мира. Мерван потребовал обращения кагана в мусульманство. В противном случае он грозил посадить на хазарский трон своего ставленника. Посол хазар испросил всего три дня сроку, чтобы съездить в ставку кагана и вернуться к Мервану с ответом. Очевидно, каган стоял совсем близко, и при этом отступать ему было некуда. Этим объясняются испуг кагана и его поспешное согласие принять оскорбительное требование Мервана. Он захотел только познакомиться с новой религией. И мусульманские учителя прибыли. Они запретили ему есть свинину и пить вино. Так каган на какое-то время стал мусульманином.

    После этого Мерван направился назад в Закавказье, захватив громадное количество пленных и богатую добычу. Каган вернулся в приволжскую столицу. Несмотря на несомненную победу арабов, на полный разгром хазар, Хазария не стала вассалом халифата. Арабы, не обладая значительными силами, не захотели остаться в стране, им не понравилась холодная и мрачная северная земля. Через несколько лет каганат вновь окреп.

    Хазария сыграла большую роль в истории восточноевропейских стран — она явилась щитом, заслонившим их от арабов, щитом, выдержавшим атаки непобедимых арабских армий, возглавляемых полководцами, перед именами которых трепетали другие народы. Значительна роль каганата и для Византии. Войны с хазарами постоянно оттягивали большие силы арабов от границ империи. Все годы, пока шла война Хазарии и халифата, Византия имела некоторый военный перевес над арабами. Несомненно и то, что империя не раз инспирировала набеги хазар на северные провинции халифата. Для этого использовались самые разнообразные средства. Византийский двор всячески льстил кагану и «ласкал» его. Так, император Лев Исавр в 732 г. женил даже своего сына Константина на сестре кагана. Звали девушку Чичак, что означало «цветок». В крещении она известна как императрица Ирина, а ее сын Лев, царствовавший в 775–780 гг., получил прозвище Хазар.


    Глава 5
    НОВАЯ ГЕОГРАФИЯ ХАЗАРИИ

    Длительная война с арабами тяжелее всего отразилась на экономике молодого Хазарского государства. Арабы неоднократно, как мы видели, вторгались на его территорию, разоряли и грабили города, жгли поселения, вытаптывали нивы и виноградники, угоняли скот с зимовищ, а население, как правило, забирали в плен и обращали в рабство. Поэтому уже в период войн началось постепенное, но настойчивое переселение алан, болгар и самих хазар на север — на широкие и обильные пастбища волжских, донских и донецких степей. Часть болгарских племен откочевала вместе с аланами в лесостепные районы, а оттуда еще дальше — в Прикамье (очевидно, город Сувар в Волжской Болгарии, который просуществовал до монголо-татарского нашествия, возвели савиры — выходцы из Восточного Предкавказья).

    Появление в донских и приазовских степях населения, занимавшегося на Северном Кавказе земледелием, причем развитым, орошаемым земледелием, привело к тому, что донские и приазовские болгары стали активно оседать на землю.

    Вот это массовое оседание на землю, переход к новому способу ведения хозяйства — земледелию, а вместе с тем и к ремесленному производству положили начало сложению культуры, названной салтово-маяцкой{1}.

    Уже сегодня мы можем наметить границы ее распространения: на севере — верховья Донца и Дона, на западе — правобережье Донца и Северное Приазовье, на юге — Восточный Крым и Восточное Приазовье, Кубань и далее до Каспия по предгорьям, на востоке — Каспийское море, левый берег Волги до Саратова и затем — междуречье Волги и Дона.

    Культура эта делится на локальные варианты{2}, тем не менее для нее характерен ряд общих, объединяющих особенностей:

    1) бесфундаментная, «двухщитовая» кладка стен (довольно часто щиты сложены насухо без раствора; в южных вариантах типична кладка «елочкой»);

    2) жилища трех основных типов: полуземлянки, юрты, сырцовые на цоколях (первые преобладают в лесостепи, вторые — в степях, третьи — в Приазовье, Крыму);

    3) исключительное единство в керамическом комплексе (самая типичная посуда — серая или желтая столовая с лощеной поверхностью: кувшины, кружки, горшочки, пифосы, миски; затем следует кухонная: горшки разных размеров и подвесные котлы с внутренними ручками, украшенные сплошным или зональным линейно-волнистым орнаментом, причем горшки лесостепи, изготовленные с примесью крупной дресвы, тяжелее и массивнее степных, сделанных из глины с примесью легкого речного песка);

    4) широкое распространение тарной посуды, особенно амфор (изготавливались они в основном в Крыму и отчасти, видимо, в Подонье), которая не попадала только в Предкавказье (по-видимому, потому, что там была принята другая тара — красноглиняные кувшины, аналогичные закавказским);


    5) близость типов бытового инвентаря: сбруи, оружия, украшений (правда, одни и те же формы всех перечисленных категорий вещей были известны во всем кочевом и полукочевом мире Европы и Азии, что, очевидно, следует объяснить общностью экономического развития кочевых обществ той эпохи, но тем не менее особенно близкими являются вещи, принадлежавшие этнически родственным культурам и вариантам культур).

    Единство культуры на всей указанной территории свидетельствует, по нашему мнению, о том, что это была культура не столько этническая, сколько государственная. Границы ее распространения совпадают с границами Хазарского каганата, о которых писал каган Иосиф, перечисляя пограничные с каганатом племена, страны и народы.

    Вероятно, к середине VIII в. распространился по всей территории каганата и общий язык. Бируни сообщает, что языком алан, живших в Итиле, было смешанное хорезмийско-печенежское наречие. Следовательно, даже ираноязычные аланы восприняли уже тюркский язык основного тюркоязычного населения каганата — болгар и хазар, относящийся, как это установлено советскими тюркологами, к болгаро-печенежской группе тюркских языков. На всем протяжении страны, от лесостепи до Нижнего Дона, широко использовалась единая письменность — руническая, принятая у тюркоязычных народов.

    К сожалению, до нас не дошло ни одной более или менее серьезной по содержанию тюркской надписи, подобной знаменитым орхонским надписям на каменных стелах, повествующим о победах и подвигах умерших правителей. Зато отдельные буквы рунического алфавита, а изредка и короткие фразы попадаются на камнях Маяцкого городища и иногда на бытовых вещах, которыми повседневно пользовались жители каганата. В частности, на Маяцком городище в настоящее время прочтены надписи следующего содержания: «Ума и Ангуш наши имена», «Элчи, и Ата-ач, и Бука трое их», а на одном из характерных для кочевников сосудов — на фляжке — было написано: «Кумыс, наливая в это большое отверстие, пей».

    Предметы, на которых сделаны надписи, и само их содержание свидетельствуют о широко распространенной среди жителей Хазарии грамотности — грамотой владели простые строители крепости и степные кочевники среднего достатка.

    Общие язык и письменность были еще двумя факторами, которые объединяли обитавших на огромной территории жителей каганата в единое целое, воспринимаемое так и их соседями, и ими самими, и всеми странами и государствами, с которыми они сталкивались в походах, на торговых путях, в дипломатических поездках. Этим единым целым было Хазарское государство, население которого, несмотря на разноэтничность, называлось, видимо, хазарами.

    Истахри писал, что хазары делятся на белых и черных. Он полагал, что различие между ними чисто внешнее: у черных смуглая кожа, они некрасивы, а белые отличаются необыкновенной красотой. Однако мы знаем, что у всех тюрок такое деление означало прежде всего деление на две социальные категории. Черные хазары были податным, зависимым населением, белые — свободным. Это была родовая и служилая аристократия. Вполне возможно, что Истахри отнюдь не преувеличил и разницу в их внешности. Бедняки, целые дни проводившие в поле или на коне при стаде, чернели от загара, у них, несомненно, более явственно выступала монголоидность, которая не могла казаться красивой арабу. В то же время господствующий класс, из поколения в поколение выбиравший жен среди самых красивых девушек своего рода, а нередко и из пленных — славянок, албанок, грузинок, армянок и т. д., постепенно терял характерные этнические черты, и представители этого класса своей изнеженностью и красотой, вероятно, резко выделялись на фоне черного люда.

    На новых местах оседала на землю и переходила к земледелию опять-таки беднейшая часть населения, не имевшая возможности кочевать (для кочевания нужно определенное количество скота, которого у бедняков не было). Богачи — владетели стад — продолжали вести кочевой образ жизни. Зимой они сидели в теплых жилищах на зимовищах, а летом отправлялись в кочевку. Земли в то время были уже разделены между аристократическими родами: «с месяца Нисана» знатные жители выходили из города «к своему винограднику и своему полю, к своей полевой работе»{3}.

    Домен самого кагана (его кочевье) находился, как это было уже установлено по письму кагана Иосифа, к западу от Каспийского моря, а общие размеры его составляли 50x50 фарсахов (300x300 км). Зимовищем кагана являлся Итиль, стоявший на Волге, кочевка же кагана начиналась каждый год от реки В-р-шан, куда Иосиф со своим двором выезжал весной, и продолжалась все лето.

    Трудно определить, где протекала эта таинственная река В-р-шан. По-видимому, ответ следует искать в письме Иосифа, так как нам кажется, что все расстояния он отсчитывает именно от этой реки, вернее от начала его кочевки, располагавшейся в 20 фарсахах (120 км) на север до склона реки Итиль к Каспию и от места сближения рек Итиль и Бузан. Бузан по этому отрывку отождествляется, несомненно, с Доном. На запад до него (до Саркела, стоящего на этой реке) 180 км. В точке пересечения этих указанных двух расстояний — большое и длинное озеро Сарпа, один из многочисленных водоемов, оставленных древним руслом Волги. Возможно, в хазарский период это русло — громадная старица Волги — воспринималось как река. Здесь и сейчас очень влажно, а Иосиф писал, что его страна имеет много рек и источников.

    От озера Сарпа до Каспийского моря на юго-восток 180 км, что соответствует данным письма Иосифа, а на юге от него на расстоянии 180 км течет река Уг-ру, которую, видимо, можно отождествить с Манычем. Интересно, что Иосиф упомянул связь Уг-ру с Бузаном, написав, что последний вытекает из Уг-ру. На самом деле, как известно, Маныч является одним из самых крупных левых притоков Дона.

    Итак, вероятно, кочевья кагана размещались в степях, ограниченных реками Волгой, Доном, Манычем и Каспийским морем. На западном рубеже домена были выстроены две крепости — Саркел и Семикаракоры, переросшие затем в города, на восточной границе находилось зимовище кагана и столица всего государства Итиль.

    Впрочем Итиль служил зимовищем не только самому кагану, но и всей окружающей его свите, состоявшей в основном из богатой болгарской аристократии. Весной все они отправлялись, как и каган, в свои родовые кочевья, расположенные в непосредственной близости от каганского домена — на донском правобережье (по рекам Чир, Цимла, Аксай и др.).

    Наиболее богатые главы родов, имевшие собственные зимовища, окружали их стенами, сложенными из белого камня. Вокруг них группировались оседло-земледельческие поселения, находившиеся как бы под охраной аристократа, сидевшего в каменной крепости — своеобразном замке феодала. Зимовища весьма напоминают кольцевые крепости, ставившиеся в прикаспийских степях, с той разницей, что там вокруг крепостиц не было обнаружено следов оседлых неукрепленных поселков.

    Окруженные большими поселениями замки, стоявшие на торговых путях, перерастали в города. Именно таким городом, выросшим из замка кагана, был Итиль, который, как мы знаем из источников, находился где-то в дельте Волги.

    Многие попытки найти его развалины так и не увенчались успехом. Он, по-видимому, полностью смыт часто меняющей русло рекой. До нас дошло несколько довольно подробных, хотя местами противоречивых, древних описаний этого города (в основном арабских авторов).

    Итиль состоял из двух частей: кирпичного дворца-замка, построенного на острове, и собственно города, соединенного с замком плавучими мостами и также огражденного мощной стеной, сложенной из сырцовых кирпичей, потому что никто, кроме кагана, не имел права использовать при строительстве обожженный кирпич.

    Крепость кагана называлась ал-Байда, или Сарашен, что значило «белая крепость». В начале VIII в. она стала центром большого города, который именовался Ханбалык, или Хамлидж. В нем было много общественных зданий: бани, базары, синагоги, церкви, мечети, минареты и даже медресе. Беспорядочно разбросанные частные постройки представляли собой глинобитные домики и юрты. Жили в них купцы, ремесленники и разный простой люд. Многочисленное население (по некоторым данным, 10 тыс. человек) отличалось этнической пестротой. Город утопал в садах, и, видимо, жилища стояли довольно далеко друг от друга (как в приазовских поселках). Поэтому он и занимал немалую по тем временам площадь (вдоль берега он тянулся на 1 фарсах, т. е. на 6 км).

    По описаниям, Итиль напоминает «дагестанские» столицы — в нем, как и в Семендере, много садов, большое разноэтничное население, большие общественные здания и жилища в виде глинобитных мазанок и юрт.

    Очень близко по типу к «дагестанским» укреплениям Семикаракорское городище, расположенное на Нижнем Дону, на речке Салок, притоке Сала, впадающего в Дон слева. Крепость квадратная в плане с квадратной же цитаделью внутри. Она стоит на большом пологом холме, очевидно, в древности окруженном водой или болотом. С нижней стороны к стенам примыкают огромные башни-курганы, подобные беленджерским. Еще один курган «встроен» в западную стену городища, он тоже, видимо, был башней. Наконец, с восточной стороны крепости, на территории холма, стоят еще три больших кургана. Стены городища сырцовые, сооружены они без фундаментов. Семикаракорское городище как бы перенесено на Нижний Дон из Дагестана: совершенно те же строительные традиции.

    Большой интерес представляет и название соседней с городищем станицы, никак не объяснимое из известных источников XVI–XVII вв. — времени возникновения казацких станиц на Дону. В слове вполне различимы три тюркских корня: semiz — крепкий, kara — черный или sara — желтый, kel, kal — крепость. Следовательно, Семикаракор означает Крепкая (сильная) черная (или желтая) крепость. Городище только еще начинает исследоваться, но есть некоторые основания считать его остатками разросшегося из крепости города (посадское население могло селиться вокруг крепости — на холме).

    Третьим городом каганата, возникшим благодаря росту населения и развитию ремесел и торговли в крепости и вокруг нее, был Саркел, что в переводе означало, по словам Константина Порфирородного, «белая крепость». Иосиф назвал его в своем письме Ш-р-кил. Это единственный хазарский город, исследованный археологами почти полностью.

    Городище расположено в нижнем течении Дона, на левом берегу старицы, выше Семикаракорска на 100 км. В настоящее время развалины города лежат на дне Цимлянского моря, примерно в 15 км от берега. Спор о местоположении Саркела, будораживший научный мир с конца XIX в., блестяще разрешен работами М. И. Артамонова, который неопровержимо доказал тождество городища с хазарским городом Саркелом.

    Саркел, согласно сообщению Константина Порфирородного, был построен в 30-х годах IX в. Византийский император Феофил, рассказывает Константин, откликнувшись на просьбу кагана и царя Хазарии, послал в каганат инженера и дипломата Петрону Каматира, который и создал в месте, выбранном хазарами, кирпичное укрепление, названное Саркелом{4}. Город разместился на мысу, на искусственном острове, образованном рекой и глубоким проточным рвом, с внутренней стороны которого проходил земляной вал. Самую оконечность мыса, где стояла кирпичная крепость, защищал второй ров.

    Археологи раскопали более половины всей крепости. Она имеет форму четырехугольника, обведенного кирпичными стенами с многочисленными башнями. Стены почти везде разобраны до основания местными жителями, использовавшими кирпич для современных построек. Размеры крепости 193,5x133,5 м. Толщина стен 3,75 м. Квадратные башни построены без фундаментов — прямо на выровненном материке. Главный въезд в крепость находился в пролете северо-западной башни. Поперечная стена разделяла крепость на две части. Меньшая, юго-восточная, не имела никаких наружных выходов — это была, очевидно, цитадель. Внутри нее, в южном углу, стояла квадратная в плане башня-донжон.

    Несмотря на участие византийцев, крепость сооружена в местных (варварских) традициях: возведены мощные валы и рвы, отделяющие мыс от основного берега, стены построены без фундаментов, внутренняя площадь крепости разделена на несколько частей. Византийцы, возможно, посоветовали использовать кирпич для стройки, но в каганате кирпичное строительство уже хорошо знали и до этого — размеры кирпичей в Саркеле не византийские.

    М. И. Артамонов полагает, что миссия Петроны была скорее дипломатической и шпионской, чем строительной. Недаром Константин Порфирородный писал, что Петрона по возвращении на родину представил подробный доклад о положении на востоке и о возможностях, открывающихся для империи в связи с некоторым ослаблением каганата.

    Крепость Саркел просуществовала всего одно-два десятилетия. Затем ее начали заселять постепенно прибывающие жители. Когда на территории крепости не осталось ни клочка свободного пространства, кирпичные сооружения стали частично перепланировываться и разбираться. Из освободившегося кирпича строили вымостки для юрт, очажки и т. п. Большая площадь, огражденная валом, использовалась, видимо, в качестве загона для скота во время осады, а также для размещения купеческих караванов, проходивших через Саркел.

    Этнический состав населения города был довольно пестрым. Судя по керамике и различным типам жилищ, в юго-западной части жили болгары, в северо-западном углу — какая-то группа славян и в цитадели — тюрки (гузы, хазары). Этот тюркский гарнизон охранял город и путь, на котором он стоял, от внешних врагов, взимал пошлину с купцов, проезжавших по реке и по сухопутной дороге, которая проходила мимо Саркела с юга на север.

    Многочисленные привозные вещи свидетельствуют об оживленных торговых связях этого города с Закавказьем, Средней Азией, Крымом, Византией.

    В городе жили не только торговцы, но и ремесленники: гончары, ювелиры, кузнецы. Продукция их расходилась среди окрестного населения. Торговля и ремесло превратили крепость, сооруженную в основном для охраны северо-западных границ каганского домена, в цветущий город.

    Вместе с новыми городами, выраставшими из замков, во второй половине VIII в. начали отстраиваться разрушенные гуннами приморские города. Арабские источники их не упоминают, поскольку арабов они не интересовали, зато несколько морских портов перечислены в списке городов кагана Иосифа и два или три города названы в сочинениях византийских авторов.

    В настоящее время некоторые из них уже хорошо известны археологам. Самкерц (Константин Порфирородный называл его Таматарха, а русские именовали Тмутараканью) расположен на мысу Таманского полуострова, на берегу Керченского пролива, в станице Таманской.

    Это был крупнейший перевалочный пункт, где скрещивались многие морские и сухопутные дороги. Город возник на развалинах античной Гермонассы, и, судя по археологическим материалам, жизнь в нем не прекращалась даже в тяжелый период после нашествия гуннов.

    Городище представляет собой огромный холм культурных напластований высотой 10–15 м. Волны Азовского моря постоянно размывают берег, и треть городища уже обрушилась в море (размеры оставшейся части 300x200 м). В плане оно неправильно трапециевидное, с двух сторон ограничено глубокими оврагами, а с третьей — соленым озерцом или заливчиком, ныне пересохшим.

    В VII–X вв. город занимал всю площадь холма а даже кое-где выходил за его пределы. Он был густо заселен, о чем свидетельствуют интенсивное нарастание культурного слоя, насыщенность его обломками разнообразной керамики, костями животных и многочисленными пересекающимися друг с другом кладками — остатками зданий. Постройки возводились на территории города без какого-либо учета общего плана, однако на тех участках, где сохранились древние здания в монолитных кварталах, новые жители лишь подновляли и надстраивали старые дома и мостили примерно каждые 20 лет улицы битой керамикой и костями (улицы в разрезе напоминали слоеные пироги). Нередко, правда, здания надстраивали уже не камнем, а саманными кирпичами. Новые кладки стен и цоколей всюду были сложены в «елочку» — прием этот во всем Причерноморье характерен для начала хазарской эпохи. В слое хазарского времени в Таматархе попадается наибольшее количество византийских монет, много привозной посуды. Тогда же возникли в городе собственные гончарные мастерские. Константин Порфирородный справедливо считал Таматарху большим торговым центром.

    Следующим после Самкерца в списке Иосифа обозначен К-р-ц. Это Керчь — древняя столица Боспорского царства Пантикапей. Город примерно в VIII в. был занят хазарами и укреплен мощными каменными стенами с контрфорсами. В крепости сидел хазарский тудун. Однако по сравнению с богатой Таматархой Керчь в тот период играла, видимо, гораздо менее заметную роль в жизни Хазарии.

    Иосиф ничего не говорит еще об одном большом приазовском городе, расположенном всего в 25 км от Таматархи на том же Таманском берегу, о городе Фанагории. Между тем о нем несколько раз упоминают византийцы, в частности, в рассказе об императоре Юстиниане он фигурирует в качестве бывшей столицы болгар и хазарского города, в котором правила хазарская администрация. Умолчание Иосифа объясняется, очевидно, тем, что в начале X в. город был полностью разрушен печенегами. Во время написания ответа Хасдаю он уже не существовал. Интересно, что ничего не пишет о нем и Константин Порфирородный, который в своих сочинениях не раз возвращается к рассказу о приазовских болгарах.

    Археологическое изучение Фанагорийского городища подтверждает сведения письменных источников. На развалинах античной Фанагории сначала возник небольшой поселок, превратившийся затем в VIII в. в цветущий, широко раскинувшийся по берегу город. Застройка в нем производилась с максимальным использованием старых зданий и кварталов. Обнаруженные археологами материалы позволяют с полной уверенностью говорить об обширных торговых связях и развитом ремесленном производстве Фанагории.

    Конечно, все перечисленные города, а также многочисленные крымские поселки, возникшие на руинах догуннской цивилизации, своим общим обликом, строительными и культурными особенностями связаны были не только с хазарской традицией, но и с местными крымско-византийскими традициями.

    С ростом городов в Хазарском каганате салтово-маяцкая культура все более нивелировалась и унифицировалась на всей территории своего распространения. Особенно это сказывалось на предметах, выходивших из рук ремесленников, начиная с украшений и оружия и кончая многими формами гончарной посуды. Даже в сравнительно небольших поселках, видимо, существовало не только домашнее гончарное производство. Мы можем уже говорить и о какой-то «внутрипоселковой» торговле, поскольку гончарством занимались далеко не в каждом доме, а пользовались одинаковой посудой все жители поселка.

    Если обычные сосуды, украшения, предметы быта и оружие имели весьма узкие рамки сбыта, не превышающие 50–100 км, то тарная посуда (в частности, амфоры) с заключенными в ней «плодами земли» распространялась по всей территории каганата. Центры изготовления амфор находились в Крыму и в Нижнем Подонье — там, где рос виноград и изготовлялось вино. Оттуда амфоры с вином везли и в близлежащие кочевья, и в далекие лесостепные поселки, где обменивали их на скот, мед, шкурки бобров и т. п.

    Жители каганата активно торговали и с соседними странами. Константинопольцы, рассказывавшие Хасдаю Ибн-Шафруту о Хазарии, утверждали, что оттуда в их город приходят корабли «и привозят рыбу и кожу и всякого рода товары». Об огромном количестве рыбы в реках, протекавших по Хазарии, говорил и каган Иосиф, а арабские авторы, например Истахри, писали, что «в стране хазар добывается и вывозится во все страны только клей», имея в виду необычайно ценное в то время сырье — рыбий клей. В том же отрывке Истахри перечисляет множество товаров, которые ввозились в Хазарию. Судя по всему, хазарские купцы вели транзитную торговлю.

    С юга и из Византии хазары получали разнообразные изделия, особенно широко по всему государству расходились стеклянные бусы, доставлявшиеся из городов Передней Азии и Египта. Вероятно, из халифата поступало в Хазарию большое количество серебряной монеты — диргемов. Однако на территории каганата археологи находят их редко. Объяснить это можно тем, что серебро местные мастера употребляли для изготовления украшений, которые в изобилии встречаются в погребениях и даже в культурных слоях городов и поселений каганата. Монеты как деньги не использовались хазарами, предпочитавшими, очевидно, меновую торговлю. Впрочем, некоторые советские ученые полагают, что мелкой «разменной» единицей в этой торговле были бусы.

    Через земли каганата — через необозримые степи Подонья — проходили торговые пути, связывавшие страны Востока и Византию со славянами и балто-финскими народами. Хазары, несомненно, брали подати с проходивших караванов. Иосиф сообщал, что он контролирует речные пути — задерживает русов, «прибывающих на кораблях» по Волге к Итилю. Для контроля над донским путем ставились крепости на Дону. Наконец, в таманских и крымских городах кипела торговая жизнь, находившаяся под административным наблюдением сидевших там каганских чиновников-тудунов, взимавших пошлины с приезжих и местных купцов.

    Весьма значительной статьей дохода являлась дань, которую хазары брали с соседних народов. В первый период существования Хазарского государства (до арабских войн) это были преимущественно северокавказские горные племена, аланы и оседлое население Боспора. Находились в какой-то вассальной зависимости (в том числе и экономической) и побежденные болгарские орды. Во второй период (после арабских войн) с перемещением государственных центров переместилось и направление хазарской экспансии. Хазары обратили взоры на север и северо-запад. В результате они обложили данью славянские племена: полян, северян, вятичей. Об этом факте сообщается в русской летописи: «Хозары брали дань с полян, и с северян, и с вятичей, брали по серебряной монете и по белке от дыма»{5}. Правда, поляне довольно быстро освободились от этой подати, о чем в нашей летописи сохранился интересный рассказ: «Поляне были притесняемы древлянами и иными окрестными людьми. И нашли их хазары, сидящими на горах этих и лесах, и сказали: «Платите нам дань». Поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу. И отнесли их хазары к своему князю. И сказали старцы хазарские: «Не добрая дань эта, княже: мы доискались ее оружием, острым только с одной стороны, то есть саблями, а у этих оружие обоюдоострое, то есть мечи: станут они когда-нибудь собирать дани с нас и с иных земель»{6}.

    Очевидно, здесь рассказано о последнем «полюдье» хазар в полянскую землю. Они получили в ответ на требование дани мечи, что, несомненно, означало вызов (не мир, но меч!). После этого хазары отступились от сильного и далекого народа. Зато они обложили данью другое славянское племя — радимичей. Летописец под 885 годом пишет: «Послал Олег к радимичам, спрашивая: «Кому даете дань?» Они ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но платите мне». И дали Олегу по щелягу, как раньше хазарам давали»{7}. Три славянских племени, плативших дань каганату, упомянуты и у Иосифа: вятичи, северяне и славяне (поляне или радимичи). Помимо славян, хазары брали дань, по свидетельству кагана Иосифа, с буртасов, эрзи, черемисов, болгар, сувар{8}, которые обитали к северу и северо-востоку от Хазарии. Видимо, у них не хватило сил послать хазарам мечи, как это сделали поляне. Вассальная зависимость Волжской Болгарии от хазар сохранилась вплоть до гибели каганата, хотя к началу X в. она, по словам Ибн-Фадлана, бывшего при болгарском дворе в 922 г., стала минимальной. Буртасы, эрзя, черемисы — мордовско-мерянские племена, из которых, безусловно, наиболее сильными были буртасы — вассалами каганата в отличие от болгар так и не стали.

    Таким образом, экономической базой каганата являлись развитое земледельческо-скотоводческое хозяйство, повсеместно развитые ремесла, широкая внутренняя торговля, в которой экспорт и импорт играли по существу почти равную роль, наконец, пошлины и дани, взимавшиеся с торговых караванов, проходивших по землям каганата, и с соседних, более слабых народов.

    Разносторонней и развитой экономике вполне соответствовали общественные отношения, установившиеся в каганате в тот период. Мы уже говорили, что общество разделилось на классы. Наверху сложной иерархической лестницы стояла родовая аристократия. Сложной эта лестница была потому, что по ней распределялись князья разноэтничных родов и орд. Если в XIII в. монгольские ханы, придя в южнорусские степи, прежде всего уничтожили всю половецкую (команскую) аристократию и сами стали единственной знатью в половецкой степи, то хазары, наоборот, сохранили всю правящую верхушку побежденных народов, болгар и алан, связав ее с собой вассалитетом. По существу, алано-болгарские аристократы ничего не потеряли, войдя в Хазарский каганат. Единственно, чего они никогда не могли достигнуть, это каганского трона — обожествленной власти кагана (каганом мог быть только хазарин-тюрк из рода Ашина). Но и этот непреложный закон сумели обойти болгарские ханы, добившись для самого богатого и знатного рода права соуправления, т. е. добившись двоевластия. Зачатки его мы наблюдали еще в первый период существования каганата, но, видимо, власть кагана особенно пошатнулась во время арабских войн, когда ему пришлось бегать по степи, спасаясь от арабских конных разъездов, и в конце концов принять под угрозой лишения власти религию врагов — мусульман. Вот тогда и выдвинула жизнь соправителя кагана из среды наиболее дееспособных и богатых (не разоренных войной) донских болгарских ханов. Вполне возможно, что в те годы болгары просто могли сбросить кагана с полуразрушенного трона, однако они сделали более мудрый шаг к достижению власти в государстве: кагана полностью табуировали, а соправителю, который в арабских источниках называется царь, каган-бек, бек или шад, фактически предоставили право устранять (убивать) неугодного владыку. Носитель древних, освященных традицией обычаев остался на троне, окончательно связанный этими обычаями по рукам и ногам, а свободный от всяких условностей царь единолично правил Хазарским государством.

    О власти царя, о его неограниченных правах много писали арабские авторы, пораженные фактом хазарского двоевластия. «У хакана власть номинальная, — отмечал Истахри, — его только почитают и преклоняются перед ним при представлении…, хотя хакан выше царя, но его самого назначает царь»{9}. По словам Ибн-Русте, «царь не дает отчета никому, кто бы стоял выше его» (а значит, он не отчитывался и перед каганом), он «сам распоряжается получаемыми податями и в походы свои ходит со своими войсками». Царь же возлагал на богатых обязанность поставлять всадников, «сколько могут они по количеству имущества своего». Конное царское войско состояло из 10–12 тыс. всадников, находившихся на постоянной службе и на жалованье у него, а также из выставлявшихся аристократами в виде вассальной повинности{10}.

    Таким образом, царь был уже настоящим феодальным сюзереном. Войско его представляло собой регулярную наемную армию, соединенную с феодальным ополчением. Он собирал подати — для этого при нем существовали чиновники.

    Важными лицами в Хазарском государстве были упомянутые Истахри «лица одного класса» с царем, имевшие наряду с ним право входа к кагану. Ибн-Фадлан рассказывал, что «царя замещает муж, называемый кундур-хакан, а этого также замещает муж, называемый джавшигыр»{11}. Однако только сам царь, или, как его именует Ибн-Фадлан, хакан-бек, после ритуальных изъявления покорности и очищения огнем имел право садиться вместе с каганом на трон и вершить дела.

    В городах, кроме тудунов, о которых уже упоминалось, правили еще и судьи. Причем судей было много, и судили они по разным законам: христиан — по-христианскому, мусульман и иудеев — по Корану и Торе, язычников — по «обычному» праву, т. е. по законам общины. Наличие судей предполагает и наличие какой-то полиции. Полицейские функции, возможно, выполняла наемная гвардия кагана, о которой неоднократно писали арабские авторы X в. Состояла эта гвардия из мусульман, переселившихся из прилегающих к Хорезму земель. Масуди называет их лариссии, или ал-арсии. Очевидно, это остатки аорсов-алан, обитавших, по словам Бируни, в нижнем течении Амударьи.

    Как уже говорилось, каждую группу населения, объединенную одной верой, судил соответствующий судья. Мало того, в Итиле, Семендере и других городах строились и функционировали церкви, синагоги, мечети с медресе, а в окрестностях люди собирались на языческие камлания вокруг священных деревьев. Однако обстановка в государстве уже к концу VIII в. сложилась так, что появилась настоятельная потребность во всеобщей государственной религии. Хазарские правители прежде всего попытались внедрить культ единого бога неба — Тенгри-хана. Так же поступали князья и ханы других раннефеодальных государств: Дунайской Болгарии, где до принятия христианства был установлен культ вождя-хана, и Киевской Руси, в которой Владимир Святославич усиленно насаждал культ Перуна — бога грома и молнии. Очень быстро тем не менее культы перестали соответствовать тем общественным отношениям, которые установились в этих государствах. Они были заменены в Болгарии и на Руси классовой религией — христианством.

    Христианство наступало и на Хазарию с запада, из Византии, и с юга, из закавказских государств. В конце VII в. в христианство был обращен влиятельнейший савирский хан Алп-Илитвер со свитой, а через сто лет в Крыму Византия уже учредила Готскую митрополию, в которую вошло семь епархий, находившихся на хазарской земле. Христиане в Хазарии получили единую церковную организацию, но полной победе этой религии мешало то обстоятельство, что народные массы в каганате были весьма привержены мировоззрению предков — язычеству, о чем свидетельствует абсолютное господство языческих погребальных обрядов, а также и то, что сами правители никак не могли, видимо, остановиться на какой-либо определенной религии: то они принимали иудейство, то поспешно обращались в мусульманство.

    Возможно, что временами, отдавая своих дочерей и сестер замуж за византийских императоров, роднясь с христианнейшим государем, они и сами начинали склоняться к христианству. Однако стоило хазарскому правительству проявить малейшую слабость по отношению к империи, как византийцы старались закрепить свое положение в каганате, а главное — отторгнуть от Хазарии Крым и Боспор. Так, основание Готской митрополии с разветвлениями почти по всем хазарским городам произошло после известного восстания готского населения Крыма против хазар, возглавленного епископом Готской епископии Иоанном. Хазары послали в Крым карательный отряд, заняли с помощью местной знати столицу Крымской Готии Дорос и, захватив всех народных главарей, казнили их. Помиловали они только по просьбе Византии самого Иоанна. Добившись первой уступки (помилования епископа), византийцы начали просить и требовать расширения прав христианской церкви в Хазарии, а затем перешли уже к интригам, ставившим целью занятие византийскими войсками христианского Крыма, т. е. превращения его в имперское владение. Постоянные споры с Византией о влиянии в западных провинциях, естественно, не способствовали расположению кагана и царя к религии византийцев.

    Мы уже говорили о тех трагических событиях, при которых униженный каган принял мусульманство. Религия основного врага и обидчика — халифата — вряд ли имела шансы стать популярной в каганате, хотя в городах жили мусульманские купцы, ремесленники и воины (гвардейцы-лариссии).

    Итак, несоответствие общественно-экономического строя и языческого культа Тенгри-хана, враждебные отношения с христианскими и мусульманскими соседями и, наконец, знакомство правящей верхушки каганата с иудейством, в которое обращались Булан и его окружение еще в первой половине VIII в., привели хазарское правительство в начале IX в. к серьезному политическому шагу — официальному принятию иудейской религии.


    Глава 6
    СМУТА. ГИБЕЛЬ КАГАНАТА

    Принятие иудейства в государственном масштабе произошло в Хазарии при кагане Обадии.

    По данным арабских источников, в частности Масуди, иудейская религия стала господствующей в каганате во времена халифа Харун-ар-Рашида, следовательно, Обадия начал свою реформаторскую деятельность где-то на рубеже VIII и IX вв. — через несколько лет после воцарения на троне. Отец его, последний языческий каган Хазарии, умер примерно в 790 г., о чем сохранилось известие в «Житии Иоанна Готского».

    После принятия иудаизма Обадией и его окружением «стали стекаться к нему иудеи из разных мусульманских стран и из Рума»{1}, — отметил Масуди. Следует сказать, что уже при Булане, предпринявшем попытку внедрить иудаизм в Хазарии, много евреев переселилось в Восточное Предкавказье из Ирана под давлением мусульман. Вновь прибывающие евреи, гонимые в христианских и в мусульманских странах, быстро заселили це'лые кварталы хазарских городов, особенно крымских. Большое количество их осело и в Итиле. Они плотным кольцом окружили трон Обадии. Иосиф писал, что после многочисленных войн, которые вели, очевидно, дети и внуки Булана, «воцарился из сыновей его сыновей царь по имени Обадья. Он поправил царство и утвердил веру надлежащим образом и по правилу. Он выстроил дома собрания (синагоги. — С.П.) и дома учения и собрал мудрецов израильских, дал им серебро и золото, и они объяснили ему 24 книги священного писания, Мишну, Талмуд и сборники праздничных молитв»{2}.

    Вполне допустимо, что каган Обадия, обращаясь в иудаизм, стремился не только к противопоставлению своего государства двум великим державам (империи и халифату), но и к ослаблению языческих пут сакрализации, что дало бы ему реальную возможность бороться за власть в собственном государстве.

    Вероятно, именно поэтому Иосиф и написал, что Обадия «поправил царство», т. е., по его мнению, несколько отрегулировал отношения кагана со своими подданными.

    На деле же все обстояло иначе. Еврейские проповедники с большим трудом обосновали иудейское происхождение кагана и его окружения, поскольку, согласно догмам иудаизма — узкой, сугубо национальной религии, иноплеменники не могут быть истинными иудеями, но они не смогли сделать этого для всех народов, входивших в состав Хазарского каганата. Следовательно, новая религия не объединила, а, наоборот, разъединила и без того непрочное государственное образование, возглавленное хазарами. Принятие иудаизма каганом, царем и всей итильской знатью оторвало их от остальной хазарской аристократии, жившей в дальних провинциях, мало связанных со столицей, пользовавшейся весьма значительным влиянием в своих кочевьях и аилах, где она играла роль родовых старейшин. Между итильской и провинциальной аристократией началась борьба за власть и влияние в каганате. Провинциалы и все, кто не принял иудейской религии, в том числе христиане и мусульмане, объединились против правительства. Возникла своеобразная хазарская фронда. Вот что написал о ней спустя 100 лет Константин Порфирородный: «Когда у них произошло отделение от их власти и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками (венграми. — С.П.) в нынешней печенежской земле, заключили взаимную дружбу и получили название кабаров»{3}.

    Борьба шла беспощадная, в ней гибли не только «фрондеры», но и виднейшие представители иудейской знати. В числе последних были, очевидно, сам Обадия и два его сына: Езекия и Манассия. Только этим можно объяснить тот факт, что после Манассии за неимением прямых наследников власть взял в руки Ханукка — брат Обадии.

    Междоусобица страшно ослабила государство в целом. Так, после репрессий, предпринятых против крымских христиан хазарским каганом, после ликвидации Готской митрополии Крым откололся от Хазарии, и его немедленно присоединила к себе Византия. Кагану пришлось с этим смириться, так как антииудейски настроенные феодалы и союзные с ними венгры тревожили кагана даже на его собственной земле. В ответ на это каган разрушил один из самых великолепных замков в своем государстве — Правобережный, который принадлежал, видимо, болгарину-«фрондеру».

    Война феодалов против кагана продолжалась в течение нескольких лет, очаги ее вспыхивали то в одной части Хазарии, то в другой, поскольку разноэтничные и нередко враждебные друг другу роды сталкивались в этой борьбе между собой. Степь полыхала, и в этом дыму начали проникать на территорию каганата новые кочевнические орды — венгров и печенегов.

    Арабы называли венгров баджгард — башкиры. Вероятно, оттуда, из Южного Приуралья, двинулись венгры на восточные хазарские земли, а затем в Северное Причерноморье, где находилась таинственная страна Леведия, о которой писал Константин Порфирородный: «Народ турков (венгров) в старину имел жительство вблизи Хазарии, в местности, называемой Леведией…»{4}

    Определить точно местоположение Леведии невозможно. Археологически она неуловима, так как венгры не оставили там характерных для них памятников. По свидетельству Константина, они пробыли в ней всего три года. Из Леведии венгры отошли под давлением печенегов в страну, которую тот же Константин называет Ателькузу (междуречье). Судя по перечислению рек этой области: Варух (Днепр), Куву (Буг), Трулл (Днестр), Врут (Прут) и Серет, находилась Ателькузу в междуречье Днепра и Серета. Вот туда-то и сбежали кабары — три взбунтовавшихся хазарских рода, объединенные под главенством одного вождя (князя).

    Венгры помогали хазарам «во всех войнах», а хазарский каган отдал венгерскому воеводе в жены знатную хазарку. Сами же хазары не смогли помочь венграм в их борьбе с печенегами, и именно поэтому венгры отошли из Леведии в Ателькузу. Видимо, после этого отношения между правителями Хазарии и венгров испортились, результатом чего и явилось объединение венгров с хазарскими беженцами — «фрондерами».

    Несмотря на то что венгры приняли к себе врагов кагана и те как равные вошли в венгерский союз, хазарское правительство старалось подчинить их себе, включить в сферу своего влияния. Необходимость этого была очевидна. Венгры, переселившись в Ателькузу, стали соседями дунайских болгар и Византии. Для борьбы с последней на западных рубежах хазары искали любых союзников. С помощью каганских послов прежнего воеводу венгров отстранили от власти, которую забрал в свои руки ставленник хазарского кагана Арпад: «Его и провозгласили князем по обычаю и закону хазар, подняв на щите».

    Пока хазары интриговали в Ателькузу, пока каган и царь, опекая евреев, ссорились с византийским двором и церковью, по дорогам, проторенным венграми, на хазарскую степь наступали орды печенегов. Только в самом конце IX в. один из наследников Ханукки попытался прервать их движение на запад. Он заключил союз с гузами, кочевым народом, жившим в приуральских степях, и те, «вступив в войну с печенегами, одержали верх, изгнали их из собственной страны». Печенеги, бежав оттуда, некоторое время бродили по разным странам, нащупывая себе место для поселения, пока не нашли его в Ателькузу. Воспользовавшись тем, что венгры ушли в поход и в кочевьях их оставались только женщины, старики и дети, печенеги, без труда истребив население, заняли чужие стойбища. Венгры, «возвратившись и найдя свою землю таким образом пустою и разграбленною, поселились в той стране, где живут ныне»{5}. И случилось это, пишет Константин Порфирородный, «50 лет тому назад», т. е. если вспомнить, что император сочинял трактат в 949–950 гг., в первые годы X в.

    Вскоре территория расселения печенегов намного превысила Ателькузу, которая занимала только правобережье Днепра. Об этом хорошо был осведомлен Константин Порфирородный, который отмечал, что печенеги кочуют всего в пяти днях пути (120–150 км) от Хазарии, шести днях пути (150–180 км) от Алании и в непосредственной близости от Боспора. Каган же Иосиф сообщал Хасдаю, что протяженность страны, занятой этими кочевниками, от границ Венгрии на восток равна четырем месяцам пути, т. е. более чем 3 тыс. км (из минимального расчета — 25–30 км в день).

    Данные обоих источников являются достаточно надежным свидетельством того, что степи в середине X в. действительно были заняты кочующими печенегами и поэтому даже номинально не входили в состав каганата.

    От печенежского нашествия пострадали не только северные провинции Хазарии. В огне пожарищ погибли Фанагория и несколько мелких приморских поселков на Боспоре, печенеги уничтожили все крымские степные болгаро-хазарские поселения и, по-видимому, истребили всех жителей, оказавших им сопротивление.

    Печальные последствия нашествия печенегов, так же как и все остальные неудачи хазар в войнах, территориальные потери их государства, объяснялись прежде всего внутренним ослаблением каганата: новая религия не объединяла, как уже отмечалось, а, напротив, разъединяла и без того непрочное государственное образование, возглавленное хазарами. В войнах и в подавлении восстаний иудейское правительство вынуждено было опираться не на население своей страны, не на своих вассалов, а на союзников извне. Так, восстание кабаров («фронды») было подавлено с помощью печенегов и гузов (именно после него оба эти народа появились в восточноевропейских степях). Саркел, выстроенный на границе домена и предназначавшийся для охраны владений кагана и пересекающихся здесь сухопутных дорог от кабаров и венгров, заселили выходцы из гузских орд (цитадель крепости, как показали раскопки, до самого конца жизни города была занята чуждым остальному населению кочевым отрядом гузов). Как только венгры попытались начать проводить свою политику в Восточной Европе, хазарские правители натравили на них печенегов, печенегов же они постоянно держали в страхе перед гузами, а мусульманский отряд лариссиев использовали для борьбы с возвышающейся с каждым годом на западе Русью и христианизирующейся Аланией.

    Перед мусульманским халифатом каган заискивал. Иосиф подчеркивал в своем письме, что он защищает мусульманский мир от русов. Однако ему далеко не всегда удавалось помешать русам пройти по хазарским землям. Мы, естественно, говорим не о мирных караванах, беспрепятственно двигавшихся по дорогам и торговавших в любом хазарском городе.

    Первый поход русов в море Джурджан (Каспийское) зафиксирован в источниках между 864–884 гг. С начала X в. походы русов на берега Каспия систематически повторяются. В 909 г. они на 16 судах подплыли к острову Абесгун и уничтожили его торговый флот, в 910 г. взяли город Сари.

    В 913 г., по данным Масуди, русы на 500 кораблях появились в Керченском проливе{6}. Испросив позволения у хазар пройти по Дону, они поднялись до переволок, перетянули суда в Волгу и затем спустились в Каспийское море. Каган, занятый в это время борьбой с печенегами, не смог и не захотел им воспрепятствовать, тем более что русы обещали ему половину добычи. На обратном пути, остановившись у Итиля, они послали кагану часть богатств, но здесь вмешалась мусульманская гвардия лариссиев, потребовавшая разрешения расправиться с пришельцами, проливавшими кровь мусульман. Каган разрешил, однако предупредил русов о готовящемся нападении. Три дня шло кровопролитное сражение, и русы были разбиты. После этого на несколько десятилетий они прекратили нападения на мусульманские страны, опасаясь, видимо, аналогичного предательства.

    В 943 г., при кагане Иосифе или его отце, русы снова и тем же путем прошли к Каспийскому морю и даже захватили город на Куре Берду. Когда местное население начало с ними партизанскую войну, русы, в одной из стычек потеряв своего вождя, закрылись в крепости Берда и перезимовали там. Весной следующего года они прорвались к своим судам и ушли на родину.

    Самые неприязненные отношения после принятия каганом иудейства установились у Хазарии с Византией. Большинство нападений на каганат в IX и X вв. было спровоцировано ею. Действовать она начала через Аланию и через народы, которые были враждебно настроены по отношению к каганату, т. е. прежде всего через печенегов. Константин Порфирородный писал, что аланы могут причинить немалые затруднения Хазарии, нападая на Саркел и прилегающие провинции, из которых «идут все средства жизни и все довольство Хазарии»{7}.

    С большим трудом, используя нанятых гузов, каган разбил аланское войско и взял в плен царя алан. Однако он уже не мог наказать его как взбунтовавшегося вассала и не хотел делать из него непримиримого врага. Каган обошелся с ним как с равным, принял его с почетом и потом женил сына на аланской царевне. В результате аланские князья выгнали из страны священников и на время вернулись к религии предков — язычеству, Византии пришлось отказаться от союза с аланами и начать интригу с печенегами.

    Занятый стычками с Аланией, каган упустил из виду своих северных подданных— славян, плативших ему дань в IX в. В 80-х годах IX в. русский князь Олег, пройдя в земли этих племен, присоединил их к своему растущему государству.

    Постоянная провокационная деятельность Византии привела к организации гонений на всех христиан в каганате, считавшихся, видимо, потенциальными союзниками Византии. В связи с усложнившейся обстановкой в 860 г. к кагану была послана особая христианская миссия, возглавленная знаменитым Константином (Кириллом) — создателем славянской письменности. В «Житии Константина» говорится, что его миссия явилась ответом на посольство от хазар, попросивших прислать к ним проповедника, который смог бы переспорить в диспуте о вере иудеев и мусульман. В случае победы христианского посла хазары обещали якобы перейти в христианство. Константин начал свой путь в Хазарию из Крыма, там он обратил язычников в христианство и, как и его далекий предшественник епископ Исраил, проповедовавший у савир, прежде всего приказал срубить дуб, которому поклонялось обращенное население. После этого он направился в центральные области Хазарии в принял участие в запрограммированном диспуте. Хотя в житии и написано, что Константин победил раввина и кадия, каган почему-то не переменил религии. В арабских источниках и в письме Иосифа подробно рассказывается об этом споре. Хитрый раввин сумел стравить своих противников, поставить их в невыгодное положение и тем самым победить обоих, убедив кагана в истинности и благородстве своей религии. Константин вернулся домой ни с чем.

    Хазарские правители стали значительно нетерпимее относиться не только к христианам, но и к мусульманам, населявшим все восточные и южные хазарские города. Обозленный враждебными акциями мусульман по отношению к иудеям, хазарский каган, услышав, что мусульмане осмелились разрушить синагогу, приказал снести минарет в Итиле и казнить муэдзинов. При этом он сказал: «Если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, я обязательно разрушил бы и мечеть»{8}. От восхищавшей современников необычайной веротерпимости хазарского правительства ничего не осталось. Но чем догматичнее становилась религия кагана, чем крепче смыкалось вокруг него кольцо раввинов, тем стремительнее терял он власть не только над данниками и вассальными государствами, но и над своими подданными.

    К середине X в. Хазарский каганат только в воображении кагана представлял собой какую-то заметную политическую единицу. Иосиф, рассказывая в письме о своем государстве, описывал прежние его границы, прошлое величие. Правда, кое-какие владения каганат сохранил. Так, несмотря на то, что восточноприазовские степи были заняты печенегами, препятствовавшими общению хазар с таманскими и восточнокрымскими портами, эти последние оставались еще под властью Хазарии. Каганат всеми силами старался удержать их, поскольку через морские портовые города осуществлялась связь государства с богатыми странами Передней Азии и Византией. Экономика Хазарии опиралась теперь только на широкие международные торговые связи, установившиеся у нее с ближними и дальними народами и государствами в прежние времена. Большую роль играла при этом транзитная торговля, нередко спекулятивная перепродажа. Хазария превращалась в типичное паразитирующее государство. Ее правители держались на подачках торгового капитала, который они до поры устраивали, поскольку ему требовалась власть, организующая более или менее успешно защиту его интересов, защиту торговых городов, в которых сосредоточилась вся экономическая жизнь каганата.

    Интересно, что, судя по археологическим данным, изменился даже характер ремесла в этих городах. Самобытное искусство погибло, ремесленники не создавали уже высокохудожественных произведений. Место ремесленников-одиночек заняли большие мастерские, в которых изготовлялись вещи, предназначенные для массовой продажи, сделанные небрежно, наспех.

    Большое государственное образование с прочной экономической базой, яркой культурой, сильной центральной властью, сумевшей сплотить вокруг себя разноэтничные народные массы, развалилось. От него осталось маленькое паразитическое ханство, тормозившее развитие экономики в соседних странах, мешавшее их торговле с Востоком. Достаточно было сильного толчка, чтобы оно исчезло с лица земли.

    Последний удар Хазарии нанесла Русь. Вот как описал это событие русский летописец: «В год 6473 (965). Пошел Святослав на хазар. Услышав это же, хазары вышли навстречу во главе со своим князем Каганом и сошлись биться, и в битве одолел Святослав хазар и город их и Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов»{9}. Ибн-Хаукаль добавляет, что русы «ограбили Болгар, Хазаран, Итиль и Семендер»{10}. За год до этого, в 964 г., Святослав отправился в земли последних данников хазар — вятичей. Он двинулся не через печенежские степи Приднепровья и Подонья, а по лесам — к Волжской Болгарии. Согласно летописи, Святослав «пошел на Оку и на Волгу и встретил вятичей»{11}.

    Победив болгар, русские спустились по Волге к Итилю. Ибн-Хаукаль рассказывает об этом походе так: «Русы разрушили все это и разграбили все, что принадлежало людям хазарским, болгарским и буртасским на реке Итиле. Русы овладели этой страной, и жители Итиля искали убежища на острове Баб-ал-Абваба и укрепились на нем, а некоторые из них в страхе поселились на острове Сия-Кух (полуостров Мангышлак. — С.П.{12}.

    Далее Святослав с дружиной взял Семендер и по дороге к Черному морю победил аланское войско, живших в Приазовье касогов (адыгов), тогда же, очевидно, покорил Таматарху, на ладьях поднялся по Дону до Саркела и также, заняв крепость, основал на месте Саркела русский степной форпост, который и назвали Белая Вежа.

    После этого похода русский князь вернулся в Киев. На следующий год он победил вятичей и предложил им платить дань в киевскую казну. А еще через год Святослав предпринял далекий поход в Дунайскую Болгарию. Там он провоевал несколько лет, не добился особых успехов и в 972 г. на пути домой у днепровских порогов сложил голову в стычке с печенегами, подкупленными для этой цели болгарами.

    Отправляясь в поход на Хазарию, Святослав стремился отвоевать у Волжской Болгарии и каганата путь на Восток — по Волге и Каспию. Однако он не сумел удержать свои завоевания, увлекшись войнами на Балканах.

    Поход Святослава, нарушивший все торговые пути Хазарии и разоривший ее города, оказался для каганата роковым. Тяжесть удара усугублялась еще тем, что Святослав, судя по некоторым источникам (например, Ибн-Мисхавейху), привлек к войне с хазарами гузов. После того как дружина Святослава разбила и рассеяла армию кагана, гузы, видимо, совершенно беспрепятственно в течение нескольких лет грабили и разоряли беззащитные хазарские земли.

    В конце 70-х годов X в. многие хазары вернулись в Итиль и попытались восстановить город, надеясь заключить с русскими мир и подчиниться их власти. Интересно, что, по словам Мукаддеси, писавшего в конце X в., «жители города Хазар (Итиля) уже были больше не иудеи, а мусульмане»{13}.

    Изменение религии произошло под давлением обстоятельств: обессиленные борьбой с гузами, хазары обратились за помощью в Хорезм. Хорезмийцы согласились помочь, но лишь после обращения хазар в мусульманство. По данным позднейших авторов (XIII–XIV вв.), не только народ, но даже и сам каган стал исповедовать мусульманство. В ряде источников сохранились глухие сведения о непокорности хазар и об оккупации их городов хорезмийскими карательными отрядами.

    В самом конце X в. сын Святослава Владимир, заключив союз с гузами, вновь прошел путем отца на Болгарию, а затем вниз по Волге — на хазар. Он овладел страной и наложил на хазар дань.

    Восточные города Хазарии были уничтожены, знаменитые сады и виноградники Семендера сожжены, Итиль превращен в дымящиеся развалины{14}.

    Западная часть Хазарии, в основном таманские и крымские земли{15} пострадала меньше. Однако и там жизнь на большинстве поселений замерла примерно в конце X в. Хазарское население сосредоточилось в городах.

    В XI в. хазары фигурируют в русской летописи в качестве участников заговора против князя Олега Тмутараканского. Это последнее упоминание о них в европейских источниках.


    ПРИМЕЧАНИЯ


    Предисловие

    1 Никаких новых источников Данлоп не использует, никаких новых и самобытных мыслей по сравнению с предшественниками не высказывает. Очень чувствуется в этой работе полное отсутствие археологических источников, не привлеченных автором и не знакомых ему.

    (обратно) (обратно)


    Глава 1. Хазары о себе

    1 Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932, с. 63–64 (далее — Коковцев П. К.).

    (обратно)

    2 Письмо Иосифа рассматривается в целом — параллельно по обеим редакциям. Только в тех случаях, когда одна редакция дополняет другую или между обоими текстами прослеживаются значительные различия, мы специально останавливаемся на разночтении и толковании этих отрывков. У многих исследователей вызывала сомнение та конкретность, какой характеризуется пространная редакция, и они считали ее результатом позднейших приписок, вставок и даже подделок.

    (обратно)

    3 Коковцев П. К., с. 74.

    (обратно)

    4 Там же, с. 75.

    (обратно)

    5 Там же, с. 92.

    (обратно)

    6 Там же, с. 98.

    (обратно)

    7 Там же, с. 81–83.

    (обратно)

    8 Там же, с. 98–102.

    (обратно)

    9 Там же, с. 102.

    (обратно)

    10 Там же, с. 103.

    (обратно) (обратно)


    Глава 2. Рождение государства

    1 Аммиан Марцеллин. История. Пер. Ю. Кулаковского. Киев, 1906–1908, с. 236–243.

    (обратно)

    2 Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962, с. 128.

    (обратно)

    3 Там же, с. 130.

    (обратно)

    4 Моисей Хоренский. История Армении. Пер. Н. О. Эмина. М., 1858, с. 134.

    (обратно)

    5 Прокопий из Кесарии. Война с готами. Пер. С. П. Кондратьева. М., 1950, с. 407.

    (обратно)

    6 История агван Моисея Каганкатваци, писателя X в. Пер. К. Патканьяна. СПб., 1861, с. 90 (далее — Моисей Каганкатваци),

    (обратно)

    7 Феофилакт Симокатта. История. Пер. С. П. Кондратьева. М., 1957, с. 161.

    (обратно)

    8 Моисей Каганкатваци, с, 105.

    (обратно)

    9 Там же, с. 107–108.

    (обратно)

    10 Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Пер. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского. — «Чтения МОИДР», 1884–1887, с. 263.

    (обратно) (обратно)


    Глава 3. От кочевий к городам

    1 Совсем недавно в советской историографии появилась новая теория о гибели Хазарского каганата под волнами Каспийского моря. Автор ее Л. Н. Гумилев считает, что в результате трансгрессии VII–VIII вв. хазарские поселения дагестанской низменности были размыты и полностью уничтожены морем.

    (обратно)

    2 Коковцев П. К., с. 85–86.

    (обратно)

    3 СМОМПК, 1901, вып. XXIX, с. 51.

    (обратно)

    4 СМОМПК, 1908, вып. XXXVIII, с. 46.

    (обратно)

    5 Коковцев П. К., с. 76.

    (обратно)

    6 Моисей Каганкатваци, с. 193.

    (обратно)

    7 Там же, с. 205.

    (обратно) (обратно)


    Глава 5. Новая география Хазарии

    1 В XIX в. в России было известно около десятка памятников этой культуры (в том числе Салтовский могильник и Маяцкое городище, давшие имя культуре в целом). В настоящее время мы знаем более 300 поселений, могильников и городищ, разбросанных по берегам степных рек, оврагов, морских заливов.

    (обратно)

    2 Первый вариант — лесостепной — занимает территорию верховий Донца, Оскола и Дона. Для него типичны группы, вернее гнезда, больших поселений, сосредоточенных вокруг городищ. Последние представляют собой крепости на высоких прибрежных мысах. Как правило, они сооружались на местах древних скифских городищ. При этом их строители максимально использовали все прежние укрепления — подчищали и подновляли их. Высокие скифские валы еще досыпались, и на гребне сооружались белокаменные стены, сложенные без фундамента и без раствора, из рваного мелового камня в виде двух щитов и засыпки из щебня между ними. Толщина стен достигала 6 м. Жилища на поселениях — полуземлянки с открытыми «тарелкообразными» очагами и изредка печами (глинобитными или каменками). Попадаются на них и остатки юртообразных круглых жилищ (почти неуглубленных) с очагами в центре пола.

    Каждое гнездо поселений сопровождается одним или несколькими могильниками. Подавляющим типом погребений на них являются катакомбные захоронения. Катакомбы состоят из двух частей: дромоса и погребальной полусферической или юртообразной камеры. Величина их зависела от количества погребенных людей. Захоронения в камерах бывали одиночные, парные, семейно-групповые. Мужчин и мальчиков хоронили вытянуто на спине, женщин — скорченно на боку. Нередко кости ранее умерших сдвигали в сторону, освобождая место для новых погребений. Вместе с покойниками в камеры помещалось большое количество личных вещей и оружия умерших, сосуды с питьем и пищей ставились и в камеры, и в дромосы. В дромосах же хоронили убитых лошадей, коз, собак. Вокруг могил были разбросаны тризны, состоящие из сосудов с питьем и останков домашних животных. Помимо катакомб, в могильниках встречаются и обычные ямные захоронения. Отдельные ямные могильники располагались обычно на противоположном от катакомбного берегу реки.

    Первый вариант салтово-маяцкой культуры оставлен аланскими племенами. Это были те самые аланы, которые под натиском арабских войск покинули привычные предкавказские равнины и предгорья и двинулись на север. Интересно, что шли они до тех пор, пока не достигли местности, весьма напоминающей отроги Кавказских гор: правый берег рек по всей лесостепи высокий и гористый, левый плоский, богатый высокой травой (как на альпийских лугах).

    Антропологические измерения установили тождество долихокранных черепов (длинноголовых) кавказских и донских алан. Однако следует подчеркнуть, что первый вариант не был абсолютно чистым этнически. Археологически это устанавливается благодаря различиям в погребальных обычаях лесостепного населения: рядом с катакомбными захоронениями там нередко попадаются ямные могилы в могильники, основной ареал которых находится южнее, в степях. Существенно также и то обстоятельство, что в катакомбах мы нередко встречаем покойников с брахикранными черепами (круглоголовыми), резко отличающимися от аланских и типичными для ямных погребений. Много в катакомбах и смешанных (мезокранных) черепов.

    Второй вариант салтово-маяцкой культуры локализуется в степной зоне Подонья. Для него также характерны большие открытые селища, расположенные вдоль рек. Городищ там немного, внешне они напоминают обычные поселения, только укрепленные рвами и земляными валами. Размеры их весьма значительны (в поперечнике доходят до 700 м). Помимо таких селищ, являющихся остатками земледельческих поселков, среди них (нередко перемежаясь с ними) на берегах некрупных притоков Донца и Дона археологами были открыты остатки кочевых стойбищ, аналогичных описанным выше приазовским кочевьям. Таких стойбищ нет только в нижнем течении Дона — там известны исключительно земледельческие поселения, причем нередко тоже расположенные гнездами, но обычно без объединяющего их городища. Большое количество разнообразной тарной керамики на этих поселениях (пифосов, амфор, кувшинов), находка виноградарного ножа на одном из них, виноградных зернышек в культурных слоях, наконец, тот факт, что и сейчас здесь один из крупнейших виноградарных районов в СССР, говорят о том, что поселки VIII–IX вв. носили не просто земледельческий, но и специфически виноградарный характер.

    В этой же зоне особо плодородных земель находились развалины двух хазарских городов — Саркела и Семикаракорского городища, а также великолепная белокаменная крепость, известная в литературе под названием Правобережного Цимлянского городища. Расположено оно на одном из высоких треугольных в плане мысов правого б