Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2009 » Июнь » 15 » • Чёрная сотня: Взгляд справа - Статьи разных лет •
14:57
• Чёрная сотня: Взгляд справа - Статьи разных лет •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Об авторе
  • Что есть русские?
  • Интервью с Острецовым
  • Художественная литература
  • Культура как орудие нацразрушения
  • Самодержавие и народ
  • Украденный проект
  • Путь на голгофу
  • Великая ложь романтизма
  • Ересь утопизма
  • «Новый порядок» в России и национальный вопрос
  • Реакционеры и революционеры
  • История ордена Бнай-Брит
  • Бнай-Брит. История создания. Первые шаги ордена
  • Бнай-Брит выходит на международную арену
  • Бнай-Брит и коммунизм
  • Коммунизм как возрождение еврейского народа
  • Бандитизм и воровство как основа демократии в России
  • За спиной КПСС стояло мировое масонство
  • Кто дурак?
  • Партийный окрик
  • Верх мракобесия Ответ В.М. Острецова на Партийный окрик
  • Верх мракобесия (о творчестве В. М. Острецова) В.С. Шумский
  • Ответ В.М. Острецова на Партийный окрик
  • С больной головы на здоровую
  • Заключение
  • Примечания

    Об авторе

    Виктор Митрофанович Острецов родился в 1942 году в Архангельске в семье военнослужащего и детского врача. С юных лет интересовался дореволюционной историей, был ярым «антисоветчиком».

    Из-за своих идеологических убеждений был вынужден поступить не на исторический факультет (где, как он понимал, не продержится ни одного курса), а в медицинский вуз. Так он стал студентом Первого Московского медицинского института им. И.М. Сеченова, который окончил в 1966 году. Во время учебы на врача Острецов не переставал интересоваться историей, проводил много времени в Исторической и Ленинской библиотеках, состоял в неформальном историческом кружке антисоветской направленности.

    После института по распределению попал в Тюменскую область, в таежный поселок Октябрьский (бывший Кондинский) с населением всего в пять тысяч человек. Среди этих людей были «раскулаченные» русские крестьяне, патриархальные «сектанты», согнанные из Тамбовской губернии, бывшие бендеровцы, немцы, местные жители народностей ханты и манси и… советские надзиратели над ними. Такое соседство дало Виктору Острецову немало новой информации о крайней жестокости большевиков по отношению к тем, кого они считали чуждыми себе элементами.

    В 1969 году Виктор Острецов вернулся в Москву, где продолжил свои исторические исследования в архивах и библиотеках. 3 июня 1973 года он крестился. В последние несколько десятков лет Острецов пишет собственные произведения в жанре исторической публицистики. Основные темы его исследований – Россия на рубеже XIX-XX веков, история масонства в России и в мире, история движения черносотенцев, православие, «русский путь», национальный вопрос.

  • По крови и по духу
    Что есть русские?


    До начала нынешнего века русским в оценках политиков и социологов, философов и публицистов повезло больше, чем в наше время. По крайней мере, никто до той поры не отрицал существования такой нации, как русские. И никто не спрашивал: ты русский по крови или по духу? И вряд ли такой вопрос был бы в то время кем-либо понят.

    Надо признать, что и сама его постановка была бы для философствующего ума невыгодна. В то время этот ум глядел с вожделением в революционную социалистическую даль, и в этой дали места русскому бородатому мужику не было. Более того, долголетнее «хождение в народ» этого философствующего ума в студенческой курточке, с кипой революционных брошюр в руках вполне доказало невосприимчивость русского мужика к идеям демократии и прогресса. Он даже не мог постигнуть такой простой истины, что человек произошел от обезьяны. Хотя один вид многих «представителей прогресса» наглядно свидетельствовал в пользу именно такой теории.

    Так или иначе, но уже Фридрих Энгельс утверждал, что «ненависть к русским была и продолжает быть первой революционной страстью», и призывал к решительному террору по отношению к славянским народам. Без долгих интеллектуальных затей он вещал: «Мы знаем теперь, где сосредоточены враги революции: в России и в австрийских славянских землях, и никакие фразы, никакие указания на неопределенное демократическое будущее этих земель не возбраняет нам считать врагами наших врагов» (По важности смысла этой цитаты привожу источник: Ф. Меринг «Карл Маркс. История его жизни», Петербург, 1920, сс. 132–133).

    Впрочем, ненависть к русским насаждалась не только прогрессивными демократами и основателями всяческих диалектик и «научных атеизмов». Она цвела и пахла и в среде простых преобразователей вселенной. Один из борцов за светлое будущее всего прогрессивного человечества, некто Альтман, в молодости революционер, уроженец Витебской губернии, вспоминал после свержения «проклятого царизма», что в его местечке, где все население было исключительно еврейским, «русские у евреев не считались людьми». Русских мальчиков и девушек прозывали «шейгец» и «шиксе», то есть нечистью. Церковь «у евреев называлась „мерзкая тьма“». Русский, пишет далее автор воспоминаний, не умирал, а издыхал. Более того, «у русского, конечно, не было и души: душа была только у еврея…» («Минувшее. Исторический альманах», т. 10, Париж, 1990. с.208).

    Нет, поэтому, ничего удивительного, что воспитанные в таком духе философские умы, революционные и прогрессивные, очень и очень нелестно смотрели на русского человека, называя его рабом, лентяем и невежей.

    После того, как этого лентяя-лапотника вогнали в соцрай, пришлось немало потрудиться революционным Мальбрукам над сокращением численности русского племени. Но если отношение философского ума, революционного и прогрессивного, к русскому человеку не изменилось по существу, то в идеологическом плане изменилось многое. Теперь называть его нацией контрреволюционной, как это делал замечательный марксист Фридрих Энгельс, было просто глупо. Теперь стало выгодно превратить его в строителя коммунизма. По мере того, как накапливались преступления режима, и общая цель строительства светлого будущего была достигнута — страна разорена, а народ потерял почти весь свой религиозный и культурный быт, историческую память, нужно было его-то и сделать ответственным — весь русский народ — в большевицких преступлениях и выставить его в качестве народа-угнетателя. Много и дружно демократическая печать стала кричать о русском большевизме. А вы думали — он какой, нерусский? Другой? Тогда вы просто антисемит. Философский ум, выращенный в марксистско-ленинских академиях, с легкостью забыл о классовом подходе и стал глубокомысленно писать о «русском характере», имеющем даже природную склонность к зверствам и разрушениям. По случаю вспомнили и без устали стали цитировать слова Пушкина о русском бунте — «бессмысленном и беспощадном». То, что еще вчера было признаком революционности и прогрессивности, сегодня стало признаком бессмысленности.

    С такой идейной подготовкой начались 90-е годы и развал страны. Американский сенат — все годы, начиная от семнадцатого, поддерживавший большевиков, помогавший Сталину в организации колхозно-лагерного режима — вынес специальное определение: считать русский народ народом-угнетателем. И в этом определении вполне сошелся с Лениным и его окружением. Помните, «царская Россия — тюрьма народов», и его же — о русском шовинизме и о необходимости развивать окраины России за счет великорусской нации, чтобы наказать нас за то, что наши отцы и прадеды угнетали другие свободолюбивые народы.

    Но это — лишь одна форма идеологической и физической агрессии против русских, как нации. Есть и другая. Она свойственна дикарям и представителям «творческой интеллигенции», как принято ныне выражаться по поводу лиц, не знающих, на чьей земле они живут и на языке какого народа они разговаривают. По их логике — на российском, а не на русском. Лет за десять до революции, когда начала свою работу 3-я Государственная Дума, выяснилось, что большая часть ее левых депутатов против такого словоупотребления, как «русский народ». Его заменили на слова — «народы России».

    Уже тогда было ясно, кем готовится революция и для кого. Уже из первобытной магии известно: если предмет ненавидят и боятся, но не могут его уничтожить, то лишают его имени. Имя настоящее попадает под запрет, его заменяют на всевозможные эвфемизмы. И если нельзя, пока нельзя, уничтожить русский народ, то можно подвергнуть его моральной дискредитации. И одновременно подменить имя — «русский» на «русскоязычный» или «россиянин».

    Как известно, определение «русскоязычный» говорит только о том, на каком языке говорит человек, какой язык считает своим основным языком. И более ничего. А термин «россиянин» может иметь двоякую смысловую нагрузку. Он может определять как гражданство, так и любое живое существо, проживающее на территории России. Ни в коем случае «русский», как национальность, не присутствует. И это всем нам, собственно русским, очень и очень заметно. И просто оскорбительно.

    Но если язык политический груб и агрессивен, то язык философствующих словоблудов лукав и лицемерен. Что такое — быть русским, кого считать русским? — ласково и тихо спрашивает какая-нибудь мадам из телевидения выбритого представителя философского ума, оракула прогресса, демократии и культуры. И этот оракул, после обязательных слов о «всемирно-историческом значении» русской культуры (заметим, кстати же — и это очень знаменательно — не «российской культуры», а русской, ибо российской культуры и существовать не может), обязательно выскажет основной догмат демократической интеллигенции: только того, кто чувствует себя русским.

    Как страшное преступление против самих основ всего мироустройства и всей цивилизации звучит мысль: русским в первую и главную очередь является тот, у кого русскими являются отец и мать. Что русские в этом смысле ничем не отличаются от других наций. Но с таким выводом не согласны очень и очень многие… из тех, у кого в роду очень и очень мало русских. В данном случае этих людей понять можно, но согласиться решительно невозможно. Ради удобства этих господ как-то не хочется вычеркивать из исторической своей национальной памяти тех, кто создавал Русь, создал ее язык и нас с вами, русские братья и сестры. Не хочется равнять тех, кто создавал — с теми, кто пользуется созданным. И кто забывает при этом говорить «спасибо» создателям и их потомкам.

    Не будем заниматься тонкой аргументацией того факта, что русские есть совершенно определенная нация со своим антропологическим, психологическим и культурно-бытовым профилем. Напомню лишь совершенно очевидный факт, с которым имеет дело современная генетика: каждая нация имеет совершенно особый набор имунно-антигенных свойств, как имеются и совершенно определенные особенности в ферментной системе. Нация есть коллективный индивид. Только очень большим любителям отвлеченной спекулятивной мысли не приходит в голову простейшая мысль, что не только дух определяет материю, но и сама материя не случайно имеет ту или иную форму. Известно также, что нация есть собрание родственников. И современные генетики вычислили и степени родства в тех или иных нациях. Даже в современной Тульской губернии недавние исследования показали, что самые отдаленные степени родства среди русских здесь не превышают пятой степени.

    И, в сущности говоря, все это очень и очень хорошо известно. И на эту тему написано-перенаписано и научной литературы и популярной. Да, по правде говоря, все это мы знаем и по собственному опыту и по собственным наблюдениям. Это ведь только древние гностики пытались уверить себя и других, что материя сама по себе, а душа сама по себе, и что самое главное — кем ты себя чувствуешь.

    Аргумент — «я чувствую себя русским, следовательно я русский» мне кажется хорошим только для обитателей сумасшедшего дома. Ведь там очень много тех, кто чувствует себя собакой, чайником, и прочее и прочее в том же духе. Но даже, чтобы чувствовать себя кем-то, надо, чтобы это нечто было в реальности, а не только в мечтах и чувствах. Не будь в природе реальной собаки на четырех лапах, как мог бы пылкий двуногий мечтатель почувствовать себя собакой? Для того, чтобы какой-нибудь пылкий интернационалист почувствовал себя русским, эти русские должны были образовать родственные отношения на просторах среднерусской равнины, выделиться в качестве отличного народа от окружающих его, выработать свой язык, отражающий его внутренний мир, его и только его мировосприятие и создать свое государство и свою культуру на основе принятой им религии. И только тогда, когда все это уже выработано, откристаллизовано, отложилось в толстых фолиантах ученых трудов и подводятся итоги сделанному — тогда и только тогда могут появиться любители пользоваться готовеньким.

    Это не обязательно плохо. Можно пользоваться и приносить пользу. Но нужно быть просто благодарным и понимать, что все главное, базовое, так сказать, уже создано. Народная стихия создает, а отдельные представители ее вносят посильный труд и дополняют и уточняют главное. Пушкин был, конечно, великим поэтом и прозаиком. Он вместе с плеядой своих современников изменил русский язык. Но для того, чтобы стать поэтом, ему пришлось слушать русский язык на улицах, на ярмарках и у просвирен. Русская литература прошлого века была создана веками культурной работы многих поколений русских людей, в русских избах, теремах, острогах… И нельзя глумиться над этим тяжким трудом, давшим столь блистательные результаты в истории человечества.

    Нам говорят, что русский — это строй души. Да. Строй… и души, и тела, и еще родовая память, которую никакой философией и никакими логическими упражнениями не заменишь. Один чувствует себя малайцем, а затем китайцем, но ведь никому же в голову не приходит, что если какой-нибудь Иванов или Сидоров почувствовали себя китайцами, то таковыми они в тот же момент и станут. Я, по крайней мере, о таких примерах не слыхал. Обычно в таких случаях могут сказать: он вжился в чужую культуру, глубоко ее изучил и сделал очень много для ее понимания в России. Но чтобы китаевед стал при этом китайцем…?

    На Олимпе политической глупости есть и другие рецепты превращения в русского. Например, каждый, кто любит Россию, и есть русский. Заметим, любит Россию, а через это пламенное чувство становится… логично было бы думать: россиянином… Ан нет, почему-то — русским. Но если тот же китаец пламенно любит Россию, он что, превращается через это пламенное горение в русского? Или он остается все тем же китайцем, который пламенно любит Россию?

    Что есть русские? Такой вопрос возникает тогда, когда страшно не хотят видеть глазами очевидность. Доктринеру нужно сначала объяснение, а потом факт, чтобы подтвердить свое объяснение.

    Нельзя не заметить, что существуют и более тонкие нюансы в задаваемой проблематике. Никто не отрицает установленную и всем известную связь между религией и народом. Как только произносится слово «русский», так вслед затем, по первой же ассоциации, идет — «православный». Но можно ли, сказав, что только тот русский, кто православный, сказать и обратно: кто православный, тот и русский? Если с первым утверждением могут согласиться многие, то со вторым — никто. Русский человек создан не из дыма, не фантазией ума и не склонностью сердца. Он родился от русской матери и от русского отца. И национальный определенный типаж рожден не его мыслями о себе. Он есть часть нации, в которой одни верят в одно, другие в другое. Кроме того, каждый из нас есть часть преходящая. Православие создало русскую нацию по тому же типу, как по личным симпатиям, привязанностям и близкому общению люди сходятся, создают союзы, заключают браки и вырабатывают общее культурное поле. Но, будучи созданным, народ, как определенная культурно-бытовая и генно-психологическая определенность, далее сам выбирает, во что и как ему верить. Конечно, не вызывает никакого сомнения, что только в принятии православия и его исповедании русский народ может сохраниться. Он, собственно, и был создан Творцом с одной чисто функциональной целью — нести православие другим народам. Но сказать, что Иванов или Сидоров — не русские, поскольку ни во что не верят, крайне рискованно и сродни тому же гностическому подходу. А если завтра Иванов станет ревностно посещать церковь, то что — в эту минуту превратится в русского? По так можно сказать, что и человек вовсе и не человек, если он ни во что не верит, а только пьет и дебоширит. Но все это — житейские аллегории. Трагедия-то как раз и заключается в том, что и человек остается человеком, и русский остается русским. Но только отступником и греховодником. Иначе, какая бы вообще лежала ответственность на человеке за свои преступления и отступничества?

    Мы не можем скрыть от себя тот очевидный факт, что Россия страна многонациональная, а большая часть послереволюционной «творческой интеллигенции» по своим родовым и родственным особенностям не имеет корней в русском народе, не связана никакими родовыми и историческими воспоминаниями с его исторической судьбой, его подвигами, трудами и драмой. Ее симпатии лежат совсем в другой области, и глубинные психологические особенности принципиально отличают ее от типа русского человека. Родовые качества «творческой интеллигенции» тянут ее во всевозможные «космизмы», оккультизмы, всечеловеческие дали, в которых нации, любой, дышать нечем и делать нечего. Это типажи доктринерства, фанатизма и пошлости, приверженности ко всему синтетическому и отвлеченному. И спорить с представителями этого племени совершенно бесполезно. То, что видит русский и что он чувствует, того не видит и не чувствует пророк и оракул «творческой интеллигенции». И когда какой-нибудь очень, ну, очень умный философ или литературовед начнет нам доказывать, что русский — это «склад души», а сами русские — это навоз всемирной культуры, то мы, русские, рожденные от русских матерей и отцов, должны знать, что с нами говорит не представитель русского племени, а представитель некоего философского ума, чьи подлинные родовые и семейные привязанности никакого отношения к русскому народу не имеют. И если в отношении немцев и англичан, китайцев и малайцев и «прочих разных шведов» таких проблем с национальным определением не возникает, то не может их возникать и в отношении русских.

    И последнее. Чтобы доказать, что русских нет, утверждают, что русский так перемешан с другими племенами, что стал величиной условной, неким интернациональным типажом. Но, во-первых, если бы смешение с другими видами, родами и племенами в биологии приводило бы к изменению и полному прекращению вида, рода и племени и его перерождению во что-то другое, то никогда не мог бы, по законам генетики, создаться какой-либо вид, род и племя. Каждый вид, в том числе национальный, имеет свою доминанту, свой тип и внешний, и тканевый, и гормональный, и ферментный, и свою систему защиты своего генотипа. В том числе и национально-расового. Крайне печально, что генетика, как наука, осталась для большинства из нас тайной за семью печатями. И наши разговоры о национальных проблемах по своему научному уровню находятся в пределах позапрошлого века. Представления о том, что все можно со всем скрестить и получить любое чудовище, совершенно произвольно созданы невежеством и нелюбознательностью. Можно понять, почему страстные поклонники синтетического человека, смешанного из смешения всех наций, так невзлюбили генетику…

    Любопытно, что стремление вывести новую породу людей путем бесконечного скрещивания всех народов в СССР совпадало с кампанией по выведению «просто американца», проводимой в США в тридцатые и последующие годы. И так же, как и в СССР, вся эта идеологическая шумиха кончилась полным фиаско. Не получилось ни «просто советского» человека, ни «просто американца». Диалектика алхимиков, согласно которой один вид или род легко можно превратить в другой, оказалась несостоятельной. Творец создает вид, род и племя и дает им механизм внутренней защиты, поддержания постоянства в изменяющихся внешних условиях. И потому, хотя на периферии русского генотипа и существуют различные вариации, сам он, генотип, остается все тем же.

    Вот лишь некоторые аспекты русского национального вопроса, грозящего превратиться в молчаливое недоумение при низком уровне национального самосознания и неумении отстаивать свои права.

    От Редакции

    Статья В. Острецова, опубликованная впервые в 1994 году в малотиражной санкт-петербургской газете «Соборная монархия» (№ 4–5) и воспроизводимая здесь с любезного разрешения Автора, не только не утратила актуальности, но в каком-то смысле стала еще более злободневной. В свете последних «дискуссий», участники которых как бы уже и вовсе отказались от самого слова русский, едва ли не исчезнувшего полностью из словаря «русскоязычных» обитателей СНГ.

    На страницах «Вече» уже поднимался вопрос о «русском» и «российском», и эта тема, по нашему разумению, должна была бы стать центральной сегодня — по крайней мере, в нашем отечестве и для тех, кто борется за выживание русской нации. К сожалению, практически все живущие в РФ русские писатели — казалось бы, кровно заинтересованные в этой далеко не только терминологической проблеме — безболезненно «проглотили» навязанную им ЗАМЕНУ понятия и слова русский — на совершенно чуждый нашему национальному самосознанию термин «россиянин». Никак не протестовал (обычно такой чувствительный в подобных вопросах) возвращавшийся на родину А. Солженицын — когда газета «Известия» приветствовала его, как «великого российского писателя». Между тем, еще совсем недавно вопросом «интеллектуальной порядочности» считалось числить в Пантеоне русской литературы и культуры О. Мандельштама или Б. Пастернака… Впрочем, не исключено, что русскими писателями и впредь будут именоваться названные классики (с добавлением, возможно, американца И.Бродского — в первый период его жизни и творчества), — тогда как при разговорах о современной словесности речь пойдет исключительно о писателях российских, будь то А. Солженицын или В.Войнович, В.Распутин или Г. Владимов, В. Белов или Ф. Горенштейн.

    И говорить так приходится не только о писателях, но и о культуре в целом (или о том, что таковой ныне почитается). В.Острецов, кажется, поспешил заявить категорически, будто бы «российской культуры» существовать не может: оказывается, очень даже может, «цветет и пахнет», по его же выражению!

    Еще в 1991 году, при начинавшемся в «новой России» трогательном внимании к «живущим в зарубежье» «соотечественникам», те же «Известия» (19.11) поместили интервью с четырьмя из них, к которым «Отечество долго было немилостиво»: Эдуардом Кузнецовым, Эдуардом Лозанским /?/, Вл. Максимовым и Эрнстом Неизвестным. Вот этот последний соотечественник и предложил решительно: «Давайте оставим слова „русский человек“. Скажем — „российский человек“. Я хорошо знаю Брайтон-бич. Более русских людей, чем тамошние евреи, вы и в нечерноземных деревнях не встречали…» И ещё сказал прославленный скульптор: «Я всегда очень любил смотреть старые фотографии. На них, в тогдашней жизни, был тип российского человека. Я именно подчеркиваю, не русского — российского…». Так говорил мастер, ваявший скульптурные изображения даже не «российского человека», а человека вообще, «всечеловека», как сказал бы Достоевский…

    Примерно в то же время известный филолог, акад. О.Н. Трубачев в интервью, посвященном готовившейся тогда «Русской Энциклопедии» (Русской, не российской, — как специально подчеркивалось), уточнял, так сказать, филологически: «Слово „российский“ имеет преимущественно административно-территориальное и в меньше степени этническое, этнокультурное значение и употребление». Акад. Трубачев говорил — в самом начале 90-х годов: «Наблюдения показывают, что, стоило советскому феномену высвободиться из-под атрибутики „советский, советская, советское“, как именно на это время пришелся любопытнейший и вряд ли стихийный всплеск атрибутики „российской“. Возникает подозрение, что как тогда „советское“, так теперь „российское“ отлично используется для растворения в них русского…» И горько замечал: «Невеселые размышления приходят, когда видишь не одну только порчу языкового вкуса, но и дезориентацию национального самосознания: когда уже и сам русский себя готов назвать „россиянином“» («Домострой», 27.10.1992; раздел «Вече»).

    Вопрос национальности — «вопрос непростой», по определению современного российского журналиста. Он сетует осенью 1997 года: «Слегка уже, право, досадно, что и сегодня приходится разъяснять, как некую новость, вещи, совершенно ясные в старой России /?!/ и современных демократических странах. Национальная принадлежность была, и есть вопрос самоотожествления. Ни в паспорт, ни в какие-либо другие документы она, как язык и вероисповедание, не должна вноситься, будучи частным делом каждого» (РМ, № 4186).

    Как известно, в новейших российских паспортах графы о национальности (пресловутый «пятый пункт», всегда бывший камнем преткновения для многих из нынешних «россиян») больше не существует. И если говорить о собственно русских, таковыми их поминают (недобрым словом), разве что когда в очередной раз обличают, безразлично, русский ли фашизм, или «русский коммунизм».

    Русским следует считать того, кто чувствует себя русским, — говорит «оракул» в статье В. Острецова. Тогда как процитированный нами выше оракул, вещающий уже не по российскому телевидению, а со страниц газеты «Русская мысль» (кстати, а почему — не «Российская»?) негодует, что де «Сталин и его наследники» «сделали из этой сугубо личной категории что-то вроде бирки с казенной печатью, которая навешивается на каждого человека с самого рождения». И трогательно иронизирует: «Став на большевистскую точку зрения…, мы, наверное, должны были бы объявить Всеволода Мейерхольда немецким театральным деятелем, а Сергея Эйзенштейна немецким кинорежиссером — ведь у них в паспортах стояло „немец“.

    Другой газетный оракул идет еще дальше. „Вопиюще расистским“ именует он „советское понятие паспортной национальности“ (она определяется „по крови“ — по „национальности“ отца или матери, а не по культурной, языковой, гражданской принадлежности)» (РМ, № 4199).

    Возвращаясь к статье В. Острецова, позволим себе не согласиться с категорическим оптимизмом Автора, что де не удалось вывести ни «просто советского» человека, ни «просто американца». В 30-е годы — не удалось, но сейчас, к концу века, создается впечатление, что определенные успехи в этом отношении достигнуты.

    Сегодняшний «россиянин» вполне сознательно и целенаправленно конструируется по типу американца, гражданина США. «Американская нация» — это и есть прототип, образец, модель «нации россиян», где за обывателем формально оставлено право знать и напоминать о своих «корнях» (национальных), но как о чем-то малосущественном, отмирающем. Национальная (а с ней и религиозная) принадлежность в нынешнем «мультирасовом» и «мультикультурном» обществе рассматривается, как «маргинальная» особенность, частность, не имеющая принципиальной важности в контексте «человеческой семьи».

    Подчеркиваем, что эти «процессы» — не спонтанны и самопроизвольны, сама человеческая природа активно бунтует против подобной «гомологизации» (так что кровавые эксцессы исламского фундаментализма представляют собой во многом форму отчаянной защиты своего национального и религиозного идентитета от нивелирующего катка наступающей мондиализации). В России, где стоит вопрос о самом выживании русских, как нации и где воочию можно видеть страшные следы вырождения прежде всего русских, при прогрессивном замещении их «россиянами», проблема драматически остра. Да, абсолютно необходимо уметь отстаивать свои национальные права — о чем справедливо и убедительно пишет В.Острецов, а для этого нужно твердо усвоить, что значит быть русским, по крови и по духу.


    «Вече», № 60, 1998

    Насколько человек русский — настолько он черносотенец
    (Интервью)


    С писателем и историком Виктором Митрофановичем Острецовым беседует корреспондент газеты «Черная Сотня» Марина Викторовна Лебедева.


    Марина Викторовна:

    — Вы — известный специалист в области истории Российского правого движения и истории предреволюционного времени. Вы знаете, что народу навязано мнение о Черной Сотне как о «террористической организации, которая только и делала, что устраивала погромы». Что Вы скажете по этому поводу?


    Виктор Митрофанович:

    — Корни термина «Черная Сотня» уходят вглубь Российской истории и связаны с народными ополчениями русских людей, шедших защищать свою Родину от завоевателей под предводительством не только воеводы, но и монаха-чернеца. Отсюда и название «Черная Сотня». Но в начале этого века вопрос о «Черной Сотне» возник вновь, и началась острая дискуссия, что было результатом политической борьбы и нарастанием разрушительных процессов в нашем обществе.

    Классическим примером подхода «левых» к политическим врагам может служить высказывание Луначарского о том, что после захвата власти «нужно представить политических врагов как моральных уродов и тем самым вычеркнуть их из истории».

    Левая пресса не дискутировала с противником, а занималась (и занимается!) его моральным уничтожением, создавая для него отталкивающий, отвратительный образ. Троцкий в статье «Наша мораль и их мораль» пишет, что «революционерам должно быть позволено намного больше, чем буржуям; революционеры могут лгать и убивать, и их никто не должен осуждать, т. к. революционеры находятся вне морали. Но к своим политическим противникам революционеры должны применять исключительно моральные критерии».

    Именно этими принципами и руководствовались «левые» для своей подлой борьбы против черносотенцев.

    Наиболее точное определение «Черной Сотне» дал Ленин: «Насколько человек русский — настолько он черносотенец. Насколько человек церковен — настолько он черносотенец. Насколько он интернационален — настолько он не русский».

    В уставе любой из правых организаций не было ничего, противоречащего законам Российской Империи, и любой сторонник правого движения должен был, соблюдая устав своей организации, свято соблюдать и законы государства, тем более, что черносотенцы принимали присягу на верность Царю и Отечеству.

    На деле выходило так, что каждый, стоящий вне правого движения, выступал против государственных законов и являлся революционером — разрушителем и низвергателем, а охранители традиционного течения русской жизни, закреплённого в исторически сложившихся российских законах, попадают под определение «правый», «черносотенец». Ничего другого под словом «черносотенец» и не подразумевалось, и цель монархических черносотенных организаций была одна: сохранить русскую жизнь и русский народ.

    При желании каждый может ознакомиться с уставом и практикой жизни черносотенных организаций.

    С нарастанием революционного движения под определение «черносотенец» попадают все, несогласные с левым движением.


    Марина Викторовна:

    — Что можно сказать об участии черносотенцев в погромах?


    Виктор Митрофанович:

    — Под словом «погром» всегда подразумевается налёт на еврейское местечко. Левая печать от социал-демократической до кадетской бесконечно обвиняла черносотенцев в погромах, но никогда не приводила ни одного конкретного факта. Обвинения звучали так: «Что взять с черносотенцев — они же погромщики».

    В 1909 году наступило замирение после спада 1-й революции, начался экономический подъем, и кадеты стали терять популярность. Тогда-то они и решили, что голословных обвинений монархистов недостаточно, и кадеты, чтобы подтвердить «погромную» деятельность Черной Сотни, в мае 1909 года представили в Думу запрос, который основывался на следующих «фактах»:


    1. Участие черносотенцев в погромах.

    2. Убийство Йоласа.

    3. Убийство Герценштейна.

    4. Нападение на Милюкова.


    В итоге не было найдено ни одного документа, подтверждающего участие черносотенных организаций в погромах. Это обвинение отпало сразу.

    Запрос неоднократно редактировался Милюковым, пытавшимся предъявить новые обвинения. Но окончательный вариант запроса содержал обвинения в убийствах Йоласа и Герценштейна и нападении на Милюкова.

    Обвинение в нападении на Милюкова вызвало хохот в Государственной Думе. Дело состояло в том, что Милюков был бит неоднократно. Даже друзья по партии по поводу этого пункта запроса говорили: «Павел, не позорься!»

    А дело происходило следующим образом. Милюков шёл по Литейному проспекту, неожиданно его догнал мужчина, ударил по лицу или по шее (показания свидетелей расходятся) и пошёл дальше. Личность нападавшего выяснена не была, как, разумеется, и его политические пристрастия. Пункт о нападении был снят.

    Таким образом, все «громадное дело» о «бесчинствах черносотенцев» свелось к убийствам Йоласа и Герценштейна.

    Несколько слов о личностях убитых. Оба они были депутатами 1-й Государственной Думы, учредителями и членами редакции «Русского Слова». Йолас был одно время официальным корреспондентом этой газеты в Берлине. По воспоминаниям Мильгунова Йолас и Герценштейн вели борьбу за первенство в редакции, т. к. газета была и крупной коммерческой организацией. Герценштейн известен и придуманным им термином «иллюминация». Так он называл поджоги помещичьих усадеб, заводских строений, факторий. Горели дома, гибли в страшных мучениях люди, а он говорил: «Ну что Вы, господа, это просто иллюминация…»

    …Йолас был убит Москве, напротив дома известного деятеля правого движения Торопова, что и позволило левым попытаться обвинить в убийстве черносотенцев. В ходе следствия выяснилось, что некто Казанцев (личность довольно тёмная, членство которого в «Союзе Русского Народа» не опровергнуто, но и не доказано) поручил эсеру Федорову и спившемуся рабочему Петрову убить черносотенца. Поручение было выполнено, но черносотенца перепутали с «левым» — Йоласом. Все эти сведения содержатся в письме Федорова из Парижа, куда он скрылся.

    Герценштейн был застрелен в финском курортном местечке Териоки, недалеко от Выборга.

    Через 3–4 месяца после убийства перед предвыборной кампанией «левые» затеяли громкий процесс. Началась эта детективно-фарсовая история так: поверенный вдовы Герценштейна адвокат Вебер начал искать по тюрьмам «подходящие кандидатуры» и нашёл троих, исключённых из «Союза Русского Народа». Они показали, что пять действительных членов «Союза Русского Народа» в день убийства были в Териоках, что было подтверждено многими свидетелями, да и эти пятеро не думали скрываться. Началось следствие и суд, длившиеся с 1907 по 1910 год. Дознанием было установлено, что четверо из подозреваемых в момент убийства были слишком далеко от места происшествия, а пятый, некто Ларичник, несмотря на то, что признался в преступлении, в ходе последующих дознаний и исследований оказался невиновным.

    Вот Вам ответ на вопрос о погромах и убийствах, якобы чинимых черносотенцами. За всю историю черносотенного движения с огромной натяжкой им можно приписать одно убийство — и то недоказанное. Я имею в виду убийство Герценштейна. Но даже М.О. Меньшиков, не испытывающий никаких симпатий к черносотенцам, говорил: «…как можно обвинять организацию, в коей более миллиона человек в убийстве, если человек убит одной пулей! Значит, надо искать убийцу…»

    Доказанная судом невиновность черносотенных организаций не помешала революционерам снова и снова обвинять «правых» в убийствах и погромах.

    Сколько бы мы не исследовали историю погромов, мы не найдём ни единого доказательства причастности к погромам черносотенных организаций. В 80-е годы был погром в Киеве. Устроен он был населением города, и по его поводу даже народоволец Лев Дойч вынужден был писать: «Конечно, они нам сородичи, но слишком уж паразитическую жизнь привыкли вести».

    События 1905 года в Сормове, Саратове и других местах показали, что простым русским людям не нравилось, что еврейские революционеры вешали на собак иконы, кресты, глумились над портретами Государя, призывали к бунту, убивали не только государственных деятелей, но и простых граждан, не сочувствующих революционным идеям.

    Вот Вам и причина стихийных погромов.

    Не мешало бы знать нашим современным оппонентам, что в отличие от черносотенных организаций, ни социал-демократы, ни кадеты не исключали политические убийства из своей деятельности.

    А эсеры и вовсе были членами откровенно террористической организации, которая жила тем, что проливала кровь.

    В восьми томах «Книги русской скорби», выпущенной Главной Палатой «Союза Михаила Архангела», томах объёмных, по 400–500 страниц каждый, собраны сведения о людях, убитых революционерами с 1908 по 1914 годы. Эти книги содержат фотографии, краткую биографию и обстоятельства убийства: инженеров, призывающих рабочих прекратить забастовки, пожилых рабочих, пытавшихся вразумить молодёжь, даже о детях, например о мальчике, убитом в Севастополе тремя выстрелами в упор. Мы уж и не упоминаем о полицейских, жандармах, губернаторах… Назначение на пост генерал-губернатора вообще было равносильно приговору к смерти, настолько часто революционеры убивали представителей этой должности….

    Кадеты отказались в 1-й Думе осудить политические убийства. Из воспоминаний Милюкова: «Мы не можем осуждать политические убийства. Нас не поймут. От нас начнут уходить. По существу мы в душе радуемся, когда происходит очередное политическое убийство. И надо смотреть на вещи прямо: если мы сами трусы и не можем убивать сами, то должны хотя бы поддерживать убийц». И поддерживали.

    После февральской революции был захвачен штаб «Союза Русского Народа», арестованы члены «Русской Монархической партии», все документы оказались и руках «левых». Начался судебный процесс, для ведения которого создали Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства. 3 марта арестовали главу «Союза Русского Народа» доктора Дубровина. Монархистов несколько месяцев держали в тюрьме, не допрашивая и не предъявляя никаких обвинений. Но в итоге даже «левые» следователи не смогли доказать причастность черносотенцев к убийствам и погромам.


    Марина Викторовна:

    — Можете ли Вы назвать конкретные цифры — сколько было убито революционерами, а сколько черносотенцами?


    Виктор Митрофанович:

    — Я уже говорил, что черносотенцев обвиняют в убийстве Йоласа и Герценштейна, то есть двоих человек. Убедительных доказательств того, что этих людей убили именно черносотенцы, мягко выражаясь, маловато. Что же касается жертв революционеров, то только с 1905 по 1907 годы их по данным адвоката П.Ф.Булат-Селя было ни много ни мало, а 50 тысяч. Причём на скамью подсудимых попадали не организаторы убийств, а исполнители, да и то далеко не всегда. Более того, чаще всего под суд попадали не те, кто устраивал беспорядки, политические убийства и провокации, а те, кто эту вакханалию подавлял.


    Марина Викторовна:

    — Да… Как похоже на наше несправедливое время… А как по-Вашему, сильная или слабая личность Николай Второй? Виновен ли он в развале Империи?


    Виктор Митрофанович:

    — Самодержавие — это нравственное здоровье народа, выражение правды Божьей на Земле. Если выразиться точнее, то нравственно здоровый народ рождает Самодержавие. Но нет такого строя, который на тысячелетия вперёд обеспечивал бы идеальное существование государства. В категориях здоровья и болезни можно понять любой исторический процесс. От Самодержавия, как от здоровья, можно отказаться, ведь люди охотно идут на вредящее здоровью курение… Грех и порок соблазнительны. Так вот наш народ пошёл по пути греха и порока. Отказавшись от Самодержавия, Россия заболела, и страшным воплощением этой болезни стал большевизм. Сейчас встаёт вопрос о последнем Самодержце, как о сильной или слабой личности. Но этот вопрос не принципиален. Самодержавие — дар Божий. И чем более хрупок и непрочен этот дар, тем бережнее надо его хранить. Молодость князя Михаила Романова была лишь поводом для сплочения вокруг него. Рассуждения же о «слабости» Николая Второго были лишь поводом для предательства по отношению к нему.


    Марина Викторовна:

    — А смертельно ли больна Россия?


    Виктор Митрофанович:

    — Этот вопрос скорее из области атеистической проблематики. Для верующего человека не имеет принципиального значения — побеждает ли правда, или нет, он и мученический венец примет за благо, коли совесть его чиста. «Тот воин истинно непобедим, которому венец мученичества за Веру, Царя и Отечество так же любезен, как и венец Победы», — говорил Московский Митрополит Филарет.

    Человек живёт по совести потому, что он честен, а не выясняет конъюнктуру честности. Русский, ведущий себя как русский, опирается на молитвы Святых отцов, своих предков, пользуется их молитвенной поддержкой. Он победит, не может не победить. Но ещё. Каждый русский человек должен понять, что не столь Россия нуждается в нём, сколь он — в России. С Верой в Бога, обладая знаниями истории и традиций, русские смогут вылечить Россию, даже если пока настоящих русских и немного.


    Марина Викторовна:

    — Сейчас активно стараются подменить Православие различными сектами, причём иногда имеют успех. Почему?


    Виктор Митрофанович:

    — У Православного путь, ведущий на небо, узок. А все навязываемые секты имеют в большей или меньшей степени иудаистские корни. Иудаистам же понятие «грех» неведомо, их путь на небо, как они полагают, весьма широк, и потому привлекателен для многих. В иудаизме понятия добра и зла заменяются понятиями вреда и пользы. Если что-то, в том числе и зло, тебе на пользу, то это хорошо, и наоборот. Эти секты поощряют греховную природу человека, и порочные недуховные люди тянутся в эти секты, не замечая того серного запаха, который присущ этим сектам, и лишь потому, что он присущ и этим людям.

    Единственный путь возрождения России — Православная церковность, особенно важны воскресные школы, уроки Закона Божьего, которые должны в обязательном порядке вводиться в школьную программу. Тогда мы сможем вырвать подрастающее поколение из чумной зоны безбожия и воспитать морально здоровое общество. В создании этой сети Православных школ должны большую роль сыграть патриотические организации и патриотическая печать.


    Марина Викторовна:

    — И последний вопрос: каково Ваше отношение к нашему изданию с громким и почётным для патриота названием «Черная Сотня»?


    Виктор Митрофанович:

    — Мне нравится Ваша газета, нравится название, а пожелать хотелось бы вот чего: пишите больше о самой России и меньше о наших врагах — больно много им чести.


    Марина Викторовна:

    — Спасибо Вам большое за беседу и интересные сведения, которые помогут нашим читателям разобраться в сложных страницах Отечественной истории.


    «Черная сотня» № 6, 1993

    Художественная литература как орудие духовного разложения


    То, что мы называем «культурой», сводится к набору многочисленных признаков и явлений, перечислять которые было бы сложно. Как говорят специалисты, существует более пятидесяти определений слова «культура». И к этим определениям можно добавить при желании ещё примерно столько же. Любопытно, однако, что само это слово на Русской земле появилось, едва ли не в конце века восемнадцатого, то есть тогда, когда безбожие на Руси шло полным ходом и нужно было как-то определить новую идеологию, новую «религию» и новые верования, устремлённые на мирское благополучие и создание на земле царства Астреи, то есть по-нынешнему, коммунизма, или по-иудейски, «гаолам габа», рая на земле. «Культуры» не было в Московской Руси, а в Петровской, Петербургской она вдруг появилась. Откуда, с чего, с каких рыжиков? И вдруг выяснилось, что какие-то её проблески были и в допетровской Руси, но так себе, кое-что и совсем мало. Теперь тоже мало, но будет много. С этой верой в неизбежность накопления «культуры», когда её станет очень много, и наступит полное исчезновение всех вредных привычек человеческих, не станет воровства, убийств, угнетения богатыми бедных и не станет даже и самих-то бедных.

    Рождались, жили и умирали целые поколения русских образованных на западный лад людей, часто вовсе неглупых во всех отношениях. А самым некультурным был, понятно, крестьянин. Он не читал романов, ничего не знал об Антоне Рубинштейне и даже о Пушкине чаще всего ничего не слыхал, не говоря уж о Толстом, или, на худой конец, о Фейербахе или Гегеле. Писарев, апостол этой детской веры в преобразующую роль «культуры», уверял из статьи в статью, что от того у нас есть душегубы и воры, что мало образования, мало знают беллетристику, биологию и физику. И как только удастся всех поголовно загнать в школы, так и наступит рай земной. В этой же детской и примитивной вере в исцеляющую роль искусств и наук пребывали и все наши народные и революционные демократы от Чернышевского до Михайловского включительно.

    Главная вина «царизма» в том и состояла, что он, этот самый «царизм», не мог обеспечить всего начального образования. Не мог покончить полностью с таким «мракобесием», как церковно-приходские школы, не мог позакрывать источник «мракобесия» — церкви и организовать на их месте амбары для зерна, склады и клубы с «кофием» и чтением утренних газет с папироской в зубах для местных крестьян.

    Но то, что внимательное изучение романов и повестей, стихов и умных очерков способно сделать род человеческий совершенным, никто из деятелей этой «культуры» в этой истине не сомневался ни на секунду. Именно в борьбе за эту «культуру» они и расшатывали основы государственного, общественного и даже семейного быта, провозглашая «свободную» любовь и равенство полов. Революционно-освободительное движение в России началось, как известно, со скандала, устроенного пьяными студентами Московского университета в публичном доме в 1854 году, как вспоминает и современник событий известный публицист и издатель газеты Н.П.Гиляров-Платонов.

    Конечно, в придачу к магическому действию беллетристики, именуемой теперь художественной литературой, предполагалось посылать вдогонку и знания всяких там естественных наук.

    Но, правды ради надо сказать, что сами эти науки находились, строго говоря, в тисках идейных демагогов, и этим наукам ставилась цель доказать, что Бога нет, что человек от обезьяны имеет честь произойти, что материя вечна, и жизнь появилась согласно учению оккультистов, то есть самозародилась. Все эти идеи были заранее внесены в научную область, и сами факты менее всего интересовали тех, кто говорил от лица наук.

    Среди всего набора тех явлений, что были объединены словом «культура», первостепенное значение в России приобрела художественная литература. Её появление и развитие знаменовало собой появление новой «религии» в качестве господствующей в обществе, но вовсе не новой в своём существе. Историки литературы единогласно отмечают, что развитие художественной литературы знаменовало появление интереса к человеку, к его чувствам и мыслям, к его переживаниям и надеждам. То есть выражало собой обожествление греховной природы человека, вернее, природы, повреждённой грехом.

    Вместо Богочеловечества теперь пришло человекобожие. И если Церковь Христова учила и учит человека стремиться к единству с Богом путём, указанным святыми отцами Церкви и через подражание святым подвижникам её, то человекобожеская религия погружает чувства и мысли человека в состояние наслаждения чувственным и порочным, нередко прикрытым благородными мечтами и возвышенными целями, вроде «освобождения человечества от оков рабства» и «угнетения слабых сильными».

    История появления беллетристики в России насчитывает всего два с половиной века и хорошо известна в своих главных чертах. Она началась, как переводческая, в сущности уже во времена Екатерины Второй. У её истоков мы видим исключительно масонов. Нет никакой нужды их перечислять. Пришлось бы перечислять всех наших тогдашних писателей, переводчиков и стихотворцев. Более того, это внедрение в Русское общество непривычной для него литературы стало делом государственной важности, и в него включились как собственные придворные (и сама Императрица в первую очередь), так и масонские сообщества, специально для этой цели создававшие издательства, первые в России. Указ Императрицы о вольных типографиях много помог этому предприятию. А ведь оно было очень дорогостоящим.

    Нужно было оплачивать штат переводчиков, создавать типографии, закупать бумагу, создавать сеть магазинов, платить гонорары и так далее. Всё это ни в какой степени не окупалось и требовало дотаций.

    Тот, кто захочет узнать степень распространения при Екатерине Второй и Александре Первом масонства может ничего не читать на эту тему, но зная лишь поверхностно масонскую символику, пойти на кладбище Донского монастыря в Москве. Почти все могилы того времени, включая и женские, имеют богатейшую оккультно-каббалистическую и специально масонскую символику. Этот факт сам по себе почти поразительный в сопоставлении с мыслями о том времени, как о времени влияния на Русское высшее общество французского просветительства и появления беллетристики, как некого нового «религиозного» жанра, человекобожия, не может не навести на многие плодотворные мысли. В обществе, исключительно религиозном по своей настроенности, где любое явление общественной жизни, любая идея приобретала воистину всеобщее, религиозное значение, очевидно, и появление художественной литературы приобрело всеобщее и даже религиозное значение. Появляются всевозможные жанры, созданные идеями, культивировавшимися в масонстве: сентиментализм, романтизм и их варианты. Воскрешаются имена языческих божков и кумиров на страницах журналов и в сочинениях писателей. Журналы Новикова несут весь мрак язычества времён упадка Римской Империи. Банальные рассуждения о страстях человеческих, о цели жизни, о долге и «достоинстве человека» наполняют новые журналы, в том числе и новиковские, то есть издаваемые московскими розенкрейцерами.

    Любопытно, что к концу двадцатых годов 19 века относится одна Записка, адресованная, видимо, Императору Николаю Первому по поводу причин бунта на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Автор указывает преемственную связь между этим бунтом и семенами, посеянными новиковскими журналами и прочими изданными им книгами. В отличие от некоторых современных писателей, числящихся в лагере патриотов, и поющих осанну розенкрейцерам в лице Новикова, анонимный автор оказался более прозорлив и точен.

    Для новых целей нужен был и другой язык. И вот армия переводчиков с немецкого и французского села за создание такого Русского языка, который был бы приспособлен для новой цели. Его, Русский язык, в этих целях, корёжили, вычищали, вводили новые слова. Московские розенкрейцеры создали даже на свои средства Переводческую семинарию. Они знали дело хорошо.

    Многие грамматические обороты в современном Русском являются просто калькой с французского языка. Точно также создавали и новые слова, способные передать смысл иностранных слов. На эту тему имеется специальная литература, и поэтому я не буду долго распространяться о сем предмете. Как например, сошлюсь на Алексея Николаевича Толстого, который посвятил исследованию этого вопроса отдельную работу.

    В конечном итоге, Русский язык приобрёл новые грамматические формы и новые слова, но попутно утерял бывшее в нём богатство, способное предать глубину духовных созерцаний и духовной жизни человека. Это богатство осталось лишь в церковнославянском языке, от которого нас хотят теперь отлучить обновленцы нынешние, наполнившие нашу Церковь, причём из числа еврейских выкрестов по большей части.

    В обществе, пронизанном религиозными настроениями, как Русское, вполне естественно было ожидать, что и сами писатели приобретут значение жрецов, пророков, спасителей Отечества, коим открыта вся глубина божественного духа. Сплошь пантеисты, то есть материалисты, они невольно становились «учителями человечества», правда, неспособными сами правильно жить и быть примером для подражания. В тех немногих случаях, когда писатель обращался к вере Христовой и приходил в Церковь, он постепенно переставал заниматься сочинительством и каялся в совершенном им грехе, помноженном и тиражированном печатным станком. Внимательное изучение последних лет жизни Н.В. Гоголя является ярким примером тому. Известны терзания и мучения графа Льва Толстого, периодически отказывавшегося от своих сочинений и проклинавших их. Дело не только в том, кто и как решал эту проблему, кто и во что верил, важно, что люди, в ком религиозная жизнь была напряжённой, даже в состоянии прелести и самообожания, всё-таки, хоть и с разных позиций, но видели реальность проблемы: человекобожие, выраженное в беллетристике, или Богочеловечество, данное нам через Святую Православную Церковь. Или… или. По поводу смерти Гоголя С. Аксаков точно определил её причину: «Нельзя безнаказанно исповедовать две религии», — сказал он.

    Сегодня вряд кто-нибудь из нас верит в то, что через знание художественной литературы человечество становится лучше и чище и приближается к совершенству. Повседневный опыт наглядно демонстрирует, что и жрецы искусств вообще, и в том числе, всевозможные литературоведы, философы и писатели менее всего своим личным примером могут служить доказательством улучшения человеческой природы через её приобщение к «святыням искусства». Даже приобщение к «солнцу земли Русской» — Пушкину ни в какой мере не сообщает никакой святости человеку. И между знатоком «всего Пушкина» и полным в этом отношении невеждой нет решительно никакой разницы. Подсчёт грехов там и здесь показал бы полное их равенство и количественное и качественное.

    Что же даёт нам знание художественной литературы? Может ничего толкового… Такой вывод был бы слишком скоропалителен и неверен. Люди живут в общении друг с другом, и в обществе, чтобы собрание людей было именно обществом, должны быть единые представления о добре и зле и единые представления о том, что следует считать в нашей общественной жизни добром, а что злом. Должны быть единые эталоны поведения, единая гамма чувств и образцы их выражений. Должны быть общие темы в общественной и политической жизни, которые бы объединяли людей в обществе. Когда Русское общество было обществом христианским, то эту роль выполняла Церковь, и весь церковный круг праздников и церковный календарь объединял людей в одно целое. Жития Святых как общерусских, так и местночтимых, точно устанавливали: как и на что надо реагировать, во что и как верить. То есть Церковь создавала коллективное христианское тело, будучи сама душой этого тела.

    Но с наступлением времени обезбоживания общества, постановлением на место Церкви Христовой алтаря князя мира сего, идёт новая «житийная» литература и новый ряд «святых» и «подвижников» новой религии. Теперь именно художественная литература выполняет роль социализации общества, объединяя людей едиными представлениями о добре и зле и единым эталоном поведения в обществе. Понятно, что эти представления имеют теперь языческий характер. То есть художественная литература создаёт, как говорят социологи, символическую матрицу социального поведения. Кроме того, в ней, через её усвоение реализуются греховные наклонности человека. Любовные мечтания, военные подвиги, денежные аферы, насилие и благородство — все это изживается в мечтательной сфере, не получая реализации в обществе.

    Кроме того, поведение героев, их мысли и поступки неизбежно становятся моделью для общества. Литература сочинённая сама формирует поступки людей, их образ мышления и напоминает конкретностью представления о должном и презираемом. Причём, совершенно языческим образом. Возникает вопрос: можно ли считать литературу реалистичной, коль скоро она точно отражает нашу жизнь. Нынешнюю и прошлую. Здесь я сошлюсь на замечательную статью протоиерея Михаила Труханова, кандидата богословия, в журнале «Держава» (1996, № 1), озаглавленную «Мысли, вдохновенные Святым Духом… Объективная ложь сочинительской литературы».

    «Литература отражает жизнь», — говорим мы, повторяя чужие слова. И немного найдётся людей, способных увидеть изъян в самом этом выражении. А между тем, возникает вопрос: Какую именно жизнь отражает художественная литература? — жизнь, полную лжи, погрязшую в словоблудии, мелких дрязгах, «в грязной тине страстей плотских»?

    И богослов протоиерей Михаил замечает по этому поводу: «Посему и не может быть достопорядочности и правды в сочинениях тех авторов, которые сами будучи рабами плоти, рабами страстей… уловляют читателей в плотские похоти». Итак, существует ли, строго говоря, реалистическая художественная литература? Правда жизни — это праведная жизнь, жизнь по правде Божией, по истинным словам Бога. И следовательно, такую жизнь изображает нам житийная церковная литература.

    Именно она и является правдивой. Она изображает нам правду во всей её жизненной конкретности. За все века жизни человечества мы имеем изображение этой правды, начиная с Библии. Изображение же греховной жизни, беззаконной и ложной как бы точно это изображение ни было, есть изображение лжи во всех её оттенках.

    И именно изображению такой жизни, «чисто человеческой», вне Бога и праведности, и посвящена беллетристика как таковая. Она является ложью сама по себе. Вместо жизни по правде она даёт суррогат жизни, изображая не саму жизнь, а её разложение, умирание, бездуховность. Духовная литература ставит себе целью возрастание в человеке начал духовности через сознание своего недостоинства перед Богом, через сокрушение о грехе, через покаяние…

    В усвоении духовной литературы человек учится не только правильно мыслить, но и правильно жить. Слово и дело в духовной литературе реально совпадают, чего не скажешь о беллетристике. Сколько ни читай о благородстве героев романов, благородства не прибавляется в читателе. Ибо правда и сила только в Боге. «Жизнь же во зле, в грехе — есть умирание», — заключает богослов протоиерей Михаил Труханов.

    Многочисленные романы, повести и рассказы, как и поэмы и стихи, не сделали нашу жизнь ни лучше, ни добрее.

    В пределах обсуждения темы нужности и полезности духовной литературы обычно, при переходе к конкретным именам, ставятся вопросы такого типа: как, ты критик, посмел поднять руку на такого-то?! Да знаешь ли ты, несчастный, что такой-то просто святой человек, не говоря о том, что он — гений! Конечно, в искусстве есть свои гении и свои пигмеи. Но вопрос в другом: а что нам от этой гениальности, что получает наша душа от глубоких переживаний героев и замечательных описаний природы… Вопрос: всякая ли гениальность полезна для человека и общества? Ответ содержится в правильной постановке вопроса.

    Общества, которые замещают религию художественными произведениями, духовно мертвы, бесхребетны и безвольны. Мы часто путаем, к тому же, воспитание и образование. Светские науки, искусства наполняют человека миллионом ненужных сведений, рассеивают его волю и погружают мысли в атмосферу подражательности и испуга перед самим собой. Религия же в первую очередь воспитывает человека и нацию.

    Совершенно очевидно, что в сущности, невозможно совместить мирское и духовное. И если многие из нас пытаются это сделать то только потому, что мы малодуховны и тешим себя надеждой, что несмотря на все предупреждения Спасителя, якобы можно служить и Богу и маммоне. И так хорошо пребывать сразу на двух стульях! Но это пустая надежда. Не следует себя мучить вопросами, заданными умом праздным и мирским, вроде, нужен ли нам Пушкин или Лермонтов? Протоиерей Михаил Трухнов отвечает так, в целом: «Из сказанного о сочинительской литературе напрашивается вывод: не читать вовсе». Если же это невозможно, то нужно последовать совету Василия Великого: к юношам о том, как получить пользу от языческих сочинений: брать то, что «нам свойственно и сродно с истиной, остальное будем проходить мимо».

    Василий Великий далее советует «оберегать душу, чтобы, находя удовольствие в словах, незаметно не принимать чего-нибудь худого, как иные с мёдом глотают ядовитые вещества».

    Мы воспитаны на Пушкине и Лермонтове, Гоголе и Чехове, как поколения древних римлян и греков перед явлением Христа было воспитано на Вергилии, Гомере, Феокрите, на Платоне и Аристотеле. Но есть разница. Те творили до пришествия Христа, мы же находимся в состоянии отпадения от Христа, апостасии. Они не имели явленной Истины, мы же отрекаемся от Неё ради игрушек языческого мира. Но тот, древний, в лице своих лучших представителей стремился искренне к Ней, мы же столь же искренне от Неё отрекаемся ради похотей примитивного бездуховного ума, ради удовлетворения своих греховных наклонностей. Есть разница? Есть, и принципиальная.

    Так что же такое «культура»? Ответ на этот вопрос представляется очевидным: это есть человекобожеская религия, отвергающая Истины Христова учения и видящая бессмертие только в делах коллективного человека, который «всё может САМ».

    Это «религия Труда и Этики», религия «чисто человеческая». Но последние определения принадлежат масонству, которое именно так определяет своё учение. Прежде, чем кого-то в чём-то убеждать, надо правильно расставить точки над «i». Хочется думать, что автору в какой-то мере это удалось.

    Перед каждым из нас — или… или. Третьего не дано.


    «Чёрная сотня», № 51, 1997

    «Культура» как орудие национального разрушения (фрагмент статьи)


    Самосознание русской нации сегодня отдано на откуп глашатаям идей универсальности и прогресса в лице всевозможных писателей, безликих литературоведов, каких-то словоблудных философов и «экспертов», среди которых всем нам дана творцами культурно-идеологического процесса возможность выбирать «своих», вроде бы национальных, и возводить их на пьедестал русского патриотизма. За неимением таковых приходится…

    Самосознание нации отдано цитате, конкурсу, юбилеям и многотомникам с золотыми обрезами, презентациям и журналам, телепрограммам и телеведущим, то есть на самом деле тем, кто стоит за всем этим хорошо финансируемым и направляемым процессом. Мир отдан и в целом на откуп комментаторам. Комментатор — главная фигура всей общественной и культурной жизни. И комментируется текст отнюдь не богооткровенный, ибо текст этой идеологии написан был в другом храме, храме Соломона, и смысл его — в обезличивании человека, его опошлении, в слиянии людей в одну протоплазму Всемирного Человечества. О чем так мечтали апостолы социализма, вроде Ш.Фурье, К.Маркса и О. Конта.

    Собственно, если по большому счету, то ведь и вся эта великая, без иронии, копилка всемирной культуры, со всеми тысячами мыслителей и музыкантов, художников и философов, есть громадный форум всемирного комментария глухо доносящихся раскатов вечности. Это есть бесконечная страстная попытка пантеистов расшифровать эти звуки вечности и точно их донести до нас. Но попытка эта изначально недобросовестна со стороны тех, кто финансирует жизнь этого форума и тиражирует этот комментарий. Ложны сами основы этой религии человечества.

    Гениален Гомер и гениален Вергилий, гениален Гегель и гениален Шолохов, Конфуций и Шопенгауэр, Бетховен и Рубенс… Но ни одного из них не возьмешь с собой в загробный мир и не оправдаешься ими перед Всевышним. Более того. И сам ни на шаг не станешь лучше от многолетнего изучения чужой мудрости и чужих мыслей. Не станешь, прошу прощения, даже умнее. Кажется, по наблюдениям за книгочеями, всеми этими философами и писателями, приобщенность к этой «копилке всемирной мысли» делает человека как-то глупее, инфантильнее, расслабляя его волю и не давая пробудиться своим собственным, от Бога данным способностям.

    Для примера, именно для примера, к той простой мысли, что нет людей более внушаемых со стороны средств государственной пропаганды, чем интеллигенция, можно сослаться на исторические наблюдения, вспомнив времена больших общественных катаклизмов.

    Ведь, собственно, тот тип людей, который называется интеллигенцией, и есть тип, воспитанный на кумирне всемирной культуры, национальной по форме и международной по содержанию. Это тип, который может в зависимости от всяких привходящих особенностей своей биографии или происхождения и семейных традиций, больше иметь склонность или к форме, которая национальна, и быть тогда «патриотом» (в той или иной политической оболочке), или к содержанию и, во втором случае, больше и полноценнее отвечать на требование быть «культурным», то есть интеллигентом.

    В своем полном воплощении человек «культурный» знает философию, иностранную литературу и свою, если она есть, свободно говорит на всяких иностранных языках, выбрит, носит галстук и… любит евреев. Последнее, понятно, более ценно, чем все предыдущие атрибуты, и перевешивает их в одну минуту. Ибо, если человек любит евреев, то есть преклоняется перед ними, то ведь это не случайно, и это открывает его сердце к постижению мистических глубин самой культуры. А что глубины эти мистические и оккультные, очевидно и в историческом пространстве прошлого, и в политической очевидности сегодняшнего дня.

    В России интеллигентов выпекали длительное время на созданной для этих целей фабрике. В море совершенно неинтеллигентного народного, вернее даже, простонародного «варварства», с невероятно богатым на традиции бытом, со всякими религиозными и бытовыми сложностями поведения на каждом шагу, своими словесными формами приветствия, благословения, напутствия, пословицами и поговорками, праздниками, песнями был создан бастион и фабрика всемирной культуры, выпекавшая интеллигентов по рецептам Лейбница и Локка, Гегеля и Шеллинга, то есть на началах философских и гуманитарных. Следуя алхимическому рецепту, из «простого железа» делали «золото цивилизации». Ведь в отличие от золота железо ценно только тогда, когда из него сделаешь какое-нибудь полезное изделие. А так, одним словом, кусок железа. Золото же, как известно, в нашей цивилизации обладает ценностью и само по себе в виде куска. Чем больше, тем лучше. Такими золотыми слитками, сияющими литературой, наукой и философией, заполняется все пространство всемирной цивилизации, сияя лучами прогресса и культуры. Философия же и прочие достижения всевозможных паук и обладают тем свойством алхимиков, которые с помощью философского камня превращали железо и медь в это золото.

    Последствия такого алхимического действия известны нам не понаслышке. Целая плеяда профессоров, доцентов, поэтов и философов была создана в алхимической фабрике Московского университета, а затем и в других университетах и гимназиях того далекого прошлого, которое, увы, повисло у нас па ногах, как колодки у каторжника. Перечисляя имена тех великих и значительных, просто не знаешь, куда деваться от такого обилия звонких талантов и ярких гениев…

    X

    Логично было бы ожидать, что с падением «варварства» в виде церковно-народного быта и увеличением в стране числа профессоров, писателей с мировыми именами, художников и философов, утверждением европейских форм мысли и распространением европейского образования, страну ожидали все богатства всемирной цивилизации в самом недалеком будущем. Если посмотреть на газеты и журналы той, дореволюционной поры, то поразишься, сколь мало наши идеологи за последние сто лет преуспели в создании новых идей и даже новой терминологии. Увидишь и в той печати бесконечное — «мы строим правовое государство», «пора наконец окончательно расстаться с полицейско-бюрократическим строем», «в наш век демократии», «в то время, как парламентский строй все больше утверждается в жизни нашего народа», «сегодня, когда мы входим в число цивилизованных государств» и так далее. Это лет за десять-пятнадцать до первых концлагерей… Демократы, герои Февральской революции, внедряли свободу, справедливость и рынок, — народ получил застенки ЧК.

    Читая Мережковского, Розанова, Философова, С. Булгакова, Бердяева и прочих философов той поры, самых блестящих, патентованных оракулов, невольно задумываешься — а нужна ли вообще тогда философия, если она сводится к тому, чтобы из умных слов, из многознания всяких мудреных изречений и мыслей строить поразительные по своему невежеству конструкции «прогресса» и «культуры». Не взяв на себя труд подчинить себя смиренно мудрости святоотеческой литературы, что получишь?

    Стоило ли так много учиться, так долго копаться в чужой премудрости, чтобы не увидеть страны, в которой живешь. Из отдельных, часто очень умных кирпичиков мысли и тонких, глубоких наблюдений строили совершенно глупое здание универсальности всечеловечества, благоговея перед доктринерами «гуманного социализма». Читая обличения православия со стороны одних (Мережковский, Розанов — «очень умный» по выражению сегодняшних его почитателей) и ревизионные наскоки других (Бердяев, С. Булгаков), невольно начинаешь сомневаться в подлинном уме этих философствующих умников, вспоминая ту мысль, что при отсутствии дисциплины ума, подчинения его безусловной логике религиозной мысли, данной нам на примерах свято-отеческой литературы, мысль становится произвольной, бесплодной и работает на ветер. Совершенно ошибочно предреволюционная русская культура, уже светская, университетская называется ныне религиозной по преимуществу; особенно это название закрепилось именно за философией. Во-первых, наличие религиозной темы не делает мысль религиозной, а, во-вторых, говоря попросту, «религиозность» так же далека от религии, как мысль о халве от самой халвы.

    Видя сегодня на книжных прилавках сочинения этих декадентствующих философов, при так называемом обличении коммунистических идей, невольно думаешь — а не хотят ли уже нынешние поклонники всей культуры той упадочной поры вновь вогнать нас в трагичный круг очередной кровавой революции?.. Тиражируют тех, кто так старательно в начале века направлял нас в сегодняшний лагерь умирающей страны. Ведь во многом благодаря всем этим хорошо оплачиваемым философам декадентства мы и выпали из собственной совершенно «неинтеллигентной», но очень родной и патриархальной истории и попали в интеллигентный концентрационный лагерь постоянно перемещаемых лиц. Лагерь кочевых народов. Из народа оседлого превратились в народ кибиточный — по «великим стройкам», по чужим мыслям… По своему вкладу в «международный банк реконструкции и развития всемирной культуры» мы могли бы, кажется, со своими Пушкиными и Достоевскими (наши философы, как известно, носят масштаб исключительно местночтимых богов), Тургеневыми и Толстыми претендовать на получение международного гражданства в царстве интеллигенции, организованной в стройную систему Ордена вольных каменщиков, этой единой партии философов и свободолюбцев, борцов за «равенство и свободу всех народов». Ведь в конце концов и революцию делали передовые интеллигенты международного класса по планам философов и каббалистов из того же Ордена. Обещали сделать Россию правовым государством, гордо шагающим со всеми цивилизованными государствами по дороге прогресса в царство сытого благополучия…

    Обманулись и обманули. Не будем обсуждать вопроса о том, какая революция лучше февральская или октябрьская. Революция — это принцип, как убийство или обман, как преступление через закон, не юридический, а закон жизни в обычае и религии.

    …Но как все же профессора и доценты, запрос-то цитирующие всяких там гегелей и фихте, написавшие гору всевозможных рекомендаций как надо жить правильно, по-научному, а как не надо жить (по-старому, в отсталом церковном быте под царем-батюшкой), не смогли не только предвидеть, куда толкают страну, в какие невероятные ужасы, но даже свою собственную судьбу не смогли предугадать и устроить? Почитайте мемуары всех этих писателей и поэтов, и вы увидите целое море удивления, отчего это «так» все случилось. Почитайте какого-нибудь Коковцева, многомудрого министра Царя, или философа Лосского, или кого хотите. Все они задним умом, конечно, сильны. Но этим умом сильны все не очень умные люди. Каким образом только в этой среде поверили в весьма примитивную теорию социализма, где ни истории, ни обычая, ни традиции не только не нужно, но даже и вредно иметь, потому что это не прогрессивно? Каким образом через это приобщение к высотам культуры приобщились к уголовному миру и стали аплодировать террористам и убийцам просто так, «из чувства социального протеста»? Целые партии, стали жить на деньги от грабежей и убийств, вроде каких-нибудь эсеров и большевиков… Впрочем, что же повторять всем известное.

    Скажут, легко теперь говорить, когда все уже позади, а как современнику было увидеть смысл настоящего и узнать, что из всего этого будет? Как своими действиями определить это лучшее? В этом смысле очень поучительно сравнить то, о чем писали левые, кадетские газеты, и что писали газеты черносотенные со своими «реакционными» и «отсталыми» авторами, сплошь «антисемитами». Что писала какая-нибудь левая, и, ну очень интеллигентная «Речь», или, прошу прощения, «Русское Слово» с известным акцентом? Здесь было обещано полное благоденствие русскому народу, как только он сбросит с себя бремя своей природной исторической власти и одемократится. Здесь и прелести парламентского строя, и «народное представительство» и «прогресс», и правовое государство — в общем, решительно все, что сегодня обещают нам нынешние демократы и западники с израильским или американским гражданством.

    А вот черносотенные авторы монархических газет писали — не верьте, обманут, как только не станет Царя-батюшки, так и превратится русский народ в рабов. Я мог бы процитировать и «Русское Знамя», и «Земщину», и «Русское Дело», и «Объединение», и «Морскую Волну», и журнал «Прямой Путь», и десятки других газет и журналов этого направления. И каждый, кто начнет читать, не сможет не удивиться поразительной прозорливости авторов-черносотенцев, от простого крестьянина до студента, помещика и журналиста. Поставив ясные ориентиры, выставив как критерий оценки два главных понятия — православия и народного быта, без всяких философских затруднений они увидели весь смысл политических событий в стране и ее будущее, в случае победы так называемой демократии. «Наше правительство винят в стеснениях печати: да попади власть в руки Лениным — никому, кроме социалистов, пикнуть бы не дали, вешали бы за частную беседу в неугодном Лениным духе… Казнили бы не за действия, а за мнения, за сочувствие, как казнили младотурки инакомыслящих журналистов», — писал, например, Д. Булатович. Удивительно, но уже в 1909 году можно было прочесть о конечной победе большевиков в случае продолжения революционной ситуации в стране и о приходе к власти Ленина. («Русское Знамя» № 169, 1909 г.) А меньшевики и кадеты уже после всего удивлялись, откуда это большевики свалились на голову, когда все так хорошо было задумано. Пример точного прогноза, как известно, является признаком верности теории.

    Возьмем еще несколько примеров из правой прессы в смысле точности прогноза и оценок. В августе 1915 г. был создан различными думскими фракциями так называемый прогрессивный блок, куда вошли и некоторые царские министры и члены Государственного совета. Понятно, народ образованный и умом не обделенный. Можно сказать — цвет российской интеллигенции. Этот блок стал ударной силой февральской революции. Каждый член этого комплота был уверен, что только государственный переворот приведет страну к процветанию. А вот оценка этого блока «Русским Знаменем» (от 1 октября 1916 г.): «…Это и есть тот предательский желтый блок, который, задавшись недостойной целью парализовать лучшие правительственные начинания, злонамеренно толкает в пропасть всю русскую государственность, чтобы па развалинах ее создать кромешное царство лжи и анархии».

    Наступил февраль 1917-го и наступило царство, как известно, именно лжи и анархии. А ведь в «Русском Знамени» работали не академики и профессора. Академики и профессора делали революцию и были убеждены, что несут благо и процветание, а черносотенцев нечего и слушать. История еще раз показала, что многознание уму не научает. За два месяца до начала мировой войны «Русское Знамя» писало о немецких деньгах, на которые будет совершена революция социал-демократами. В июне 1914 г. — о заинтересованности Англии в вовлечении России в скорую войну с Германией. О том, что во время войны Франция и Англия будут помогать революционным силам в России.

    И ни по одному пункту газета не ошиблась! А вот о левой прессе этого не скажешь. Читать ее пожелтевшие страницы сегодня скучно и смешно. Глупость, ложь и верхоглядство!..

    Позитивисты, политики-прагматисты, люди «реального мышления» — все эти Милюковы, Гучковы и проч. оказались посрамленными в своих способностях увидеть и направить, предвидеть и сделать выводы. Материалисты и оккультисты, пантеисты и теософы с октября 1917-го почувствовали себя обманутыми в своих «точных» прогнозах и ожиданиях. Уж кажется какой ум — Н.О. Лосский. Даже книгу написал об интуитивизме. Мыслимое ли дело, о самом главном — искусстве предвидеть и разгадывать за видимым невидимое. Но почитайте его собственные воспоминания. За день до начала войны, когда всем его знакомым было уже ясно, что завтра-послезавтра начнется мировая бойня, он пребывал в самом безмятежном состоянии и решительно отказывался верить в такую возможность. За день! То же самое и относительно революционных событий.

    Про писателей и поэтов говорить не приходится. Блок был человеком, всю жизнь, по крайней мере сознательную, ждавшим, как и другие его сотоварищи, революцию в виде Прекрасной Дамы, а увидев мурло чекиста, удивился до самой последней степени. Не читал он черносотенной литературы, оттого и удивился.

    А когда «это» наступило, то даже позволил себе что-то сказать о еврейском характере не очень лестное…

    Теперь обратимся к вопросу более общему, — оглупляют ли человека все эти прелести мировой культуры с ее философией и литературой? Ведь не случайно же слово «интеллигент» стало почти бранным и произносится людьми положительного дела почти презрительно. Но ведь речь-то идет не о какой-то узкой секте придурков, зачем-то что-то читающих, что никому другому читать не придет в голову. Ведь, по правде говоря, противопоставление двух групп населения— народа и интеллигенции — сегодня просто анахронизм. Вся нация почти «обинтеллигентилась», пройдя через общеобразовательную школу и всю систему пропаганды культурных ценностей и получая каждый день через телевидение и газеты очередной заряд этих самых «ценностей».

    Однако, обратимся все-таки к рафинированным представителям интеллигенции как прошлого, так и настоящего, с этим, быть может, не очень корректным вопросом, чтобы лично для себя сделать вывод для практического пользования, и невольно придем к выводу — да, оглупляет, и именно в той степени, в какой происходит это поглощение. Ведь и слово «интеллигент» означает человека, который является как раз чистым продуктом всемирной культуры.

    Конечно, такой вывод будет неверен, так как, например, из такой философии полностью выпала святоотеческая литература, как и классическая античная. Ведь тот, кто внимательно читал Платона, его «Государство», например, мог бы, вооруженный знаниями христианского вероучения, увидеть реальное воплощение идей большевизма. А в других работах того же замечательного Платона увидел бы все родовые пятна современной демократии с ее принципиальным аморализмом и всеми фашизмами впридачу. Более того, узрел бы полное отсутствие какого-либо принципиального различия во всех этих учениях. Недаром же Платон в СССР до 1961 г. был запрещен. Даже самое поверхностное знакомство с Вольтером и Руссо оказало бы ему неоценимую услугу: он увидел бы, что и на тысячу километров нельзя приближаться России к теоретикам церковного погрома и абсолютистского деспотического государства. Из чтения Огюста Конта могли бы сделать вывод, что в случае крушения Самодержавия к власти придут не просто представители безбожного чиновничества, но представители самой мрачной жреческой деспотии, в которой все, вплоть до личной жизни и личного письма, будет просматриваться и контролироваться, где будут единый политдень, партийные проработки и «ценные указания» на каждый день по всем направлениям человеческой деятельности.

    Если бы взяли на вооружение незыблемость тех истин, которые произносятся священником с церковного амвона каждый день, то и знание философии принесло бы неоценимую пользу. Точно бы усвоили, что любое учение, провозгласившее вражду к Церкви, не может быть полезным для народа, что убийства душепагубны, и что заповеди блаженства полезней всех учений о светлом будущем. А философские знания помогали бы доказать это себе и другим, пользуясь разработанным философией языком, как это делали и первые отцы церкви. Обладая хорошим вкусом к русскому языку, никто никогда не стал бы читать корявые книжонки по марксизму с их жаргонным слогом и неудобопроизносимыми понятиями.

    И литература заняла бы нужное и весьма скромное место в общей системе образования и всей культуры. Все это, на наш взгляд, важно понять сегодня, потому что сказанное относится не к прошлому, а к настоящему, и имеет самое что ни на есть практическое применение. И это применение совершенно не зависит ни от какой политической партии и политической конъюнктуры. Оно зависит от решения каждого человека.

    В древнецерковной антропологии отцы церкви отличали ум духовный, непосредственно прозревающий истины, и рассудок душевный, рассуждающий и доказывающий. И если рассудок дискурсивный, рассуждающий не опирается на ум, то его поражает та самая произвольность, бесцельность, необязательность, которая и была характерна для наших университетских философов предреволюционной поры, как, впрочем, и для теперешних публицистов и философов. Не увидев Бога, увидели силу коллектива и все сплошь записались в социалисты. Отсюда и склонность к миру уж совершенно уголовному, ко всем этим эсерам и эсдекам. Гордость от знакомства с каким-нибудь очередным Нечаевым, вроде террориста Савинкова, что слишком хорошо известно. Конечно, нас сегодня героикой бандитизма в книгах и кино не удивишь. Мы все так или иначе, как накануне катастрофы 1917-го, обандитились и обворовались. С тем далеким временем нас таким образом объединяет одна культура, одна философия и одно, увы, достаточно грязное дело.

    Культура распада и тления. На этой культуре нации не возрождаются, даже если вспоминать Кутузова и Суворова и читать долго и внимательно Чехова и Бердяева. У воров при таких воспоминаниях и при таком чтении не пропадает желания воровать, а у бандитов — убивать. История знает много очень образованных воров и бандитов, начиная с тех же Ленина и Троцкого, Савинкова и Гоца с Гершуни впридачу, не считая Дейча, Свердлова и Чернова. Про образованных руководителей ГПУ и НКВД не говорю. Если бы они не уважали Толстого и Достоевского, Чайковского и Куприна и других столпов русской культуры, то мы бы их, этих столпов культуры, век не увидели. Факт сколь ни печальный по своим выводам, но по исторической реальности с ним решительно не поспоришь. Печально, но факт. Общее дело. О нем так мечтал Н.Ф.Федоров, и оно пришло. Но только не в виде всеобщего воскрешения, а прямо обратного процесса — усыпления, но тоже дела почти всеобщего.

    XI

    Внушаемость людей сегодняшнего дня, воспитанников всеобщей культуры и исповедников «религии всечеловечества», поистине тотальна и ужасающа. Как и расколотость нации. Весь народ обинтеллигентился и обфилософствовался и стал доверчив как младенец и аморален, как Милюков. Он искренне, например, верит в то, что в политике есть действительно борьба групп и идей, и не понимает того, что в современной политике есть только спектакли по заранее написанным сценариям. И что все политические так называемые партии пекутся на одной кухне и их деятельность направляется из одного центра. И что в одном же центре пекут и «демократию», и «патриотизм». Потому что только у одного власть имущего сословия имеется реальная власть и деньги, а все остальное — дело реализации, дело подставных лиц, марионеточных издательств и назначенных лидеров, очень часто чинов спецслужбы.

    И эти беганья с кумирами национальной кухни, где готовятся пироги для всеядной культуры, и эти заглядывания в глаза мирового интеллигента — признает или нет он того или иного кумира нашего, — все это есть следствие глубокой болезни национального духа, потерявшего себя в дебрях космополитических абстракций и пошлого атеизма. Недостаточно ведь провозглашать «историко-культурную ценность православия» и бегать кланяться кумирам языческого капища всемирной культуры. Смею думать, что нельзя безнаказанно исповедовать две религии. На этом пути погибло много людей, и даже очень и очень талантливых, и даже гениальных, как и народов, которые всегда при демократиях готовы брести за всякими проходимцами в тайной надежде получить от них хотя бы рубль за свою преданность ворам, всякого рода шишам и шпыням, рыцарям перманентной перестройки.

    Подлинный национализм не нуждается ни в каких лозунгах и идолах. Он нуждается в здоровых принципах. Он не может быть и самодостаточным. Это очевидно из исторических примеров. Нельзя заставить человека быть честным только потому, что ты русский или немец, китаец или малаец. А ведь от личного исповедания того или иного образа жизни и поведения зависит и весь облик и судьба нации. Лозунг национализма вытекает — в категориях сегодняшнего языка политиков — из истоков достаточно провокационных и, по крайней мере, бесплодных. В реальном повседневном противостоянии началам вредным и порочным лозунг национализма остается лозунгом, никак не претворяясь в жизнь. На моих глазах в последнее время люди, активно и самозабвенно ругавшие еще вчера сионизм, оравшие о жидомасонах и вредоносных демократах, сегодня служат им столь же самозабвенно и преданно.

    Этот феномен должен был бы обратить на себя внимание серьезных людей и помочь сделать для себя выводы относительно ценности многих провозглашаемых идей и целых сюжетов, в том числе и в среде патриотически окрашенной. Всегда интересно, кто красит в эти тона и кто дает идеи «во имя защиты русского племени» и его «исторических заветов».

    Например, многие помнят, какой скандал не так давно был по поводу газеты «Воскресенье» А.Батогова. Дело дошло до суда и обвинения редактора в антисемитизме по известной 74-й статье. В газете печатались карикатуры «на жидов» и всевозможные ругательства в прозе и стихах. В общем, самый что ни на есть черный листок против «них». Трезвые и здоровые люди всегда, правда, относились к этим антижидовским, не говорю еврейским, пассажам настороженно.

    И что же сегодня мы видим? А. Батогов возглавляет или почти возглавляет пресс-службу Жириновского… Здесь же и генерал от военной истории В. Филатов. В той конторе, где, как думается, нет никого, кроме представителей «избранного народа» и агентов спецслужб, создавших эту «патриотическую» партию с бердичевским лоском. «Партии», созданной исключительно для поддержки Временного правительства.

    При всех разговорах о ценности «православия», об «отеческих корнях» и величии Кутузова и Суворова, никто почти, разве какие-нибудь забитые маленькие издательства, если они вообще есть, не исповедуют ничего, кроме идей той же всемирной культуры и того же социализма, опутанного, как обычно, нелепой конъюнктурных терминов и фраз. Издательства и авторов подбирают и деньги платят в соответствии с выполнением тематического плана по распространению тех же культурологических идей всемирной цивилизации, но, конечно, беспременно, в национальном наряде.

    Этот наряд очень важен, ибо только в нем могут быть усвоены идеи антинациональные, то есть вовсе чуждые русскому психологическому складу мышления. Русскому человеку, не воспитанному в своей национальной культуре, в своих обычаях и в церковном приходе, за полным отсутствием всех этих теперь уже исторических данностей, очень трудно отличить, например, какая литература русская, а какая создана для русских. И при этом при всем возникают какие-то русские телевизионные программы — вещь совсем труднообъяснимая, и русские националистические группки, о которых узнают только по телевизионным же сообщениям. Есть и какие-то монархические группы, и группы последователей Врангеля и Белой идеи. И еще всякая тьма всевозможных камерных групп и группок, и даже каких- то бутафорских движений без всякого членства и всякой видимой организации во главе с генералами КГБ в штатском. При взгляде на некоторые такие загадочные организации невольно задаешься целым рядом вопросов с ответами предположительными. Потому что ничего точно сказать невозможно, ибо все они, или почти все, имеют какой-то странный конспиративный характер, почти заговорщический. Но па заговорщиков лидеры этих групп и движений совершенно не похожи. «Заговорщики» заседают зачастую в хороших офисах, и па протяжении многих лет, вращаясь в высших сферах, решительно ничего не делают, кроме организации каких-нибудь митингов или конференций, иногда издают какую-нибудь газету с умышленно ограниченным микроскопическим тиражом. Как, например, «Русский Вестник». Во всех этих эфемерных газетах и организациях настораживает именно это желание умышленно не расширять членства, не тиражировать своих идей, не идти в народ, а пребывать лишь для того, чтобы отвлекать какую-то часть русских людей на себя этими митингами, конференциями и заявлениями для прессы. На самом деле, никакой русской партии, русского движения, русской организации массового характера сейчас нет. Как нет и подлинного общенародного русского органа периодической печати. Конечно, всегда может возникнуть сакраментальная фраза, что нет денег. Эту фразу сегодня не повторяют разве что воробьи и вороны на деревьях. Даже и не очень диалектическому уму ясно, что, с одной стороны — денег никогда не бывает, ни у кого, никогда и нигде. Я уверен, если спросить денег у Рокфеллера на что угодно, он скажет то же самое — денег нет. Но в то же время… деньги всегда есть. Одна и та же картина, труднообъяснимая и в то же время типичная для наших дней. В издательствах, самых что ни на есть «хороших» и целиком «наших», где разговоры об отсутствии денег также звучат привычно, как шум работающего вентилятора, периодически закатывают шикарные презентации и очень, ну очень, дорогие банкеты, с миллионными затратами. Презентации и банкеты вообще стали чем-то привычным даже там, где зарплаты не платят рядовым сотрудникам месяцами.

    Начальство патриотических «движений» и «партий» по виду ничем не отличается от работников вчерашних обкомов и цека. Те же холеные физиономии, колючий недоверчивый взгляд и презрительное выражение лица.

    Все мы знаем, что в иерархически организованных странах представителями народа, культуры, профессиональных групп являются специально назначенные для того люди. Созовите десять учителей, и даже просто Своих людей, повесьте табличку — Профсоюз учителей, и вот вы можете повсюду выдавать их за выразителей интересов всех учителей страны. По этому принципу, как известно, у нас и существует до сего дня так называемый профсоюз. Ни один человек с улицы не скажет вам, что это такое и чем этот профсоюз занимается.

    Союз писателей — здесь, конечно, пришлось весь процесс писательства с первых дней эсесесерии вводить в организованное русло и полностью перекрыть все возможности импровизации. Какая-нибудь пара десятков сексотов от журналистики, которых было создано в недавнее времена тысячи тысяч, сегодня может представлять кого угодно — патриотов, националистов, фашистов, легко становящихся демократами. Таким образом, надежно блокируются каналы реализации действительно национальных чувств и возможности создания действительно национальных объединений. Вряд ли сегодня кто-нибудь сомневается в возможности создания подобного рода организаций.

    Заметим, русские — единственная нация из всех пародов бывшего Союза, которая не создала столь модного в недавнее время Народного Фронта. Вряд ли кому-нибудь надо доказывать сейчас очевидную истину, что все народные фронты в разваливающемся СССР были созданы спецотделами КГБ. Иначе и быть и могло. Кто хоть немного представляет реальности жизни в СССР, как и в теперешней России, тот поймет, что спорить тут не о чем. Даже незачем ссылаться на личные встречи и впечатления. Таким же общеизвестным фактом является и то, что все студенты Института международных отношений в СССР включались КГБ в свои ряды, как и все студенты факультета международной журналистики. Все, кто так или иначе должен был работать с иностранцами. Можно и дальше перечислять громадные группы и отдельно тех, кто становился сексотом. Вся эта система и обеспечивает сегодняшний режим столь же успешно, как и предыдущий. Хотя бы потому, что правящий слой все тот же: правящая партия ушла, распустив свои ряды, от ответственности, но не ушла от власти. Это очевидно. Исходя из сказанного, приходится делать вывод и о состоянии дел в патриотическом лагере, в том числе на идеологическом фронте; хотя и неутешительные для романтиков-русаков, по и не такие уж и трагические.

    XII

    По моим наблюдениям, больше всего в газетах и журналах, специализирующихся па патриотических темах, раздражение вызывает примерно такой ход мыслей. Все эти журналы — «Наш современник», «Москва» и газеты вроде «Литературной России», были созданы решением ЦК КПСС. Тогда же они приобрели известность как органы патриотически русские. Главные редакторы назначались специальным решением в ЦК. Почему же тот орган власти, который так успешно доканывал русский парод, разорял русскую деревню, поощрял и организовывал травлю всего русского и исторического, открыл органы русского патриотизма? Внимательно следя за всяким печатным словом, буквально словом, пропускал что-то одобрительное по русской истории, рассуждения о величии преподобного Сергия и жалостливые рассказы о погибающей русской деревне.

    Если попытаться хоть как-нибудь сносно ответить на такое странное противоречие, то неизбежно придешь, как кажется, к таким выводам. «Там», под вывеской ЦК, скрывалась другая, более высокая по своим историческим и политическим задачам организация, в которой сама КПСС рассматривалась как временная форма правления страной, на определенном этапе большой переделки русского парода.

    «Там» знали законы управления пародами и их национальным сознанием. Знали, какой численности та или иная национальная группа, которую надо ввести в свое русло, то есть в русло своих идей под видом национальных. Тот, кто возьмет эти журналы и газеты той поры, тот увидит там славословие и Ленину и Брежневу. И, конечно, всей КПСС. Увидит безбожие оголтелое и ложь самую безобразную и похабную.

    Можно, например, вспомнить роман в «Нашем современнике» о Преп. Сергие Радонежском известного писателя па темы из русской истории Д. Балашова, написанный в худших традициях губельмановской атеистической пропаганды. По уровню кощунства этот роман можно назвать «классикой атеизма». Цитировать его нет никакой возможности. Но именно такого рода «патриотическая» литература и составляла главное содержание этих «русских», вернее русско-интернациональных органов печати, созданных на Старой площади. Надо признать, что Татьяна Глушкова, при всей слабости изначальной концепции своих статей в «Молодой гвардии» (за 1994 г.), посвященных именно этому вопросу, достаточно точно определила и проблему номенклатуры в лагере так называемых патриотов от Старой площади.

    Для идей пантеизма и атеизма, идей, лежащих в основе интеллигентской доктрины всемирной культуры и «человеческой религии», где Мировой Дух выражает себя через всемирную секту «избранного народа», которой может быть и отдельная нация, как у Гегеля и по Талмуду, или слой просвещенных жрецов всех наций, как в масонстве, «патриотизм» и национальная оболочка, конечно, — сущая находка.

    Ведь для того, чтобы «всемирная идея гуманизма и всечеловечности, прогресса и демократии» нашла себе дорогу ко всем людям планеты, надо говорить с каждой группой населения в зависимости от ее наклонностей, национальности, языка и культуры и даже в зависимости от степени ее развитости и возраста. Учитывается все, коль скоро идея претендует на всемирность. Но уловить идею в оболочке художественного образа, в тексте романа или повести, музыке или драме достаточно сложно.

    Одно дело кричать, что Бога нет, другое дело изобразить симпатичного главного героя, которого выдает полиции дьякон. Одно дело говорить, что все священники были эксплуататорами, другое дело представить под именем исторически жившего русского святого какого-нибудь чувственного похотливца. А если при этом вы еще изобразите Куликову битву в патетических красках и скажете пару прочувствованных слов о Великой Руси и ее замечательном народе да еще и проведете удачно мысль о врожденной революционности русских и как бы намекнете, что Куликова битва есть только пролог к Октябрьской революции и освобождение от татар есть лишь прообраз освобождения от помещиков и царя, то вам цены нет! И читатель проглотит под фразами о величии русского народа и о князе Дмитрии все, что вам нужно. Примерно по этому рецепту зачастую и пекутся романы и повести патриотического содержания. Так они пеклись и «Нашим современником». Пекутся, надо полагать, и теперь в той или иной форме. Подозреваю, что даже и в форме разоблачения жидомасонов, и в форме борьбы с сионизмом. Это все темы проходные в смысле открытия канала доверия у читателя, через который легко вводятся в сознание или чаще подсознание глубинные идеи, формирующие саму матрицу сознания и тип мышления.

    Не могу обойти и другую важную тему в этом же русле. Что не нравится редакторам в этих журналах и газетах со Старой площади. И что нравится. Особый тип отношения к Православию и Церкви сам по себе весьма характерен. Вы должны писать о Церкви, Православии в стиле отстраненно холодном, по возможности «объективно». То есть вы должны подчеркнуть важность «историко-культурной» роли Церкви и воспитательное значение православного учения. То есть — Церковь есть сила культурная и историческая. С одной стороны, роль ее была важна па том этапе исторического развития. Учение ее было важно, в качестве воспитания народа как культурного и воспитанного. Важно подчеркнуть и патриотическую роль в освобождении от иноземного ига. То есть вы должны сообщить идею исключительно земного предназначения Церкви, как одного из общекультурных институтов в жизни наших предков. Силу, уже сыгравшую свою роль, за что ей и спасибо.

    Чего вы не должны? Не должны писать в категорическом тоне, что Церковь есть сила вечная и спасающая и единственно спасительная для любого человека, что она одна вмещает в себя всю полноту Слова Божьего и что ее истины обязательны для всего человечества и благодатны. Ясная категоричность в этом смысле, как бы осторожно и ненавязчиво она ни была изложена, тут же будет встречена в штыки. Говорю по опыту. Например, редактор «Нашего современника», улыбчивый Казинцев поведал мне на этот счет, что во-первых, их журнал вовсе не придерживается точки зрения, что Православие единственно верное учение. Что их журнал стоит на позициях более широких идей. Что идеи эти носят скорее теософский характер и определяются мыслью, что высшим выражением божественного является человеческая культура в виде литературных произведений и философских. По правде сказать, этот разговор имеет только ту ценность, что доказывает, — зря редактора толстых журналов хлеб не едят, и что люди они образованные в отличие от многих своих читателей простецов, за «битвой Куликовой» и «Суворовым» неспособных разглядеть что и для чего, и готовых глотать любой суррогат «патриотизма», когда важно увидеть то, что не соответствует учению Христовой Церкви.

    Примерно так, но еще более показательно повел себя редактор Ованесян из «Литературной России». Он долго не знал, что сказать по поводу маленькой статьи в пять страниц по масонской теме, где идеи ордена сопоставлялись с христианством в их отношении к гордыне и гуманизму. В конце концов его устроило бы, если бы я вставил где нужно слова «вероятно», «наверное» и тому подобные смягчающие тон слова. Интеллигентно и неуверенно… Так абсолютное становится относительным и малонужным. Это основной стиль этих толстых журналов в патриотическом департаменте идеологического органа власти. Результат — бесцельность знаний и вечный зуд, как в масонстве, получить наконец-то тайну главного в очередном номере — градусе посвящения. Но если в масонстве градус что-то дает, то здесь один зуд…

    Культура и национализм (патриотизм) столь тесно связаны, что их невозможно разделить. В современном виде оба представления порождены в среде интеллигенции западных стран, и, как полагается, пришли в Россию вслед за распространением идей деизма, пантеизма и в целом — материализма.

    Как только свет религии стал гаснуть, так из мрака религиозного неведения полезли всевозможные чудища и выступил на сцену суррогат религии в виде культуры и национализма. Даже классики марксизма-ленинизма, то есть сам Маркс и сам Ленин вдруг обнаружили, что нация появляется только с рассветом буржуазных отношений. Показательно. Пока была в силе религия, пока была самобытная национальная жизнь, «нации» почему-то не было. Хотя именно в это время господства попов, церкви и князей и было создано все, чем жила и живет любая нация в мире. Что отличает ее от других народов и дает ей право гордиться собой. В это время, действительно, не было нации, а была народность. Народность без Церкви и стала называться нацией. Видимо, именно это и имели в виду творцы этого термина, которые ввели его в оборот в век просвещения самым широким образом. Появились интересы национальные, никак не связанные с интересами религиозными. Появилась светская культура, и слова «народ» и «простонародье» приобрели какой-то уничижительный смысл.

    Видимо, под словом «национализм» можно иметь в виду совершенно различные вещи. Например, желание свободного развития своей культуры и своего традиционного быта на своей исторической территории; желание иметь свою администрацию, хотя бы и внутри другого государства. В этих притязаниях, если речь идет о небольших народах, нет ничего опасного и крамольного для «мирового порядка».

    Если же речь идет о таком народе как русский, то сразу же встает вопрос о чем-то более опасном и почти катастрофическом для всего «международного сообщества».

    Проблемы не будет, если русские благополучно вымрут в результате всех демократизаций и станут таким же малым народом, как чукчи. Тогда па их защиту встанет какой-нибудь комитет какого-нибудь Сороса и для резервации выделят пол-Рязанской губернии. Там, возможно, предоставят возможности для любого национализма.

    Кроме того, под национализмом имеется в виду доктрина «избранного народа», призванного управлять всеми другими народами в той или иной форме, политической или культурной. Вопрос заключается в том, по какой шкале определяется сорт нации, ее ранг и чин в ряду других.

    P.S. Слово ответное…

    Иной раз кажется, что все люди вокруг тебя только тем и занимаются, что что-то достают, что-то покупают и все их заботы находятся в пределах такого бытового жизнеобеспечения — в поисках хлеба насущного. Однако, это далеко не так. Письма читателей свидетельствуют недвусмысленно об обратном. Русского человека, где бы он ни жил, интересует все, что творится в России, и судьба всего нашего русского племени ему небезразлична. Пользуясь предоставленной мне редакцией «Слово» возможностью, охотно отвечаю на присланные мне письма.

    Уважаемая Ирина Викторовна Ефимова прислала письмо из далекого города Красноярска и делится своими мыслями по поводу последней публикации моего очерка в «Слове». Замечу сразу, — письмо трогательное и наполненное тревогой за наше будущее — русского народа и нашей пока еще обширной страны. Эта тревога переполняет сердца большинства из нас. Это несомненно. Также несомненным представляется и то, что наша страна, как и страны Запада, погружены в царство языческой религии, имя которой — «культура». Надо признать, что на эту тему писали многие (относительно, конечно, «многие») духовные писатели и наши русские публицисты еще прошлых времен. Я лишь укажу на первых, пришедших на память: Митрополит Московский Макарий (Невский), Н.М. Соколов, прот. Лебедев — ныне здравствующий, и другие. Не представляет секрета и то, что художественная литература, как определенный жанр, есть выражение человекобожеской религии и что она интересна тем, кто интересуется жизнью не духовной, но чувственной. Уважаемая Ирина Викторовна спрашивает: по что же делать и отчего так тесен путь в Царство Божие?

    Я думаю, что самое большее из того, что может сделать светский публицист, так это показать отчетливо пределы светской культуры, включая литературу, философию и науку. Он может подвести читателя к ясному осознанию того, что есть на самом деле вся эта культура со всеми ее высшими достижениями. Он может помочь осознать всю относительность «культурных ценностей» как таковых. Но это лишь первый шаг к внутреннему освобождению от плена языческих ценностей. Шаг немалый, но… первый. Не более.

    Теперь вопрос, что надо и можно сделать маленькому человеку, задавленному нуждой и бессильному что-либо поменять в кремлевской политике. Конечно, соблазны мира велики, а человек мал и слаб. Но на самом деле хоть он и слаб и мал, но может много. Изменяясь сам, человек неизбежно изменяет и судьбу своего отечества. Дерзну лишь, исходя из своего опыта разнообразного общения, посоветовать вступившим на путь церковный не пренебрегать, кроме прочего, и постижением основ христианского вероучения, в том числе и Догматическим богословием и нравственным. Это очень важно, чтобы воспитать в себе христианское мировосприятие. Чем больше оно проникает в человека, тем меньше в нем уныния. И последнее. Ирина Викторовна затрагивает важную тему: отчего это наши руководители так любят рисоваться рядом с нашими почтенными иерархами церковными. В этом вопросе много незнания, созданного в первую очередь телевидением. На самом деле эти наши руководители, рыцари «демократии», одинаково присутствуют и на открытиях синагог, и на съездах раввинов, и на торжественных богослужениях в мечетях. Но надо иметь в виду, что идея равенства религий означает лишь выражение той идеи, что все они есть частный случай другой религии, всеобщей и всемирной, исповедуемой масонством. И что еще известный розенкрейцер И. Л опухни, сподвижник Новикова, писал в своих масонских трудах, что масону полезно присутствовать на богослужениях во «внешней церкви», то есть православной. В магических целях.

    Широкое и показное использование далекими от Церкви людьми священных предметов в быту, о чем Вы, Ирина Викторовна, пишете, священных для православного, может также иметь целью как раз магические и оккультные интересы. Об этом писали и святые отцы Церкви. Это классический пример розенкрейцерства в наши дни — смешение священного с мирским. В данном случае, таким образом, дело идет о предметах достаточно серьезных. За краткостью, не имея возможности далее развивать тему, позволю себе поблагодарить Вас, уважаемая Ирина Викторовна, за Ваше замечательное письмо и за моральную поддержку.

    Из Рязани прислал обширное письмо-исследование Станислав Юрьевич Бахрушин. В письме затрагивается много серьезных тем, преимущественно по теме моего очерка в «Слове» — «Ересь Утопизма». Совершенно справедливо Станислав Юрьевич пишет о том, что идеи утопизма пришли в Россию не в XVIII веке, а значительно раньше. Он напоминает, что еще Т. Кампанелла писал русским царям о всяких своих проектах «улучшения человечества». Автор письма называет и ересь жидовствующих как звено в той же логической цепи будущих большевистских и демократических «реформ». Относительно Ленина Станислав Юрьевич пишет, что в его трудах, в частности, в статье «Что делать» имеются мысли и понятия, взятые из масонского лексикона. Позволю напомнить о своей статье в «Слове» (№ 1–2, 1995 г.), посвященной в том числе теме большевизма и масонства. Возможно, эта статья не попалась в руки уважаемого автора из Рязани. Станислав Юрьевич пишет также и о масонском окружении Петра I и идейных вдохновителях его реформ. Впрочем, и при дворе Царя Алексея Михайловича было много колдунов, алхимиков и каббалистов, объединенных в одном лице — придворного врача. И это замечание автора совершенно правильно. Уважаемый Станислав Юрьевич подчеркивает также, что, к примеру, разрушение нашей русской старины началось задолго до большевизма и относится, в сущности, к веку уже XVIII и XIX, когда под воздействием идей «просветительства» все, что было до Петра I и до Петербурга, относится к периоду варварскому, темному и уродливому и подлежит беспощадному уничтожению. Много погибло церквей и икон под влиянием этой просветительской идеологии. И действительно, большевизм, как писал кадетский публицист Изгоев в 1918 г., просто довел до логической завершенности все предыдущие идеи этого просветительства, со всеми его демократиями и презрением к подлинной народной стихии и к Церкви Христовой, к истории вообще и традициям народным и историческим в частности. Мысль автора из Рязани касается как раз вопроса о логической связанности политических понятий и политической практики, которые никогда не рождаются на голом месте. И если какие- то догматики решили создать на земле по меркам талмуда какое-то унифицированное царство полу- идиотов па всем Земном шаре, то их практика и теория хотя и будут выглядеть различно в разные века и на разных широтах земли, но всегда можно увидеть, что это действия и слова фанатиков именно этой секты вечных «преобразователей» и «реформаторов», этих Агасферов — неприкаянных Вечных Жидов.

    Позволю себе поблагодарить и Станислава Юрьевича за его внимательность и замечания по затронутым темам. Как и редакцию журнала «Слова», предоставившую мне эти страницы для ответа внимательным и благожелательным читателям, нашедшим время откликнуться.

    «Слово», № 10–12, 1997

    Самодержавие и народ


    Сегодня перед нами вновь стал вопрос о нашем государственном устройстве, как и устройстве всей нашей общественной и политической жизни. Встаёт вопрос о самом смысле власти, о её законности, о пределах и границах её беззакония. Что есть вообще такое — Верховная власть? В каком соотношении она должна находиться с представлением народа о справедливости, должна ли она опираться на исторические традиции или она может и должна строить здание в пустыне абстракций типа пресловутого «цивилизованного пути»? Какие исторические традиции и какого народа прежде всего надо взять с собой в дорогу? И если это дорога истории, то можно ли и нужно ли продолжить её после насильственного вторжения в жизнь России чужеродного «интернационально»-космополитического начала в 1917 году? По существу только сегодня мы впервые начали задумываться о коренных началах своего национального бытия.

    Но, обсуждая, тут же наталкиваемся на идейное большевистское наследство, гораздо более тяжёлое, чем, скажем, оставленные нам границы России, от которой её врагами отрезано все, что только можно было отрезать и вырезать. Трагизм сегодняшнего положения в том, что сформированное тотальной пропагандой миропонимание, данная нам этой пропагандой лексика не дают даже возможности поставить проблему. Наше мышление в плену субверсивной идеологии, примитивной, приспособленной лишь к заучиванию и бесконечному упрощению понимания как целей жизни, так и существа общественных явлений [См. В.М. Острецов, «Россия на перепутье». М, 1990: В.М. Острецов. «Ересь утопизма». «Слово», № 1-10/1992]. В пределах этого заданного материалистического мышления ни понять, что с нами происходит, ни сделать верные выводы, что нам следует делать, просто невозможно…

    Но первое, на наш взгляд, что можно и следует сегодня принять за точку опоры — это вывод о том, что вне истории нет традиций, а вне традиций нет культуры. По существу, нет даже семейного и частного быта. Мы просто плохо до сих пор сознаем, что все, что имеем в своём сознании, что удерживает пока общественные связи от окончательного разрыва и крушения — это все создано было именно при «царизме», при Самодержавии, в русской православной душе при свете лампад, пред ликами наших святых небесных заступников. Весь остальной период — это по сути своей период власти оккупантов, державших наш народ в плену, но не штыками — это было бы ещё полбеды. А в плену лжи. Народ, отдавший своих святых, свою Церковь, своих священников, своего Вождя на поругание, что может ждать такой народ, какова его судьба? Мы даже не замечаем, что и по сей день торжествует «наука» втаптывания в грязь самой души русского народа. Откройте любой учебник, любую монографию по истории России… и закройте побыстрее. Вся наша «историческая» наука создана мало сказать, что чувством сатанинской ненависти к русской истории, но чувством ненависти к Богу.

    Человек есть соединение мира материального и духовного и находится под влиянием этих двух сил. Но для мира духовного у нас нет ни слов, ни терминов, ни понятий. В мозг наш вошли сплошные абстракции, лишённые самомалейшей нравственной оценки. В этих схемах сталкиваются какие-то классы, какие-то народные массы, но нет места конкретному человеку. Там торжествует доктринёрская вера в прогрессизм и единый мировой путь для всех народов. Там нет места религиозно-нравственным понятиям и оценкам, там они исключены фатальностью марксистского «объективного хода истории».

    Наше мышление и строй жизни в основном сугубо языческие, — мы поклоняемся силам природы и политики, независимо от того, добрые они или злые. Мы всем им приносим жертвы, пытаясь откупиться от злых и задобрить их, уговаривая служить нам. Но много ли можно сделать хорошего, пребывая в кромешной тьме неразличения добра и зла и мысля в духе материалистов-язычников?

    Бесспорно, едва ли не коренной вопрос понимания своей истории — вопрос об исторической природе русского Самодержавного строя. Этот вопрос стоит достаточно ясно и остро. Данный нам, русским, промежуток времени в тысячу лет — есть образ осуществления своего национального облика в силу заложенных Творцом в нас душевных и духовных качеств. Перед нами — осуществлённая в истории нравственно-психологическая генетика. Путём длительного отбора нужного и отсеивания вредного и чужеродного русский народ столетиями шёл к той законченной в своём совершенстве форме жизни, которая получила ясное выражение в двух словах — Православие и Самодержавие. Этот религиозно-нравственный идеал стал основой государственного, политического строя России, это идеал совершенный, выше которого нет и быть не может.

    Теперь ответим на вопросы, которые встают перед сегодняшним русским человеком и на которые ему да сих пор монопольно отвечали академики и доктора школы того «научного социализма», который сам А.В. Луначарский назвал ничем иным, как выражением истинного духа практического иудаизма… (См. «Религия и социализм». Спб., 1908 г., т. 1).

    Вы спросите, но почему же тогда пала самодержавная власть? Да потому, что наша нация оказалась в то время ниже нравственно-религиозного идеала, который создал Самодержавие… Она, особенно в последние годы перед революцией, разлагалась, атомизировалась, теряла нравственные ориентиры, погружалась в хаос абсолютной безнравственности, распадалась на глазах. Интеллигенция «серебряного века» не имела чёткого идеала, была безрелигиозна, нигилистична, а её блестящее образование служило искусственным развлечениям ума праздного и заимствованного. Авторитета такая интеллигенция не имела и иметь не могла среди большинства народа. Ей просто нечего было ему предложить. Тем более, что её роль изначально, в силу характера её либерального образования а учебных заведениях, сводилась именно к отрицанию религиозно-нравственного идеала и исторических заветов русского народа. В условиях нарастающего распада общества взоры людей все чаще обращались в сторону единственной организованной силы, способной удержать жизнь хотя бы в рамках внешнего порядка, защитить от хаоса и разрухи. Именно как следствие разложения и распада и явилась власть большевиков со всеми признаками власти уголовной, но возведённой в ранг юридической законности. Большевики стали символом болезни и её выражением. Культ распада и разложения в большевизме обрёл своё естественное выражение.

    Нравственному идеалу Самодержавия соответствовала, как вообще нравственному началу, свобода подчинения человека этому началу. Отступление от него вызвало в обществе необходимость создания механизма защиты от полного самоуничтожения — механический же принцип сцепления частей. Но в реальной жизни механический, насильственный принцип власти не может удержать общество от распада, что и показала в конечном итоге история СССР.

    Новая власть приступила к формированию единства взглядов общества на основные вопросы частного, общественного и политического бытия. Но поскольку новый идеал изначально имел порочную основу — отрицание религиозно-нравственного начала и культурной традиции, то и внедрение «единства» нуждалось в постоянном всестороннем контроле и насилии.

    В сущности говоря, и нынешний идеал «власти народа», так называемый демократический, говорит о глубоком падении главных принципов человеческой жизни. Властвовать должно не мнение большинства, не народ, а идеал правды и истины в народе. Народ может спиться, разложиться, являть ужасную картину гниения. Опираться на мнение большинства в таком народе — это верный путь к гибели. Если бы, например, в науке следовали бы принципу большинства, то наука бы просто не существовала. Следовать надо принципу правды, истины, а не большинству. «Народ отверг Самодержавие». Отверг, верно, и что с ним стало?..

    Вся сила Самодержавия покоилась на доверии народа к своим религиозным идеалам. Это доверие и создало высшее достижимое на земле, в падшем мире, выражение власти справедливости — Самодержавие. В этом факте и объяснение, почему эта власть не создала механизмов тотального насилия над личностью и даже просто сильного механизма внутренней государственной защиты. Она была выражением единства нации в понимании своих идеалов, держалась доверием народа к своим идеалам религиозным и нравственным, а при отсутствии такого доверия лишалась своего смысла. В этом факте и объяснение поведения Царя в последние годы перед переворотом. Он просто не мог пойти по пути тирании, деспотии. Чека! Ему нужно было только одно — либо уверенность в доверии народа к Его власти, либо отречение от власти…

    Государь ясно видел будущие пожары и гибель России, ясно понимал, что ждёт русский народ, отрёкшийся от своего Вождя и исторических заветов. Что может быть более трагично? И может ли не быть трагичной судьба народа, терпящего глумливые поношения своего Государя? Народ поверил, что всевозможные Ленины и Троцкие озабочены судьбой русского крестьянина и русского рабочего больше, чем его прирождённые, от Бога поставленные священники, его дворяне, его Государи… Троцкий (Бронштейн) — друг, а Николай II — враг. Ну можно ли было пасть так низко? Так отупеть и озлобиться… Как гласит 105-й псалом, «И разгневася яростию Господь на люди Своя, и омерзи достояние Своё, и предаде я в руки врагов, и обладаша ими ненавидящие их…»

    Разговоры о слабости Царя и о том, что Самодержавие прогнило, говорят лишь о глубоком непонимании природы Самодержавия. Если, к примеру, человек отказался жить по правде и стал лгуном и аферистом, то значит ли это, что правда прогнила? Не вернее ли будет сказать, что этот человек прогнил. Если миллионы людей отказываются от высоких идеалов, то значит ли это, что эти идеалы прогнили? Любовь к правде и исповедывание всем народом высоких заветов, открытых Богом в святых догматах Церкви, вызвала к жизни и соответствующую форму власти. Отказ от жизни по правде, от горних идеалов неизбежно, само по себе, лишает эту форму Верховной власти её смысла. Самодержавие, крепкое любовью народа, как и любовь не терпит насилия. Ведь оно было призвано осуществлять три завета: во-первых, хранить народную жизнь неповреждённой в её православном исповедании, охраняя силой государственной власти от воров и прочих преступников, еретиков и соблазнителей: во-вторых, охранять Церковь и, в-третьих, выражать интересы государственности русского народа.

    Но вот наступает постепенно власть нового идеала, лишённого всякого идеального содержания, власть абстрактного «большинства». Теперь-то каждому должно быть понятно, что в реальности править будет не большинство, а меньшинство от имени большинства. Но, в сущности, это ничего не меняет, так как господствует идеал, согласно которому большинство имеет власть над меньшинством, и при том власть должна определяться не нравственно-религиозным началом, а голой силой большинства. «Народ правит!» Эта форма власти силы, воспеваемая открыто, более. чем что-либо другое, говорит о глубокой степени деградации общества. Править должна не сила, а правда.

    Власть Царя, ещё раз повторю, была сильна доверием народа и им же и была создана. Политический охранительный аппарат до самого семнадцатого года был до смешного мал, а политический сыск архаичен. Достаточно сказать, что весь штат знаменитого III отделения в середине XIX века был представлен 40 штатными чиновниками и несколькими нештатными сотрудниками, а весь корпус жандармов от генералов до рядовых на всю Империю составлял менее пяти тысяч (?) человек. Перед семнадцатым годом число агентов охранного отделения в Москве, долженствующих следить за социал-демократами, составляло восемнадцать человек! И это в разгар массовых выступлений рабочих, развращённых гнусной пропагандой врагов России! Полиция и в роковой час семнадцатого была вооружена немногим лучше, чем во времена Московской Руси: револьвер и шашка. Перед революцией, с 1912 по 1914 год, была вообще ликвидирована политическая агентура в Армии, Флоте и в учебных заведениях, так как сочли, что иметь её в этой среде просто аморально. Государя Императора чаще всего считали человеком слабым, поскольку он не вешал своих противников, не расстреливал их массами за их зверские преступления, позволял своим политическим противникам спокойно жить в своё удовольствие и даже выступать с обвинительными речами в Государственной Думе, речами явно клеветнического характера.

    После кровавого бунта и погрома 1905–1907 гг., когда банды революционных уголовников по всей стране, пользуясь поддержкой либеральных чиновников правительственных сфер, подняли обманом, подкупом и насилием массы народа на пожары и грабежи, нанёсшие ущерб в три миллиарда рублей народной казне (весь годовой бюджет России составлял в это время 2,3 млрд. рублей), судили не революционеров по преимуществу, а тех, кто усмирял бандитов. На скамью подсудимых попали русские люди, защищавшие престол, Родину и церковный алтарь. По-разному можно оценить эти факты, и надо признать, что не многие смогли и тогда понять, почему Государь не прибегает к массовому террору. Ведь, например, во Франции при подавлении восстания парижских коммунаров (1871 г.) не задумываясь, без суда и следствия было расстреляно тридцать тысяч человек и одним махом правительство отбило охоту у коммунистов брать в руки оружие против власти. В Соединённых Штатах Америки в это время в упор расстреливали не только бастовавших рабочих, но и их семьи, включая детей. И ничего особенного, никакого крика и шума о деспотии, тирании и произволе властей. Оскорбление, например, национального флага в Америке могло легко кончиться смертью виновников, а в самодержавной России такое стало ещё перед революцией 1905 года обыденностью. В той же Америке красный флаг вообще был запрещён и никому в голову не приходило протестовать. Почему? А потому, что протестующему делали соответствующую запись в его рабочий аттестат, после чего никто его на работу не брал. Помирай с голоду. И ничего… Никаких криков о деспотизме. А уж о том, чтобы ездить по миру, как наши кадеты и прочие революционеры, и собирать деньги на революцию у «спонсоров» в Америке… как впрочем и во Франции и Англии… такое и в голову не могло прийти тамошним господам революционерам, привыкшим кричать громко о невыносимом гнёте Самодержавия в России.

    И, кстати, ещё одна цифра, достаточно ярко свидетельствующая о сущности власти Царя, Его Самодержавном правлении и степени доверия между народом и Верховной Властью. В печати было много разговоров о засилии бюрократии в России, о гнёте чиновничества. Но, оказалось, что в республиканской Франции в начале нынешнего века на 40 миллионов жителей был один миллион чиновников, а в России в это время на 150 миллионов — четыреста тысяч! Любопытно, что один из известных наших публицистов — Сергей Фёдорович Шарапов-тоже полагал, что хуже, чем а России, никому не живётся под чиновничьим гнетом. За одной бумагой весь день находишься по канцеляриям. Но вот, пишет он, я попал во Францию по делам, и мне нужно было сделать одно маленькое дело… Я проклял тот день, когда я приехал в эту страну, пишет он. За этой бумагой его гоняли неделями, а про взятки и говорить нечего. В Россию Шарапов вернулся другим человеком. Он не стал восторженным поклонником русских чиновников, далеко не идеальных, но он понял и лицемерие господ из лагеря кадетов и эс-деков, которые так громко обличали Самодержавие и навязывали доверчивой публике своё восхищение французскими порядками.

    Вопросы морали, чести, достоинства обсуждались не только в гимназиях, но и в Департаменте полиции! Никто не считал, что нравственные принципы в этом ведомстве отменяются. Конечно, люди есть люди. Но уже сам факт, что тот или иной чин политического сыска в официальном донесении начальству мог сослаться на эти принципы и выразить мнение, что то или иное дело не соответствует правилам морали, само по себе показательно. Стоит только на секунду перенестись даже не в наши дни, — чего уж там, какие принципы — а в первые годы после октябрьского переворота, время, так близко стоящее от Самодержавной России, чтобы понять, что все это значило… С офицерской честью, видите ли, несовместимо наличие в армии секретных агентов. Товарищ министра внутренних дел Джунковский так поставил вопрос перед Царём, и Николай II согласился — несовместимо. Конечно, Джунковский был масоном и действовал сознательно, расчищая дорогу революции, как и многие другие в окружении Государя. Но для нас важен сам факт — обращение к совести, чести, моральным принципам, как основе Государственного Самодержавного строя. И именно на основе их Государь принимает решение чрезвычайной важности. Ведь требования нравственные обязательны для всех и во все времена, ибо они вложены в душу человека от сотворения его. Не может быть, сколько в этом ни убеждай, мерок революционных и мерок специально «реакционных». Нет экспроприации, а есть грабёж, нет эмансипации плоти, а есть разврат, блуд, нет «ликвидации» по терминологии большевиков, а есть убийство.

    Или вот ещё одна проблема того времени — можно ли в среде террористов и революционеров иметь агентов полиции? Каков вопрос, если перенести его на более поздние времена? И вопрос, заметим, обсуждался на страницах тогдашних газет, в Государственной Думе — как это так, а как же закон, а как же быть с честью и совестью? Действительно, как быть? Особенно если обратить внимание на то, что вопрос с возмущением задавали люди, которые бестрепетно брали деньги от западных и восточных масонов и банкиров на разрушение России и превращение её в колонию Запада… А премьер-министр Столыпин, он же и министр внутренних дел, должен был оправдываться перед этими господами в Думе и в печати.

    Когда появилось на слуху имя провокатора Азефа, служившего и революционерам, и полиции, то возмущению изменников и предателей России («революционеров» на их жаргоне) не было предела. А через несколько лет, после октябрьского переворота и до наших дней, этих азефов стали изготовлять фабрично-поточным способом. Они получили название сексотов, стукачей… А до революции сами власти ставили вопрос о недопустимости нарушения нравственных требований даже в таком деле, как борьба за сохранение страны. Их политические противники знали лишь одно правило: в борьбе все средства хороши. Но этого правила не могла принять совесть Самодержавия, не изменяя своей природе…

    Отсюда и отношение к миру Русского Самодержавного государства у «советских», а затем «демократических» историков напоминает скорее проделки шулеров, которые всякого честного человека считают за дурака, причём не прочь и покуражиться: «Знаем мы вас, тоже, знаете ли, и вы не без греха! Вон, копеечку для старушки пожалели. Не видели её? Ну врите, врите, знаем мы вас!» И при этом шуршат в кармане миллионами награбленных у старушек рублей. Может быть, сравнение грубовато, но мне лично именно такая картина приходит в голову, когда читаешь бесконечный подсчёт грехов «царизма» историками-идеологами и журналистами-публицистами, из которых большая часть знает лучше, чем кто-либо другой, об уничтожении совдепией русских деревень, о сожжении тысяч томов «реакционных» книг, о засекреченных архивах, о продажности… своей собственной и своих номенклатурных начальников.

    На смену обществу, построенному на принципиально нравственных основах, пришло общество, построенное на принципиально безнравственных основах. Я говорю — принципиально, потому что быть ли человеком нравственным или безнравственным каждый выбирает сам. Но вероучительные, идейные основы общества имеют принципиальный характер. Так вот, общество, созданное в октябре семнадцатого, изначально исключало из главных своих требований религиозно-нравственные основы, а Самодержавие было именно на них и основано. Само слово «материализм» уже определяет безнравственную основу своего учения. А. Луначарский в уже цитировавшейся мною работе ещё в 1908 году писал, что при социализме «социальное чувство» заменит такой пережиток, как мораль…

    Сегодня только и слышишь — Самодержавие прогнило. Церковь оказалась не на высоте, священники тоже виноваты, а народ взял да и пошёл за революционерами. В объяснение приводят и гнёт эксплуатации, и, конечно, все тот же «деспотизм». Весь этот до предела примитивный пропагандистский набор большевизма, созданный с целью оправдать свои преступления и придать вид законности своей незаконной власти, прочно засел в головах…

    Относительно голода, якобы вызвавшего революцию… Во-первых, надо помнить, что в 1917-м страна уже третий год вела суровую войну с тем же врагом, что и в 1941–1945 годах. Когда же наконец этот факт войдёт в сознание, вместе с воспоминаниями, тех, кто помнит последнюю войну с Германией и то, как было у нас тогда с продуктами. Теперь представим себе, что народ в феврале семнадцатого был возмущён ничем более, как… очередями. На третий год войны вдруг появились очереди! Возмутительно! Некоторые жители столицы, как свидетельствуют воспоминания тех лет, узнали о беспорядках на улице в феврале 1917 года только по тому факту, что молочница впервые не принесла молока на квартиру. Возмутительно! Хотя доходы рабочих возросли до размеров, которые нам сегодня и не снились, а ассортимент в магазинах товаров… Думаю, что если у нас когда-нибудь будет такой снова, то мы воспримем это чуть ли не как явление небесного рая на земле.

    А недовольство? Да, было. Но если бы недовольство было так же непосредственно всегда обуславливаемо материальным положением, то революции следовали бы сегодня в нашей стране каждые две недели… Знание самое поверхностное истории показывает, что революцией, организацией её финансирования, технической и идеологической подготовкой в нашей стране занимались почему-то не бедняки, а богачи. Начиная от первых аристократических критиков Самодержавия — братьев-масонов ещё времён Екатерины II и так называемых декабристов — тоже отнюдь не бедняков. В начале XX века — банкиров типа Парвуса (Гельфанда), денежных тузов типа Саввы Морозова, далеко не бедных либеральных профессоров, чьи оклады в теперешнем исчислении превышали миллион в месяц, и так далее. Если в обществе путём образования и пропаганды начинают царствовать другие идеалы, то никакие размеры зарплаты не помогут удержаться данному строю государства. И если при этом есть организация, которая уже сумела захватить властные органы управления, то вопрос о революции — дело времени. Конкретизируя, скажу, что, например, самая низкая зарплата самого неквалифицированного рабочего в 1913–1914 гг. была около 1,5–2 рублей в день, а килограмм осетрины стоил 70 копеек, пара туфель — три-пять рублей. Утка — 70–90 копеек. А типографские рабочие и вообще более или менее квалифицированные рабочие получали и тогда до 450 рублей в месяц. А в годы войны заработки у рабочих выросли в три-пять и более раз. Ведь даже самая бедная семья могла прокормить 5–6 детей, а то и 10–12. Уже перед войной на многих предприятиях платили по пять рублей в день за неквалифицированный труд чернорабочего. Если переводить в цены сегодняшнего дня, то выйдет цифра просто астрономическая (по ценам 1985 г. — двести рублей в день!). Почему же сегодня что-то не слышно о революции? Как не слышно было, скажем, и в 1931–1933 гг., когда большевики умышленно довели налогами страну до полного краха и людоедства — буквально, а не в переносном смысле.

    Нужно быть уж очень доверчивым и догматизированным, чтобы всерьёз принимать формулу — «народ делает революцию». Народ, точнее «народные массы», в случае голода или уличных провокаций специалистов по устройству таковых всегда и во все времена использовался исключительно в качестве пушечного мяса. Что в «кровавое воскресенье» 1905-го, что в Тбилиси весной 1989-го. Схема всех переворотов (фр. «революцьон») всегда, везде и во все времена была одинакова. В течение десятков лет определённая организация людей, имеющая доступ к власти, имеющая деньги, открывает свои издательства, приступая к выпуску газет и журналов для инфильтрации своими идеями общества. Постепенно формируется новый тип мышления с новыми представлениями о ценностях жизни и морали, который входит в противоречие с имеющимся комплексом идей, лежащих в основе государственного устройства. Всегда — и во Франции в XVIII веке, и Англии в ХVII-м, и в Португалии в 1908 году (революция), и в Турции в эти же годы (младотурецкая революция) — действовала организация, которая создавала уже при старой власти новое правительство, а далее дело самого переворота становилось вопросом техники. Эта организация целеустремлённо готовила новые кадры интеллигенции, новое, языческое и материалистическое, то есть абсолютно безнравственное миропонимание. Все это, понятно, прикрывалось романтическим плащом, этим демоническим заменителем духовных ценностей в новое время. Голодный народ может устроить мордобитие, но для революции всегда нужны три вещи: деньги, организация, цинизм. Потому что революции в конечном счёте делают: обман, жестокость и уголовщина.

    Далее. Что вообще означает — «революционные идеи овладели массами»? Здесь, в этом вопросе, и пришедший в головы русских людей атеизм, и отношение к семье, браку, уважение к достоинству другого человека, к патриотизму… Посмотрим на конкретном примере. В чем выражалось это «овладение»? Как известно, первые масонские предприятия в России — чисто просветительские: их задачей было издание книг и создание с их помощью своего круга читателей. Принципиальное значение придавалось воспитанию юношества. Главной мастерской по изготовлению интеллигенции, равно и чиновников, в России был Московский университет. Его и взяли себе масоны — розенкрейцеры в качестве своей главной операционной базы. Каковы же были плоды этой педагогики? Об этом достаточно ярко говорят нам воспоминания самих воспитанников высших учебных заведений России. Результаты образования в университетах известны: уже с тридцатых-сороковых годов учащаяся молодёжь становится в ряды первых волонтёров революции. Она решительна в своём отрицании всего и вся. Более чем показательно, что первые студенческие проявления «революционности» выражались, увы, в скандалах, устраиваемых ими в… публичных домах. Об одном из таких «революционных» выступлений рассказывает Н.П. Гиляров-Платонов. Он замечает по поводу этого скандала: «Меня удивляло и досадовало, что общество оскорбилось нагайками, погулявшими по студенческим спинам, а не огорчилось буянством студентов и не устыдилось за них, что ареною героизма своего они выбрали публичный дом». Моральное разложение опережало рост «сознательности» у «передовой» учащейся молодёжи. Один из видных народовольцев вспоминал о впечатлении, произведённом на него судебным процессом нечаевцев в 1871 году, когда сам он (речь идёт о В.К. Дебогории-Моркиевиче) был студентом Киевского университета: «А показания обвиняемого Успенского, оправдывавшего своё участив в убийстве студента Иванова тем соображением, что для спасения жизни двадцати человек всегда дозволительно убить одного, казались нам чрезвычайно логичными и доказательными. Рассуждая на эту тему, мы додумались до признания принципа „цель оправдывает средства“. Так мало-помалу, мы приблизились к революционному мировоззрению…» Так «приблизились» к этому преступному по самому своему существу мировоззрению целые поколения русской молодёжи, «купленной» на дешёвку, по выражению Достоевского. В страстной жажде общественной справедливости она оставалась духовно не окормленной. Церковь, оттёртая на обочину общественной жизни, воспринималась бюрократией как сила реакционная, а сила революционная — как провозвестник будущей религии всеобщего счастья и прогресса. Само слово «русский» сливалось с понятием о «реакционности» и «отсталости», а «самодержавие» воспринималось как реакционность в квадрате. Измена же Родине составляла необходимый атрибут «передовых» взглядов. Вспомним, Герцен именно в университете приобрёл отвращение уже не только к религии, но и к России. «Мы радовались, — вспоминал он с гордостью, — каждому поражению Дибича (командовавшего русскими войсками во время восстания польской шляхты — В. О.), не верили неуспехам поляков…»

    Предательство вообще стало главной чертой интеллигента. В 1904–1905 гг. российские студенты посылали телеграммы японскому императору: то есть во время войны русских с японцами выражали пожелания успехов и поздравляли с победами врагов Родины.

    Предательство большевиков, во время мировой войны вызывавших забастовки на военных заводах, открыто проповедовавших интересы Германии и получавших от врагов Русского народа деньги, имело давние традиции.

    Разврат, уголовщина, предательство — вот три кита революции. Именно так и никак иначе. Но первое, самое главное — разврат молодёжи. Отсюда человек теряет веру в Бога, охладевает к религии. Этот способ выверен веками… Иногда говорят, что словом «революция» прикрывали уголовщину. Это верно, но лишь отчасти. Если иметь в виду, что революция в целом есть разрыв всех традиционных и нравственных связей в обществе, падение религиозно-нравственных идеалов в нем, то более правильным будет сказать, что любое преступление, — кража, убийство, гнусное насилие сильного над слабым есть уже «революция», которая предлагает себя в подражание, как и любой вообще наш поступок.

    Когда же общество окончательно разложилось, то уж какая там Церковь, каков Самодержавие для этих людей! Читая газеты тех лет, знакомясь с хроникой, нравами и порядками воочию видишь одно: пропаганда социалистов вызвала вал преступности не только в городе, но и в деревне. Грабежи, убийства, насилия стали повседневностью тех лет. Газеты той поры, как и сегодня, в большинстве несли яд лжи, клеветы, насмешек над самым святым для русского человека. Вполне «интеллигентные» газеты, как, скажем, кадетская «Речь», не стеснялись втаптывать в грязь такого светоча русской жизни, как недавно канонизированный Русской Православной Церковью Святой Праведный Иоанн Кронштадский. Поскольку он был членом Союза Русского Народа, то левые поспешили приписать ему даже участие в убийстве еврейского революционного деятеля Герценштейна… Грязь лилась потоками. И каждый день…

    Прогнило ли Самодержавие? Самодержавие и Православие суть величайшие дары русского народа. Они не могут ни прогнить, ни быть изжиты «временем». От даров можно отказаться, это да. Можно выбросить их в грязь, следуя недобрым внушениям, можно оглупеть до того, чтобы сменить благородного, природного русского Царя на безродных политических проходимцев, садистов и убийц… Но так и надо ставить вопрос. «Церковь не сделала того и этого»… Но ведь она достояние народа, она его врач. Так сохранил ли больной своего спасителя, — спросим себя. Сохранил ли своего Вождя? И кто же виновен, что человек вместо храма идёт в кабак или публичный дом?

    Государь, как капитан тонущего корабля, остался на капитанском мостике до последнего своего вздоха, пока волны предательства, трусости и измены, жестокости и примитивной жадной глупости не захлестнули корабль. Он остался верен России исторической и православной, верен русскому народу, его коренным интересам. Он погиб вместе с Русским национальным государством. Понимаем ли мы это? Понимаем ли мы, что человек такой, каким был Государь Император Николай II — это подарок нам, недостойным, самого Творца. Ведь Его жизнь стала залогом нашего будущего возрождения из пепла. И неужели мы и дальше больше будем слушать наследников убийц наших отцов и матерей, этих идеологов «исторической науки», поливающих десятилетиями грязью нашу историю и наших Вождей и святых, дворян и священников, крестьян и купцов. Неужели кто-нибудь верит, что все эти академики и доктора «наук», «идеологическая линия» которых выверена партийным начальством, озабочены истиной и поисками правды, что их действительно волнует судьба русских крестьян и рабочих? И неужели не видим мы, что сегодня нам подсовывают вместо откровенных большевиков — сокровенных, но с той же жаждой разрушений?..

    Вопросов много. Но в этих вопросах содержится не только горький упрёк нашим предшественникам, нашим родителям, родственникам и соотечественникам тех лет. Бог им судья. При такой постановке вопроса мы имеем и ясный ответ — что нам надо делать, чтобы выбираться из ямы. Перво-наперво, надо вернуть себе дары, которые суть и основа нашего национального сознания, наших исторических заветов.

    Подводя итог, нелишне ещё раз подчеркнуть принципиальную сторону русского Самодержавия. Оно было сильно доверием народа к власти и покоилось на единстве исповедуемых религиозных верований, осуществление которых не требовало от власти насилия. Эту природу русского Самодержавия прекрасно выразил Лев Тихомиров в своём фундаментальном труде «Монархическая государственность» (1904). Эта природа русского Самодержавия была ясна и многим иностранцам (как, например, французу Дрюмону, англичанину Скрину).

    В частности, Френсис Генри Скрин писал в своей книге «Рост России» (перевод с англ., 1904 г.).

    «Россия есть организм единственный в истории мира. Она занимает пространство, превышающее и все завоевания Александра Македонского и всю территорию древнего мира, всю площадь набегов Чингиз-хана или Тамерлана. Возникновение такого громадного государства из группы олигархий, постоянно враждовавших между собой, может показаться чудом, потому что олигархии эти были объединены не военной силой, как во всех предшествующих империях. Россия обладает способностью пропитывать своих подданных чувством общего гражданства, принадлежности к единому общественно-государственному телу. Чудесность этого факта исчезает, однако же, если мы сообразим, что развитие России совершалось по законам естественного роста, данным самою природою и одинаковым как для великой Империи, так и для ничтожной былинки в поле. Раз народился народ, обладающий колонизаторским инстинктом и приученный своею обстановкою к выносливости и победам, раз явилась абсолютная власть, глубоко коренящаяся в народной религии, — результатом неизбежно будет современная Россия. Самым же выдающимся фактом в развитии России является Самодержавие, отличающее её от всех других государств Европы и придающее ей особый интерес» (цит. по кн.: В.В. Есипов. «Революция в России». Варшава, 1907 г.).

    И последнее. Ставить целью сегодня восстановление Самодержавия — это значит не понимать его сущности, ибо в основе его лежит единство религиозно-нравственного идеала народа, исповедуемого большинством практически, а теоретически — всеми. Но и не ставить себе в конечном итоге целью восстановление Самодержавия было бы глубокой ошибкой, равносильной отказу больного от восстановления здоровья. Самодержавие есть венец усилий нации в своём самоутверждении и утверждении правды Божией в своём сердце. Путь лежит через активное усиление влияния православия среди молодёжи, в школе, в создании православных братств, и, главное, издательств, которые бы приступили к поиску авторов и выпуску историко-религиозной литературы, написанной людьми православными, посвящённой истории русского народа, полемике с материалистами, хулителями святых его заветов, и всем вопросам бытия нашего. Пока картина в этом отношении грустная. Страницы «патриотической печати», созданной явными или «перестроившимися» коммунистами, заполнены большей частью все той же ядовитой похлёбкой. Кто привёл страну к разрухе и вовремя бежал от Чека, те и в фаворе. А кто знает имена таких замечательных русских мыслителей, публицистов, историков, как Сергей Шарапов, Клавдий Посхалов, Надежда Муромцева, Павел Фёдорович Булацель, Николай Михайлович Павлов, Алексей Иванович Соболевский (крупнейший учёный — славист и историк, публицист, языковед, академик), Дмитрий Иловайский, Антон Семёнович Будилович (академик многих академий Европы, славист и публицист, основатель Русского Окраинного Общества), протоиерей отец Иоанн Восторгов (крупнейший общественный деятель предреволюционной поры, педагог, миссионер, публицист, издатель-редактор и руководитель крупнейшего в Москве издательства «Верность», последний настоятель храма Василия Блаженного, расстрелянный большевиками в 1918 г.), Фёдор Фёдорович Берг (редактор-издатель газеты «День» православно-монархического направления), Н. М. Соколов (автор многих замечательных сочинений по истории России, например, «Об идеях и идеалах русской интеллигенции», СПб. 1904 г.), Дмитрий Иванович Булатович, Георгий Алексеевич Шечков, Фёдор Дмитриевич Самарин, Андрей Семёнович Вязитин… Несть им числа, и ни разу и никто их сейчас не упоминает, и даже их имена никому и ничего не говорят. Для нас пропала русская национальная коренная мысль… И вертят наши издательства и редактора одну и ту же обойму «великих и значительных», прошедших апробацию в кадетско-большевистских лабораториях на «нужность» их идеям и целям. На остальных — херем, проклятие.

    Между тем, крупнейшим мыслителем второй половины XIX века был, на мой взгляд, не компилятивный Владимир Соловьёв, а Никита Петрович Гиляров-Платонов, своеобразнейший русский историк и публицист. О Михаиле Никифоровиче Каткове уж не говорю, как и о К.П. Победоносцеве. Все они имели один «недостаток» — они были именно русскими людьми, православными, твердо стоящими на русской почве, монархистами и активнейшими противниками розово-красной заразы от кадетов до большевизма.

    О том, чтобы прикоснуться к здоровой струе русской национальной мысли — сегодня даже нет и помыслов. Так и топчется дар в грязи копытами. Между тем, с молитвой сделать можно многое и сегодня. И нужно. Это долг каждого русского человека. Хочет он того или нет. От сыновства можно отрекаться, но отречься нельзя.

    «Слово» № 1, 1994

    Союз народных защитников

    Украденный проект


    Если правильно выражение, что прошлое есть залог будущего, то надо признать откровенно — советские историки украли у нас не только прошлое, а и будущее. И в сказанном нет решительно никакого намека на желание автора пооригинальничать. Если говорить сжато, то украли у целого народа самое важное, о чем сегодня пишут ученые-социологи и просто умные люди: украли историческую перспективу, исторический проект.

    Сегодня вся проблема нашего бытия, печального и безысходного, как раз и состоит в отсутствии у народа и его политиков именно исторического проекта. Все идеи прошлого, осуществлением которых занималась наша страна можно сказать с Петра I, в своем реальном воплощении потерпели полный крах. Ценой разрушения огромной страны они показали всю свою внутреннюю несостоятельность.

    А ведь в истории стран и больших народов проигрываются на разных уровнях — интеллектуальном, культурном, политическом и религиозном — разные варианты развития. Одни остаются в виде всплесков какой-то борьбы в том или ином месте страны, не всегда и захватывая ее всю, иногда выражают себя в виде бунтов и мятежей, другие остаются на бумаге. Историки оценивают события, исходя из своих представлений о их ценности для сегодняшнего дня. В прошлом они отыскивают то, что им представляется самым важным, и оставляют в стороне «неважное». Если им кажется, что без «демократии» жизнь невозможна на планете, то понятно, что они найдут совершенно незначащее для своего времени событие, какого-нибудь Радищева, и затем будут публиковать о нем тысячи исследований и романов, писать о нем и писать, публиковать и публиковать. О значимом с любой стороны, хоть в религиозном, хоть в политическом рассуждении, митрополите Московском Филарете будет сказано две строки, а о каком-то никому не ведомом Радищеве, написавшем никем не читаемую книгу, миллионы трудов. И таким образом сам историк «лепит», как скульптор, свою историю, но называет ее громко — «История России». Лепит, понятно, не по произволу, а согласно принятой в исторической науке доктрине.

    Сегодня историческая наука находится, в сущности, в глубоком кризисе. Все, что считалось прогрессивным, передовым и с позиций чего оценивались все события в царской России, вдруг предстает как реальная предтеча ГУЛАГа, Чека, рабовладельческого строя, в котором 85 процентов всего населения подверглось самому обыкновенному апартеиду или было превращено просто в государственных рабов. Весь финал деятельности не только большевиков, но их союзников либералов-интеллигентов из лагеря кадетов — в этом факте. От него никуда не уйти. Про труды и подвиги большевиков не приходится и говорить. Стремление европеизировать страну сначала усилиями либералов в царской России, затем кадетами при Временном правительстве и, наконец, при большевиках — опередить Европу и первыми с гиком и революционными песнями ворваться в райские кущи закончилось полным крахом.

    Этап героической индустриализации страны привел в своем финале к тому, что плодом всех усилий целых поколений ударников — комсомольцев и заключенных концлагерей воспользовались абрамычи, абрамовичи и прочие граждане государства Израиль. И это факт — и политический, и юридический. О нем можно ничего не говорить, а продолжать отмечать даты рождений великих писателей, на чьих трудах росли все мы, включая и наших абрамычей и абрамовичей, и заполнять этими торжественными датами всё информационное поле, предназначенное для сообщений о Большом мире. Так чаще всего и делается. Но если что-то надо осмыслить и понять, тогда приходится говорить: вот, собственно говоря, и весь финал того — «освободительного движения», в котором участвовали интеллигентные круги России от времен декабристов и Герцена.

    Сегодняшний историк начинает метаться. Всё, что он знал как плохое, сегодня ему кажется почти хорошим. Все, что было хорошим вчера, прогрессивным и гуманным, сегодня видится как нечто варварское и жуткое. Многим, не всем конечно, вероятно, и стыдно вспоминать, как еще несколько лет назад они в своих сочинениях крушили направо и налево октябристов и кадетов за их «соглашательство» с буржуазией. Сегодня эти историки смотрят в рот этой буржуазии и вымаливают у нее, хищной акулы, так называемые гранты, то есть подачки — говоря обывательским языком.

    Бросившись же в объятия кадетских мыслителей, многие почувствовали некоторое облегчение. Но и здесь не все просто. Мыслителей было много, писали они, что там ни говори, много хорошего и, что очень важно, хорошим русским языком, ныне превращенным в исторической науке в суконный вариант жаргона «для своих», на котором, конечно, никакую историю живых людей излагать нельзя. Социологические схемы — можно, а историю людей и народов — нельзя.

    С точки зрения интеллектуального запаса кадеты и их философы — просто находка для нынешней интеллигенции. Клондайк. Но что нам, простым людям, да и самим историкам и философам в их личной жизни, до всех этих умностей, когда страна не знает, что надо делать дальше. Весь этот огромный интеллектуальный запас всех Бердяевых и Вышеславцевых, Франков и Кизеветтеров, Гессенов и Слиозбергов, С. Булгаковых и Свенцицких, Соловьевых и Эрнов на главный вопрос не дает ответа ни в малейшей степени! Все хорошо, — историософские схемы, предложенные ими, и романы и повести, написанные их друзьями. И прекрасные полотна великих художников нужны нам, и это наше богатство. Все хорошо, а страна в развале. У нации нет главного — исторического проекта, она просто не знает, куда идти и что делать. Миллионы людей в растерянности. Удивительно, у нас нет даже слова для названия желаемого будущего. Социализм был, — лучше бы его не было. Съели, попробовали и отравились. Теперь выплыла вторая часть социализма — «демократия» (социал- демократия). Эта сразу провозгласила, что никаких идеалов, кроме желудочных и связанных вообще с физиологическими отправлениями, не должно быть.

    И хорошо, что провозгласила. Не стала валять дурака, как в Америке. Иначе бы поверили в какую-нибудь очередную глупость. Итак, рухнула еще одна иллюзия времен, кстати, тех самых кадетских философов, над осуществлением которой они так долго трудились, а потом от реального воплощения которой так быстро неслись кто в Париж, а кто в Берлин, спасаясь от своих вчерашних союзников-большевиков.

    Вот и весь приговор и этой части творцов свержения царизма, то бишь февральской революции во имя демократии. Писали наши кадетские мыслители хорошо, лгали еще лучше в своей реальной политической деятельности, громили царизм, о котором в эмиграции вспоминали с умилением и слезами ностальгии. Уже на брегах Вавилонских сыпали себе голову пеплом и говорили, как В.А. Маклаков: отчего же мы были такими идиотами, что не пожали вовремя руку черносотенцам и не стали с ними защищать Россию от ее врагов, а вместо этого изгалялись над своей Родиной вместе с ее врагами…

    Итак, два исторических проекта рухнули. Но печально то, что другого-то нет. Этот другой проект украден, спрятан. Ведь это факт. Ведь в этом факте — вся сегодняшняя трагедия. По своей глубине ее не с чем сравнить. Возникает вопрос в связи с поставленной проблемой. Вопрос, на который революционеры, до сих преобладающие в среде историков, ответили давно. «Там» было плохо для трудящихся масс. Была бедность, и богатые выжимали соки. Они повторяют и сегодня эту глупость, опровергаемую всем опытом сегодняшней нашей жизни: жуткая бедность народа, вопиющее богатство «новых русских», вымирание целых областей России, словно от чумы или холеры, полное бесправие трудящихся, но революцией не пахнет. Другие ломают себе голову в направлении парадоксальном, самом привлекательном для восприятия читателя, революция, считают они, была от богатства и сытости. Ну плюс, конечно, «противная» интеллигенция, которая не хотела жить в застое и решила улучшить строй, а получилось как всегда.

    В принципе, все перечисляемые факты имели место в реальности. В своей критике царской России ни демократы-либералы ничего не выдумывали, ни большевики. Были и капиталисты, и бедные. Были и остались, заметим себе. Были плохие дороги и непролазная грязь. Были. И, заметим, остались. Было и взяточничество. Было. Но сказать, что осталось, — нельзя.

    Это особый разговор. Но здесь просто совпадение слов при обозначении разных предметов. Того, что сегодня называется взяточничеством, тогда просто не существовало. Но оставим эти маленькие детали. Что касается бесправия народа, то здесь та же картина. Того времени бесправие — сегодня бы казалось воплощением законности и порядка. Впрочем, оставим и эти мелочи. В конце концов в то время не были обязаны сравнивать свои пороки с теми, что свалятся на Россию через сто лет.

    Не недостатки старого строя, не пороки общества, не эксплуатация человека человеком, не бедность и прочее в том же роде, а неодолимая мечта о новом была двигательной силой революции. Это заметил Лев Тихомиров, опережая в этом понимании современных социологов. Созрел новый исторический проект. Вызрел до деталей. Все недостатки людские, все пороки, присущие человеку, как существу падшему, были приписаны «царизму». Во имя мечты о новом критиковали государственный строй. Эта мечта давно была до деталей разработана в одной-единственной религии — в иудаизме. Нельзя сказать, чтобы этот факт прошел незамеченным в русской правой печати. Тот же Тихомиров сказал, что социал-демократия есть продукт еврейско-протестантской культуры. Впрочем, то же самое говорил и Бердяев. Эту же мысль в Германии разрабатывал и еврейско-немецкий философ Герман Коген, труды которого переводили в России и который приезжал сам в Россию читать лекции. В иудаизме финал истории как раз и есть сад земного наслаждения. То, что в иудаизме называется гаолам габа, то в политическом словаре именуется коммунизмом.

    Социально-исторический проект и был реализован, и его плоды мы и видим. Историки мечутся. Одни продолжают цитировать Ленина и обличать царизм с позиций начала великих строек коммунизма, не замечая, что все стройки давно уже находятся в руинах. Другие, как выше сказано, пытаются зацепиться за философов начала XX века. Пока речь идет о критике царизма или большевизма, вся эта литература дает большие возможности. Но как только авторы пытаются понять суть происходящего и предложить возможные исторические варианты, так сразу вся ученость исчезает в одну минуту. Дело в том, что есть одна малюсенькая деталь, даже так, деталька, которую и обойти нельзя, но и что с ней делать, — просто неизвестно.

    Эта «деталь», которую историки знали хорошо только по названию. Как знают название улиц, на которых никогда не жили и не бывали. Речь идет о Церкви и православии. Наши историки к этой теме совершенно не чувствительны. Для них это просто досадная часть «культурного наследия прошлого». Досадная потому, что не знают, что с ней надо делать. Для советского историка проблем с этим вопросом не было, как не было проблем и с человеческой душой. Но с «душой» этой справились быстро. В классах, прослойках, прибавочном продукте и прочих социологических и экономических терминах души и не должно быть. Поэтому историю людей заменили на историю отвлеченных категорий, а люди, персонажи политического и культурного мира, стали ходить под бирками — «рабочий», «помещик», «капиталист» и проч.

    Но для современного историка моложе хотя бы семидесяти лет писать такие махровые глупости стало просто неприлично. Приходится напрягаться. Но ведь здесь надо не только напрягаться, но и знать. А знать религиозные учения — дело вообще сложное. Что касается православия, то здесь слово «знать» очень сильно отличается от «знать» в привычных им областях: социологии, экономике и культуре. Как не хочется запихать Церковь в культуру, а «предмет» сей туда не вписывается ни с какой стороны. Отдельные стороны вписываются — архитектура, оформление храмов, иконопись. Но ведь все это прилагается только к Церкви. А речь идет о религии. И здесь больно читать пассажи наших историков, когда они касаются этих вопросов. Имею в виду вполне корректных и патриотичных историков. То есть тех, кто хочет искренне понять и полон любовью к матери нашей — Руси Великой.

    И вот здесь опять приходится возвратиться к той мысли, что советские историки украли у нас не прошлое только, но и будущее. Огромное количество русских людей, вставших на защиту Трона и Алтаря, пропало для нас, а вместе с ними пропал и подлинный смысл нашей истории. Историкам профессиональным несвойственно отчетливое понимание иерархии человеческих ценностей. Впрочем, это несвойственно и вообще светской культуре и ее творцам. Культура не имеет иерархии ни моральных, ни самих культурных ценностей. Она мозаична. Для них Церковь — такой же государственный и политический институт, как какое-нибудь министерство торговли и промышленности.

    Целый пласт нашей истории был изъят, а вместе с этим были преданы полному забвению и носители другого исторического проекта, связанного с коренными свойствами русского народа. Ведь вся проблема заключается не в ценности самих по себе тех или иных политических доктрин. Что хорошо для Франции, плохо для Германии. Что хорошо для русского человека, то убийственно для ненца или эскимоса. Натура человеческая сопротивляется доктринерам. Натуру ломают, когда есть сила. Результат таких исторических ломок перед нами: сегодня Россия по всем показателям дальше от Запада, чем она была в конце XIX — начале XX века. На этот счет написано слишком много исследований, чтобы нужно было это доказывать. Да даже с точки зрения демократа и правозащитника, сторонника модернизма, Россия была ближе к Западу при царизме, чем сегодня, после века ее модернизации и демократизации. Сравнивать же место России в мировой экономике во времена Александра III и во времена нынешние — это просто лить слезы. Из почетного места в первой пятерке передовых держав мира попасть в один ряд со странами «третьего мира» — вот итог осуществления великих Планов за целое столетие.

    Необходимо поднять новый пласт в русской истории, истории политической. Но тогда придется поднимать и другие, не только политические вопросы. От революции всем хочется перейти к стабильности и покою, благополучию и в то же время вернуться в привычную для нас историческую и национальную атмосферу. А революция ломится тем не менее в наш дом. В виде самой опасной — культурно-духовной, в виде американизмов.



    История предательства

    Обращаемся к новой теме, то есть от революции к контрреволюции, новой для нашей истории. Обращаемся от великой усталости и с чувством долга вспомнить тех, кто должен был бы быть для нас примером. Кто не искал славы и популярности, кто отказывался от материального достатка, кто рисковал получить пулю в лоб или быть уволенным со службы и остаться безработным — все во имя долга, платой за верность которому тогда же, при жизни, стала клевета. Мы обращаемся к тем русским людям, к истории их борьбы — суть которой даже более трагична, чем это может показаться. Это история неразделенной любви к своему императору миллионов русских людей. Это история тех, кого предала сама власть, как предает нынешняя власть абрамычей и абрамовичей сегодня наших русских солдат и офицеров, на крови тысяч этих замечательных самоотверженных людей решая свои гнусные дела.

    Честно сказать, когда я смотрю на эту тему со стороны, начинаю представлять множество известных мне историй, сюжетов и лиц той поры, я чувствую свое бессилие все это передать и рассказать. Каждый день я проезжаю мимо красного здания — бывшей церкви Скорбященского монастыря, — и точно знаю место, где лежал или лежит прах основателя монархической партии, бывшего редактора «Московских Ведомостей», а где-то рядом, здесь же, и кости замечательного русского историка Дмитрия Ивановича Иловайского. И думаю — Бог знает, сколько никому не нужных имен мелькает на страницах даже и нашей патриотической печати. А здесь — вскрой эту тему, начни писать — и появится целый круг авторов этой старейшей в России газеты. За кругом авторов появятся забытые произведения. Да Бог с ними, произведениями. Появятся другая жизнь, другие отношения, мы услышим новые и теплые слова, и иногда такие прозорливые. У нас появится наконец-то, хочется верить, и чувство стыда — перед этими людьми, отдавшими себя целиком делу спасения страны от врагов Церкви Христовой. От их скромного подвига ежедневных «малых дел», быть может, думается иной раз, что-то шевельнется и у нас в душе.

    Ведь вот этот редактор «Московских Ведомостей» В.А. Грингмут бросил благополучную жизнь. Мотался по всей России в холодных поездах, забыв о себе и о своем здоровье. Подорвал его, умер, его хоронили тысячи людей. Сам митрополит Владимир-священномученик отпевал его, Виктор Васнецов сделал проект надгробного памятника. Газеты всей России писали: «Память о Вас священна». А теперь ни могилы, ни самого кладбища. И о ком идет речь — неизвестно…

    Но о чем говорить! Ведь сразу разумный человек спросит: какие же могли быть мученики долга, жертвы революции, какие могли быть гонения на монархистов в монархической стране, в которой была полиция, армия, чиновники. Был, в конце концов, Государь и Самодержец всея Руси. Логика этого вопроса была бы несокрушима, если бы вопрос был задан лет десять назад. У нас тоже был КГБ со всей армией агентов и стукачей, была армия с пушками и танками, и было правительство и партийная власть, а страны не стало. У нас были тоже верные долгу солдаты, а их кого под пули, кто бежал от судебных преследований за то, что выполнял свой долг, — кто же не помнит событий в Вильнюсе. И кто не видит творящегося в Чечне. Придет время — их или забудут, или оболгут, сделают армией пьяниц и головорезов.

    Думая о том, с чего начать тему, я взял самое обыкновенное, самое бытовое, полагая пойти от простого к сложному. Важно просто вещественно показать, что перед нами не вывеска политическая, не ходячий символ, а живой человек. Для интереса, чтобы воспринимался текст, который можно было бы назвать «Судьба монархиста в России», нужна, конечно, интрига, а не вздыхания бесконечные и пошлые — «то» все неправильно, а я вот, такой ученый, дам правильное. Такой подход к любой теме, сколь он ни привычен, все-таки глуп. В первую очередь, должно быть интересно, во-вторых, и полезно. Хочется верить, что будет и то, и другое.

    Два слова о терминах. Во всем мире появляется интерес к тому явлению в культуре и политике, что называется «консерватизмом». Пишут и говорят о «правых», как раньше говорили о «реакционерах». В принципе — одно понятие соответствует другому. Просто поменялось отношение к предмету. «Правый» лучше «реакционера». Быть консерватором и быть правым тавтология. Правый — он и есть консерватор. Но если говорить о терминах, играющих столь важную роль в восприятии предмета, то надо сказать, что когда консерватор был ну очень вредным для левого, революционного дела, то его называли черносотенцем. Эту разницу в терминах нужно, конечно, понимать. Консерватор писал умные статьи, ученые и малопонятные. Черносотенцем он становился, когда вставал из-за стола и шел на улицу, присоединялся к демонстрации, несущей государственный флаг и портрет царя и шедшей навстречу другой демонстрации — с красными знаменами и лозунгами: «Долой Бога», «Даешь социалистическую республику!» Консерватор становился черносотенцем, когда, не вставая из-за стола письменного, писал о засилье в экономике евреев и о их роли в революции. И тем более, когда требовал от правительства ограничить влияние еврейства на политику, печать и промышленность. Вот в это время он тоже становился из консерватора черносотенцем.

    И еще одна деталь, но самая важная в отличии консерватора от черносотенца. Оставляю в стороне происхождение самого термина, поскольку об этом написано и так много. Существенно, что отличие было. Ряд историков, как выше сказано, совершенно нечувствительных к религиозной проблематике, а проще, не имеющих никакого отношения в своей личной жизни к Церкви, видят второстепенные детали и признаки и не видят самых главных. Например, г-н Кожинов, занявшись на склоне «перестройки» и «демократизации» страны темой черносотенства, включил в их число всех писателей, которые ему понравились и представляются ему гениальными. Тут Пушкин и Гоголь, Достоевский и Тютчев, даже масоны розенкрейцеры, как С. Булгаков, Бердяев и прочие. Все они включены в черносотенцы. Н.А. Бердяев, всегда ненавидевший Церковь, попал в одну компанию с тем, кто вызывал у него, Бердяева, неизменно прилив злобы даже в эмиграции — с Марковым Николаем Евгеньевичем. Причина такой фальсификации с точки зрения намерения, конечно, неясна. Сознательная она или от большой советской учености? Но с содержательной точки зрения тут все ясно.

    Консерватор мог быть в сущности и неверующим человеком. Мог лишь теоретически симпатизировать православию и писать статьи о положительной роли русской Церкви в истории России. То есть быть интеллигентным патриотом. С чем мы сегодня, собственно, чаще всего и встречаемся. Черносотенец «теоретическим» православным быть не мог. Черносотенец, который не бывает на литургии, на исповеди, не соблюдает Правил и постов — не черносотенец. На эту сторону дела указывал протоиерей о. Иоанн Восторгов, как и епископ Андроник, написавший немало замечательных статей именно на эту тему. Человек, далекий от Церкви, не мог быть в идеале и членом монархических организации. Более того, и это важно подчеркнуть, что без благословения епископа епархиального никакой отдел монархической организации не мог быть создан. Черносотенство, как явление политической жизни России, было явлением общественного протеста на атаки атеистов. Не просто — революционеров. А врагов Церкви. Этот момент — не тайна. Но важно подчеркнуть именно эту сторону дела. Если удастся, то можно будет вернуться к теме обвинений черносотенцев во всевозможных грехах. Но надо сразу, априори, понять главное: черносотенство — движение общенародное, находившееся под омофором церковным. Что в то время, когда вождя Союза Русского Народа обвиняли в убийстве Герценштейна, а потом и Иоллоса, в это самое время св. праведный о. Иоанн Кронштадтский, будучи уже глубоко немощным, писал заявление о вступлении его в действительные члены Союза Русского Народа доктору Дубровину. Епископ, а затем и архиепископ Никон Рождественский с самыми теплыми чувствами относился до самой смерти к Дубровину.

    И нужно принять во внимание, что во главе большого количества отделов Союза Русского Народа были именно иерархи Церкви. Все они, конечно, читали о «погромщиках-черносотенцах». И вероятно, в ответ на это они открывали новые отделы монархических организаций, подвергаясь за это страшным поношениям. Любопытен один сюжет. Следователь, допрашивая Патриарха Тихона и думая его смутить, спросил о его участии в жизни Ярославского Союза Русского Народа. Патриарх отреагировал спокойно.

    Я не знал, ответил он, что быть русским человеком позорно или преступно. Еще более интересно, что следователь ЧК не нашелся, что возразить.

    Не нужно также забывать, что все обвинения черносотенцев исходили исключительно из лагеря либералов и радикалов-революционеров, в котором и находил себе питательные соки террор. Который все надежды на захват власти возлагал именно на убийство своих политических врагов и запугивание убийствами мирного населения. Здесь, в этом лагере, либералы — писатели, юристы, историки и ученые помогали радикалам совершать убийства и грабежи. Здесь «цвет российской интеллигенции», включая С. Булгакова, занимался сбором средств на изготовление бомб. Здесь, в этом лагере, был и нынешний кумир «патриотизма» Ильин Иван Александрович. Тогда он распространял эсеровские и социал-демократические листовки с призывом расправиться с попами и царскими министрами, а в августе 1917 года требовал громогласно «углубить революцию». Даже среди них, вынуждены удивляться лживости кадетов и их обвинениям в адрес черносотенцев (см., например: Гейфман Анна. Революционный террор в России 1894–1917. М., 1997). Такие обвинения из уст пособников убийств и грабежей действительно выглядят странными. Тот факт, что такой ложью пронизаны труды и советских, и современных историков просто говорит о том, что революция по большому счету не кончается…

    Власть идей — больше, чем власть полиции, армии и штыка вообще. Перед нами историческое полотно: «Православие историческое и борьба с ним». Надо в конце концов заметить, что большевики и кадеты были ягодами одного поля. Именно кадеты кормили деньгами большевиков.



    «Для отчизны святой и родного царя…»

    В статье впервые публикуется ряд материалов фонда 116 ГАРФа. Здесь хранятся письма, открытки, личные документы Дубровина. В других фондах имеются следственные дела по убийству Герценштейна и Иоллоса, переписка следователей ЧСК Временного правительства, касающаяся самого арестованного 3 марта 1917 года Дубровина.


    Дубровин Александр Иванович (1855–1918?) был наиболее заметной фигурой среди монархистов. Именно он создал первую массовую, всероссийскую монархическую организацию. Почему это удалось именно ему, хотя были и другие вполне достойные и инициативные вожди, сказать невозможно. Именно в ответ на создание в Петербурге сначала малочисленной дубровинской организации постепенно по всей России возникают ее отделы или самостоятельные организации с тем же уставом и названием. Уже осенью 1906 года в Киеве на III Всероссийском съезде Русских Людей факт преобладающего влияния именно дубровинской организации признают все присутствующие. Такой процесс происходил совершенно стихийно. Надо заметить, что единой всероссийской монархической организации, по образцу авторитарных партий, не существовало. Монархические партии или союзы жили своей местной жизнью, существуя зачастую на губернском уровне. На большее не было просто денежных средств. В целом ряде губерний Союзы Русского Народа были, как выше сказано, самостоятельными организациями, а не отделами дубровинского Союза. Когда говорят «черносотенцы», то надо иметь в виду, что это примерно то же самое, что сказать в другой связи — «мировой социализм». То есть это явление общественно-политическое, но не название сплоченной и монолитной партии. Строго говоря, монархические партии были не партиями в собственном смысле слова, а именно движениями.

    Дубровин пользовался просто большим авторитетом, по преимуществу среди простонародья, т. е. среди мещан и крестьян. И более всего — в Малороссии. Здесь было больше всего отделов Союза Русского Народа — по селам и местечкам, что отметили еще в давние годы и советские историки.

    История Союза Русского Народа, как и других монархических партий, оказалась драматична. При этом нельзя не заметить, что даже самые скептически настроенные к «реакционерам» историки вынуждены отметить факт массовости этого движения. Что неудивительно. И современные социологи, изучающие настроения народных масс начала XX века, отмечают монархизм как массовое явление не только среди крестьян, но и среди рабочих и городского мещанства. По самым умеренным подсчетам в монархические организации в 1907–1914 годах входило около 500–700 тысяч человек. Надо учитывать, что в организации общественно-политические, когда они есть результат стремления снизу организоваться для какой-то цели, входят самые социально-активные. Общее количество монархистов, то есть людей, которые откликнулись бы на призыв царя сплотиться в борьбе с революцией, конечно, превысил бы и десяток-другой миллионов человек. Весь драматизм в том и состоял, что такого призыва с высоты трона не прозвучало. А его ждали миллионы людей.

    Дубровин, врач по специальности, вовсе не был готов заниматься общественно-политической деятельностью. Бросив теплый, налаженный быт, он навсегда ушел в борьбу, где его ждали клевета, разорение и расстрел. Вопрос, житейски говоря, зачем ему все это было нужно — остается без ответа… Но то, что это было нужно России, — в этом были уверены сотни тысяч людей, в том числе и кронштадтский светоч нашей Церкви батюшка Иоанн, настоятель Андреевского Собора в г. Кронштадте.



    К биографии Дубровина

    Итак, что можно найти среди бумаг, принадлежавших А.И. Дубровину?

    Бланк Председателя Совета Русского Собрания. Троицкая ул., 13. № 544. 18 сентября1901 г.: «Милостивый Государь Александр Иванович, согласно постановлению СоветаРусского Собрания, состоявшемуся 16 сентября сего года, имею честь уведомитьВас о том, что Вы избраны в действительные члены сего Собрания. Прошу Васпринять уверение в глубоком моем уважении и преданности.

    Кн. Голицын».

    Князь Голицын Дмитрий Петрович, литературный псевдоним Муравлин, был известным писателем. Умер в эмиграции. 1901 год — первый год существования известной русской культурно-просветительской организации, имевшей строгую систему отбора кандидатов в свои ряды. Среди основоположников Собрания — поэт В.Л. Величко. Сюда принимались люди исключительно русской консервативной или, вернее, национальной ориентации, так или иначе проявившие себя на общественном или писательском поприще, известные артисты, видные чиновники, те, кто проявил себя в благотворительности. И только монархических, противореволюционных взглядов. Русское собрание имело свой устав, в согласии с которым и проводилась его деятельность. В уставе оговаривалась и идейная основа организации, ее исключительно русский характер.

    Письмо-открытка. «Совет благотворительного общества вспоможения бедным прихода Троицкого л. — гв. Измайловского полка Собора 25 ноября 1904 г.». благодарит А. И. Дубровина за готовность предоставить безвозмездно в принадлежащем ему доме квартиру с отоплением для вновь учреждаемого Обществом приюта для мальчиков.

    Врач, статский советник Александр Иванович Дубровин проживал как раз в приходе этого храма, по адресу: 4-я рота Измайловского полка, дом 5.

    1904 год — Дубровин давно в отставке, занимается частной практикой. Это последний год мирной жизни для него. Он ходит на собрания Русского Собрания. У него собираются единомышленники. Говорят подолгу, вечерами и до поздней ночи. Впрочем, в то время жизнь в Петербурге продолжалась до самой глубокой ночи. Даже деловые встречи назначались на полночь.

    8 марта 1906 года. Совет того же общества вспоможения бедным прихода Троицкого л. — гв. Измайловского Собора благодарит Дубровина за пожертвования как личные, так и поступившие благодаря ему и сообщает, что он принят в почетные члены общества.

    Март 1906 года. Идут заседания I Государственной Думы — первого в истории России представительного учреждения, именуемого парламентом. Идут в кадетской печати и с трибуны Думы обличения «царизма», обвинения его во всех смертных грехах. От царя требуют полной амнистии всем заключенным по политическим статьям, не исключая и террористов. Дума отказывается осудить политический террор, но требует, чтобы правительство отказалось от борьбы с революционным движением. Законодательной работой Дума не занимается. Кадеты, составляющие большинство в Думе, уверены, что Самодержавие падет с часу на час. Во главе правительства — И.Л. Горемыкин, убежденный противник Думы как демократического института, которому в России не место. Министр внутренних дел — П.А. Столыпин. Правительство и царь растеряны и ведут переговоры с кадетами о вступлении их лидеров в правительство. Кадеты требуют всей полноты власти и иначе не соглашаются войти в него.

    Идет и консолидация монархистов по всей России. Растерянное правительство пассивно, но еще благожелательно смотрит на деятельность монархических организаций и их возникновение. Для него они — козырь в переговорах с кадетами. Отдельные лица в правительстве монархистов ненавидят. Другие как могут помогают. Среди них надо отметить исключительно благожелательное отношение петербургского градоначальника фон дер Лауница, убитого в декабре 1906 года эсерами..

    В ноябре 1905 года Дубровин и его единомышленники думают о своей газете или о журнале. Собираются на квартире у Дубровина. Еще не решено, как и в каком виде удастся осуществить это намерение.

    Открыть новый журнал или газету не представляло тогда никакого труда. Достаточно было заявить о программе издания в самых общих чертах. Разрешение получалось автоматически, так как носило исключительно регистрационный, заявительный характер…

    Открытка от Московского монархического общества Союза Русских Людей, возглавляемого князем Александром Григорьевичем Щербатовым. «С.-Петербург. Июля 14 дня 1906 г. Грамота на звание старшины Союза Русских Людей. Сообщается, что Совет Союза Русских Людей в заседании своем избрал Дубровина 20 июля 1907 г. Старшиною своим и препроводил при грамоте старшинский наказ и крест. Подпись председателя Союза кн. А.Г. Щербатова».

    Князь Александр Григорьевич Щербатов был председателем Московского сельскохозяйственного общества и автором множества трудов по экономике России, выступал как убежденный противник экономических реформ Витте. Союз Русских Людей был создан весной еще 1905 года и включал в себя несколько десятков лиц, известных в литературе, науке, общественной деятельности. Из наиболее видных деятелей сюда вошли Клавдий Пасхалов, Сергей Федорович Шарапов, проф. Дмитрий Иванович Иловайский, Н.А. Павлов, проф. Николай Михайлович Павлов, князь Владимир Волконский, граф Павел Шереметев и другие.

    Союз Русских Людей имел свое издательство и свой издательский знак — дерево с пустившими в почву корнями и крестом. Деятельность Союза проходила в 1905–1908 гг. В Вестнике Союза Русских Людей печатались в основном Сергей Федорович Шарапов и кн. А.Г. Щербатов.

    В последние годы пробуждается интерес к этим именам. Отмечу: сочинения Клавдия Пасхалова имеются в 2-х (или 3-х) томах. С.Ф. Шарапов написал «Воспоминания», изд. в 1909 г. Про сочинения Дм. Ив. Иловайского говорить не приходится. Он был самым издаваемым историком в России, что вызывало страшную зависть его либеральных коллег-историков. Кроме того, он издавал личную газету, совершенно «черносотенную» — «Кремль». И сам, лично, разносил ее своим подписчикам, будучи уже в очень преклонных летах. Граф Витте до самой смерти больше всего ненавидел именно эту газету.

    Авторитет и известность Александра Ивановича Дубровина все годы от времени создания Союза Русского Народа росли по всей России. Свидетельств этому много. Вот еще один документ, достаточно любопытный.

    Диплом на звание почетного члена Первой Киевской Хлебной артели береговых рабочих . Выдан на основании соединенного собрания членов-учредителей и совета означенной артели Александру Ивановичу Дубровину в виду оказанных им благодеяний артели. Г. Киев. Июля 16 дня 1908 г. Предс. Д. Касбиткин. Члены совета…

    Что связало киевских рабочих, объединившихся в артель с Дубровиным, можно только догадываться. Принципиальная политика Союза состояла в развитии кооперативного движения и, в частности, в создании производственно-торговых кооперативов. Этот момент следует особо подчеркнуть, поскольку эта сторона деятельности Союза на всей территории Российской империи заслонена полностью известными примитивными клише: «погромщики», «хулиганы», «убийцы». Союзу Русского Народа удалось по всей России, особенно в деревнях, создать свои кооперативы из членов Союза — крестьян.

    Особенно широкий размах деятельность Союза получила на территории именно Малороссии, где самой большой активностью отличался Союз Русского Народа, созданный и возглавляемый монахами Почаевской лавры под руководством архимандрита Виталия. Последний так активно и успешно руководил монархическими организациями Волыни, что отказался от посвящения в сан епископа, чтобы не расставаться с любимым детищем — Союзом Русского Народа. Покровительствовал Союзу епископ Антоний Храповицкий. Отцу архимандриту Виталию удалось создать в Лавре мощнейшее монархическое противореволюционное издательство, а в 1910-м и банк Союза Русского Народа. «Почаевские листки» расходились по всей России.

    Вышеупомянутая артель береговых рабочих — одно из детищ Дубровина и отца архимандрита Виталия. Надо заметить, что эта плодотворная деятельность более чем полумиллионной организации не встретила никакого отклика со стороны правительства. Что касается министерства финансов, оно просто не замечало этого огромного дела, не давая никаких кредитов. Мирная борьба с революцией и спекуляцией правительству была не нужна.

    Здесь же, в том же деле фонда, имеется на открытке, красиво украшенной рисунком, изображающим значок Союза Русского Народа, стихотворение рабочего Киевских железнодорожных мастерских Георгия Иосифовича Недзельницкого. Стихотворение не отличается, правда, какими-либо литературными достоинствами, но интересно это выражение со стороны рабочих уважения и признательности Дубровину за его монархическое дело и за то, что: «Для отчизны святой и родного Царя //Вы великое дело свершили // И у русского люда, кому Русь мила, // Вы спасибо себе заслужили». (Хочется добавить не без печали: заслужил, но не от нас. От нас ему — «погромщик». Каждый из нас должен знать — не лезь защищать Родину — будет то же.) Не забывали А.И. Дубровина и в Казани. На открытке приглашение: в Казани 21–25 ноября 1908 г. состоится «учредительный наряд I-го Волжско-Камского областного Патриотического съезда» под почетным председательством кн. Александра Григорьевича Щербатова. А И. Дубровин приглашается принять участие в качестве почетного члена.

    Казань вообще была чисто русским городом, центром не только светского просвещения для всего Поволжья, со своим знаменитым университетом, но и центром духовного просвещения — здесь находилась Духовная Академия, преподавательский состав которой отличался от других Духовных Академий очень сильным консерватизмом и высокой приверженностью монархическому строю и историческим заветам России. Здесь либеральный дух среди профессоров был самым незаметным. А ученая подготовка очень высокая. Здесь, в Казани, было много монархических объединений, в том числе и несколько отделов Союза Русского Народа и отдел Русского Собрания.

    Но, вероятно, самые тесные связи были у Дубровина с Киевом. Эта сторона дела представляется очень существенной и для сегодняшнего дня, когда слышно столько криков о «самостийности» и «назалежности» этого Южного и Юго-Западного края Российской империи. Здесь не место вдаваться в эту тему, но важность затронутого сюжета вытекает из того факта, что в начале XX века подавляющее большинство отделов Союза Русского Народа находилось как раз в Малороссии. Крестьяне Черниговщины, Волыни, Киевской губернии, Полтавщины целыми селами и деревнями записывались именно в Союз Русского Народа, не сомневаясь ни секунды в том, что они именно русские. На одной Волыни было более 3000 отделов и подотделов Союза. В Киеве был очень деятельный союз патриотической молодежи «Двуглавый орел». И еще был выдающийся юноша, который им руководил — B.C. Голубев. Талантливый человек, он уже в гимназии создал монархический союз из учеников. С отличием учился в университете св. Владимира. Погиб смертью храбрых, будучи уже Георгиевским кавалером, в сентябре 1914 года, добровольцем уйдя на фронт.

    И вот перед нами еще один документ — свидетельство близких отношений председателя Союза Русского Народа с матерью городов русских. Перед нами грамота на звание почетного члена Киевского патриотическо-гимнастического общества «Русский Богатырь», помеченная январем 1914 года. В ней говорится:

    «Милостивый Государь, Высокочтимый Александр Иванович! В памятные дни тяжкого лихолетья, постигшего Россию, когда растерявшиеся представители власти начали сдавать все позиции расходившейся революционной черни и за ее дикими криками не слышно было голоса народного, а инородческая печать трубила в бесчисленных органах своих победу над русской государственностью, довершая впечатление разгрома России, в эти страшные дни, в космополитическом по духу Петербурге, в том центре, где революционеры уже мнили себя господами положения, раздался смело и решительно Ваш пламенный голос, проникнутый неподдельной скорбью за гибнущее Отечество, негодованием против разрушителей его, голос, призывающий всех, кому дорого Отечество, сплотиться под знаменем борьбы за Русь Православную, Царя Самодержавного и за Народ Русский. На зов этот откликнулись патриоты, и Вами была создана первая патриотическая организация — Союз Русского Народа, был заложен глубоко и крепко фундамент, на котором стали потом возникать и другие организации, в разных: формах и разными путями стремящиеся к одной цели — к развитию русской нации и культуры на исторических основах русской государственности. Возникшее в числе этих организаций в г. Киеве общество „Русский Богатырь“, свято храня память о Ваших исторических заслугах, единодушно избрало Вас своим Почетным членом и Совет Общества просит Вас оказать ему честь принятием сего звания и памятной грамоты.

    Г. Киев, Января 7 дня 1914 г. Председатель общества В.Э. Размитальский. Toв. предс. Маак. Члены Совета: Пачинек, иеромонах Серапион и др.»

    Обращает на себя внимание заключительная фраза: «свято храня память о Ваших исторических заслугах…» Заслуги — поднялся один из многих в памятные дни революционной смуты 1905 года, и, когда власть и общество уже считали дело государства Российского конченым, а революционеры праздновали победу, тогда вдруг голос мужественного человека прозвучал отрезвляющим набатом для России исторической и православной. Вслед за тем поднялись и другие. Нам, воспитанным на воспевании революции, кажется все это каким-то явлением из другого мира…



    Деньги черносотенцев

    Теперь, вероятно, следовало бы познакомиться поближе с биографическими данными нашего героя Александра Ивановича Дубровина. Согласно аттестату от июля 18 дня 1911 года, он был сверхштатским медицинским чиновником при Медицинском департаменте Министерства внутренних дел. В то время еще не существовало Министерства здравоохранения и делами охраны здоровья занималось МВД.

    Родился Александр Иванович Дубровин в 1855 году в Пензе. Православного исповедания. Кавалер орденов св. Святослава 2 и 3 ст. и св. Анны 3 ст. Происходит из дворян. Имения не имеет. Добавим: по его собственному воспоминанию, у них в семье была одна-единственная крепостная: это его собственная нянька, заменившая ему мать. Семья была бедной. Это видно не только по тому, что у него не было имения, но и еще по тому, что денег на учебу родители ему не могли дать. Он учился на казенный счет.

    В 1879 году он закончил курс наук в С.-Петербургской Медико-хирургической Академии и получил диплом лекаря 19 декабря того же года. Был обязан прослужить по военному ведомству за казенную стипендию 4 года и 6 месяцев и за невзнос платы за слушание лекций еще 2 года, а всего 6 лет и 6 месяцев. То есть для тех, кто учился за государственный счет, существовала система государственного распределения с обязанностью отработать определенное число лет там, куда направит государство.

    А.И. Дубровин получил назначение на службу в 5-й пехотный Калужский полк младшим врачом. Затем он получает назначение в Онежский полк, следуют новые переводы в другие полки. На самом деле все эти переводы были одной формальностью, потому что в реальности он после окончания Академии стал работать ординатором в С.-Петербургском Семеновском Александровском военном госпитале — с 25 января 1881 года.

    В 1884 году он был определен на службу в дом призрения и ремесленного образования бедных детей, состоявшего под покровительством Его Императорского Величества. Здесь он становится лично известен Александру III. Какие-то личные качества влияют на его службу. Ведь пробыв в гарнизоне всего около года, он попадает снова в Петербург, уже ординатором в госпиталь. Затем в учреждение, находившееся под покровительством Императора. В 90-е году он знаком с Великими Князьями, имеет доступ в привилегированный аристократический Яхт-клуб. Понятно, нужно было обладать незаурядными для бедного провинциала качествами, чтобы в русском обществе той поры, пронизанном психологией сословности, в котором происхождение играло очень важную роль, попасть в поле зрения Императора и Великих Князей. Мы знаем уже, что в 1901-м его избрали уже действительным членом Русского Собрания, куда стремились попасть многие знатные люди. Членами Русского Собрания были и министры, и титулованные особы.

    В 1896 году Дубровин служит все еще там же, но только заведение теперь называется иначе: Ремесленное училище цесаревича Николая. В том же году он произведен в Статские советники, что по Табели о рангах соответствовало военному чину полковника. Такое продвижение по службе нельзя считать очень удачным. Скорее обычным.

    Женат он был, согласно аттестату, первым браком на Елене Ивановне. Имел сыновей Александра (р. 15 августа 1879 г.) и Николая (р. 15 ноября 1881 г.). Один из сыновей стал инженером путей сообщения и работал на железной дороге. Другой — инженером-судостроителем. В 1913 году Александр Иванович гостил у своего сына, который был начальником участка Северо-Донецкой железной дороги на станции Основа (под Харьковом). Об этом факте мы узнаем благодаря справке врача, удостоверяющей, что Ст. сов. А.И. Дубровин, проживая у сына на указанной станции, с 25 декабря 1911 года по 15 января 1912 года был болен острым воспалением кишечника.

    Эта справка открывает еще одну, вполне обычную страницу в биографии любого человека: болезни и немощи нашего бренного тела. У А.И.Дубровина была спаечная болезнь после, видимо, операции аппендицита. Образовались в спайках замкнутые полости с гнойным содержимым. Последовали операция за операцией. Он перенес их, вероятно, три-четыре. Эта болезнь, сопровождаемая лихорадкой, болями по всему животу, ознобом, потерей аппетита и вялостью, периодически и надолго выводила его из строя. Тем удивительнее, что все годы до самой революции он продолжал заниматься общественно-политической деятельностью.

    Эта деятельность требовала от него огромных усилий и, кроме того, требовала постоянной заботы о добывании материальных средств. Издательская деятельность, разъезды с агитационной целью по России, содержание канцелярии, переписка со всеми монархическими организациями, отделами и подотделами и проч. и проч. Его собственное материальное положение постепенно ухудшалось. Тем не менее он продолжал заниматься благотворительной деятельностью.

    В 1916 году Дубровин купил бумаги военного займа «как верноподданный Его Императорского Величества, для чего воспользовался деньгами, вырученными от продажи собственного дома, что следует делать всем: что можно — продать, а бумаги военного займа купить, чтобы одержать победу над врагом». (Из протокола заседания Главного совета Всероссийского Дубровинского СРН от 16 января 1917 г.)

    Таким образом, статский советник врач Дубровин пожертвовал все, что у него было ценного — свой дом в Петрограде на дело победы над Германией, выполнив свой патриотический долг до конца. В это время ему было 62 года и он был тяжело болен…

    Несомненно привлекают к себе письма известной писательницы того времени Елизаветы Александровны Шабельской-Борк. После революции 1905 года она стала пламенной монархисткой и со всей силой своей богато одаренной натуры и невероятной энергией отдалась черносотенной деятельности в привычной для себя области — пера. Около семи лет она сотрудничала в «Русском Знамени», газете Главного Совета Союза Русского Народа, и тесно общалась на этом поприще с Дубровиным. Затем в конце 1913-го она ушла из газеты из-за расхождений чисто личного характера с Еленой Адриановной Полубояриновой, такой же, как она, яркой красоты женщиной и с таким же непреклонным характером. Понятно, что ужиться им вместе было невозможно. Тем не менее Елизавета Александровна сохранила самые теплые чувства к Дубровину.

    В некоторых работах советских историков страстно обличаются моральные качества черносотенцев. Честно говоря, смешно слушать обличения в моральной нечистоплотности от советских идеологов. Идеологов партии, которая имела свои мастерские по производству бомб, которыми торговала среди других террористических групп; партии, которая жила на награбленные деньги, затем брала их охотно хоть у немцев, хоть у американских евреев. Но так или иначе, сюжет принят: черносотенцы тянули деньги из правительства и на них жили, шиковали и именно из-за денег всякие подонки и шли служить правительству в эти «погромные» организации. Точно такое обвинение выдвигал и известный кумир «патриотизма» (нынешнего, официозного) Иван Ильин в своих статьях. В одной из них («Почему сокрушился в России монархический строй?») он пишет, что в России вообще не было никакой «продуманной, организованной и отстаивающей национальный трон (?!) политической партии». Вожди же монархистов только и добивались, что получать от правительства денежные субсидии. Для доказательства он ссылается не на личное наблюдение, которого у него не было, а на мнение либерального премьера В.Н. Коковцева, кстати, единственного министра царского правительства, получившего от масонского Временного правительства, то есть революционного, повышенную пенсию. То есть как раз тогда, когда это правительство посадило большинство министров, коллег графа Коковцева, в казематы Петропавловской крепости, откуда они уже никогда не вышли на свободу. Это справка для характеристики как самого либерального Коковцева, так и для Ильина, бывшего, как выше было упомянуто, человеком революционных взглядов, близким по своим родственным связям как с интеллигентным московским еврейством, так и с руководством кадетской партии. Так вот, ссылаясь на графа Коковцева, Ильин уверяет, что была в России «не партия монархистов, а группа вымогающих просителей». Конечно, здесь не место вступать в какую-то полемику с бывшим революционером, потом масоном и клеветником. Приведенная ссылка лишь повод дать место из писем Шабельской-Борк Дубровину. В одном из них, за 1911 год, Елизавета Александровна, в то время уже далеко не молодая женщина (р. 1855 г.), имевшая за плечами более чем 25 лет литературной деятельности, пишет Александру Ивановичу:

    «Если окажется возможным прислать с ней (посланной девушкой — В.О.) хотя бы три рубля — в счет гонорара. Очень прошу, родной, сделайте. Потому что нет дома ни гроша, а вечером надо Алексею Николаевичу в Русское Собрание и нам обоим на молебен. А чем платить извозчику. Не говоря уже о том, что и кушать надо бы. Простите, что надоедаю, да что же делать. Уж очень тяжко живется последнее время».

    В другом письме она пишет снова:

    «Голубчик Александр Иванович, ради Бога, нельзя ли хоть немножко денег… Хоть пять рублей дайте девушке моей. Хотела сама прийти, да лежу больная и, ей-Богу, мигренину не на что купить. Хвораю уже третий день, но воззвание или письмо к Отделам написано и смею надеяться, вам понравится. () Если вас нет дома, то, вернувшись, пришлите кого-нибудь. Повторяю, хоть с пятью рублями. А то сижу без дров, и, главное, без мигренину, а голова разваливается».

    Письмо относится к тому же 1911 году. Еще одно письмо Дубровину. В нем она жалуется, что на ее просьбу прислать ей хоть несколько рублей за уже напечатанное газетой «Русское знамя» глав из ее романа, ей в редакции даже не ответили. Алеша, пишет она в редакцию, «конечно, (сам) зайдет, если мороз спадет. А то у него заложена шинель (для того я просила у Полубояриновой денег), а пальто старенькое уже плоховато. Боюсь. Он легко простуживается».

    Здесь надо пояснить: мигренин — лекарство от головой боли. Алексей Николаевич Борк, врач. Они поженились где-то в году 1896-м. Долгое время вел бесплатный прием больных в амбулатории при редакции «Русское Знамя», специально созданной для бедных людей, членов Союза Русского Народа. Кроме того, он выполнял в редакции и редакторские обязанности и писал статьи. Фамилию мужа она присоединила к своей и стала Шабельской-Борк. Сама она родом из обеспеченной дворянской семьи, чье имение находилось в Харьковской губернии.

    Характеризуя самого Дубровина, она пишет:

    «Да и Вы, святой человек, все отдали, что могли Бог знает один размер Ваших жертв святому делу, но верьте — все люди русские сердцем чувствуют вашу высокую самоотверженную жертву и ценят Вас, как главный оплот патриотизма. (…) Вот почему я перед Вами преклоняюсь как перед героем, именно настоящим, не знающим сам своей цены, своего геройства. Да мы то знаем с Алексеем Николаевичем. Мы хотели сделать тоже, да не смогли. А вы смогли и сумели. Это никогда позабыться не может. (…) Поэтому берегите себя, родной наш. Не забывайте, что Вы нужны России и Государю…, а отчасти и Вашим искренним почитателям и друзьям.

    Е. Шабельская».

    Нелишне здесь привести еще кое-какие подробности из темы «деньги черносотенцев». Просто первые пришедшие на память, но, вероятно, мало кому известные. В Москве в районе Пречистенки на деньги А С. Шмакова, известного адвоката и автора многочисленных работ по еврейскому вопросу («Международное тайное правительство», «Свобода и евреи», «Погром в Киеве» и другие), содержался приют для 45 детей, сирот, чьи отцы погибли на фронте в японскую войну. За это благое дело А.С. Шмаков получил благодарность от Императрицы Марии Федоровны. Шмаков отдал на это дело около 80 тысяч рублей, полученных им в качестве гонорара за одно крупное, выигранное им дело.

    В Киеве на деньги Дубровина содержался приют для малолетних детей из очень бедных семей. В Петроковской губернии (ныне в Польше) на деньги В.В. Казаринова, члена редакционной Комиссии издательства Русского Народного Союза им. Михаила Архангела, в его двухэтажном кирпичном доме также На его деньги, содержался приют для 40 детей полицейских и жандармов, ставших сиротами следствие революционных террористических актов. В Русском Собрании в С.-Петербурге находилась гимназия, содержавшаяся на деньги членов этого собрания.

    В Иркутске, — то же самое, гимназия на деньги местных монархистов. В Одессе — целых четыре учебных заведения находились на иждивении Союза Русских Людей под руководством Николая Николаевича Родзевича (расстрелян в 1919 году большевиками). В своем имении замечательная детская историческиая писательница Мария Александровна Мариуца-Гринева содержала педагогическую семинарию и еще начальную школу. Плюс к этому она построила женский монастырь, находившийся на ее же попечении. Она же, говоря попутно, открыла десятки отделов Союза Русского Народа у себя на Киевщине и на Волыни.

    Кстати в Москве, на Ходынке до сих пор чудом сохранился храм памяти убиенного Великого князя Сергея Александровича и всех жертв революционного террора 1905–1906 гг. Ныне храм восстанавливается. Построен он был на деньги члена Русской Монархической Партии А.И.Колесникова и при поддержке московских монархистов. Внутри храма по его стенам были мраморные доски с вы6итыми золотом именами погибших от эсеровских и прочих бомб и пуль русских людей, исполнивших свои долг защиты отечества.

    Конечно, это своя тема, но она важна: черносотенцы и благотворительность. Когда нам говорят, что никакой альтернативы нет творящемуся безобразию, мы пытаемся вглядеться в наше прошлое, как оно предстает нам со страниц сочинений советских историков, темно и невнятно. В нем царствуют то одни преступники, то другие. Ну что, кажется, тема — «черносотенцы». Кажется, все дело сводится к одному: устраивали они погромы или нет. Примерно в этом ключе написана и книга г. Кожинова на эту тему. Убивали несчастных либералов или нет. Глупости все это, если честно. Если бы все дело сводилось бы к этим вопросам, то никто не стал бы предавать забвению эту страницу русской истории. Немецкие фашисты убивали много, много воевали, устраивали погромы и лагеря, а о них пишут и пишут. Пусть те, кто не думал на эту тему, подумает — почему так обстоят дела.

    А мы пока вернемся к нашей прямой теме.

    Еще одно к письму Шабельской Дубровину (этих писем много). Речь идет об убийстве в Киеве 12-летнего мальчика Андрюши Ющинского в марте 1911 года. Она пишет Дубровину: «…это ритуальное убийство меня так расстроило, что не могла ни о чем другом думать. Ужасно… 45 ран. При жизни. Право же, звери милосердней. О жиды! Об одном молю господа — дожить до возмездия, до изгнания их из России. И дождутся они кровавых репрессий, увидите. Такие убийства не прощают. Кровь вопиет к Господу».

    Письмо помечено 15 апреля 1911 года.

    И возникает все тот же совершенно риторический вопрос, поскольку на него нет ответа. Зачем ей, яркой, красивой женщине, талантливой, за кем волочились министры, прожившей много лет в Германии, влюбленной в театр, со всеми данными светской львицы, было «все это»?

    По ее письмам видно только одно, иначе она не могла. Иначе — противно. Ведь так важно уважать себя. Иметь свои убеждения. Она их имела, при всем авантюрном складе своего характера. Но вот поди ж ты, вместо яркой светской жизни — борьба до последнего. И без гроша.

    В июле 1918 года Елизавета Александровна Шабельская-Борк, уже потерявшая своего мужа, Алексея Николаевича Борка, пишет своему старому знакомому, одному из создателей Союза Русского народа, к этому времени отошедшему от всех политических дел, письмо. В нем она говорит, что готовится уехать куда-нибудь так как «откровенно признаюсь — жить с жидовкой в одной квартире выше моих сил. Устроиться отдельно сейчас не имею средств, да и не хочу огорчать и обирать брата. Выход, следовательно, один — уехать вон из Петрограда».

    Где и как она кончила свою жизнь — неизвестно. По крайней мере, уже в апреле 1922 года Амфитеатров написал о ней что-то вроде некролога-воспоминания. В 30-е годы в Риге вышли в свет ее произведения из трилогии «Сатанисты XX века». Ее сын, Петр Николаевич (р. 1893 г.), боевой офицер, стрелял в Милюкова, но убил случайно Набокова, отца писателя. Этот выстрел в негодяя, кого, как и Керенского, ненавидели все нормальные русские люди, и судебный процесс прославили фамилию Шабельских больше, чем все литературные труды его матери, написанные в течение более чем 30-ти лет…

    Адресат Шабельской — профессор Б.В. Никольский, уже в следующем, 1919 году, был расстрелян. Был расстрелян блестящий пушкинист, литературовед, поэт, специалист по римскому праву, знаток и переводчик античной литературы. З. Гиппиус так описывает смертный час Бориса Владимировича Никольского, сподвижника Дубровина, близкого друга архиепископа Антония Храповицкого:

    «Недавно расстреляли профессора Б. Никольского. Имущество его и великолепную библиотеку конфисковали. Жена его сошла с ума. Остались дочь 18 лет и сын 17-ти. На днях сына потребовали во „Всеобуч“… Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотком объявил (шутники эти комиссары!): „А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам скормили“. Зверей Зоологического сада, еще не подохших, кормят свежими трупами расстрелянных… Объявление так подействовало на мальчика, что он четвертые сутки лежит в бреду. (Гиппиус З.Н., Петербургский дневник. М., 1991, с. 54–55). (Имя комиссара я знаю)».

    … Женские типы в среде монархических организаций — вообще тема просто героическая. Такой же, как Шабельская, была и Елена Адриановна Полубояринова, на чьи деньги содержалась газета «Русское Знамя». Ежегодно 100 000 руб. она отдавала на эту газету. Властная, жесткая и красивая женщина. На ее фотографиях виден хорошо этот взгляд уверенного в себе человека, прекрасно знающего себе цену и неспособного дрогнуть даже перед красными комиссарами. Даже на допросе в ЧСК Временного правительства она ведет себя твердо и высокомерно. Ей нечего скрывать. Она гордится, что всю жизнь отдала делу борьбу с теми негодяями, что теперь ее смеют допрашивать. Пробыв несколько месяцев в тюрьме, арестована 11 марта 1917, по воле кадетского правительства она была все-таки отпущена на свободу. И все. Был человек, а куда он делся? Ни следа не осталось от нее. Куда она уехала, где жила потом, — ничего не известно. Пустыня. У нас другие заботы и другие имена. А здесь человек вел газету, сражался, отдавал свои деньги на борьбу с разрушителями России, пострадал, исчез — и ни слова.

    Была еще замечательная женщина — Анна Ивановна Караулова. Все годы, от 1906 до самого семнадцатого, она возглавляла Вологодский отдел Союза Русского Народа. Всматриваешься в ее портрет… Теперь таких лиц и таких взглядов у наших женщин нет. Их нет и у нас. Мы даже не замечаем, насколько мы стали ничтожнее, серее, будничнее, чем «те». Посмотрите на фотографии своих бабушек, дедушек, своих далеких и близких родственников, когда-то ушедших еще на Первую мировую. Это уважение к себе, непоколебимое чувство уверенности, что ты живешь по правде, по чистой совести, и твердое ощущение, что ты живешь по-Божьему.

    Мужество. Да, его тоже не всегда хватает. А у тех людей оно было. Ведь только за 1906 и 1907 годы было убито 55 председателей отделов Союза Русского Народа.

    Завершая тему о горестном положении правых писателей и публицистов, можно добавить еще два эпизода, которые должны утешить как автора этого очерка, так и многих других современных русских писателей и публицистов. Эти эпизоды взяты мной совершенно случайно из множества других и только потому, что попались на глаза.

    Доцент Петербургского университета по кафедре римского права, литературовед и поэт (кому А. Блок был обязан своими первыми шагами в печати) Б.В. Никольский, о его трагической судьбе уже было сказано здесь, в 1903 году пишет историку, профессору Харьковского университета А.С. Вязигину письмо. Оба они, и Никольский и Вязигин, — люди правых взглядов, члены Русского Собрания. Оба они вскоре станут лидерами монархических организаций. Вязигин был издателем-редактором харьковского журнала «Мирный Труд», имевшего всероссийское значение. Никольский возглавляет литературный кружок студентов правого направления «Христианское содружество». В этом кружке было около 70 человек, — это капля в море революционного, атеистического студенчества, — писал Никольский. Многие из студентов-кружковцев пишут неплохие стихи. Нельзя ли их опубликовать в журнале Вязигина? В ответ Андрей Сергеевич соглашается с общим мнением Никольского. Он и сам видит отдельных студентов, «идеально смотрящих на свои задачи, однако большинство грубо, дико, невежественно и развратно; пьянство, картеж и блудные похождения их любимое времяпрепровождение. Умственного труда они бегают, будучи к нему совершенно неподготовлены, поэзии не понимают, не ценят, не знают мастеров слова. Хотелось бы (им) показать, что они „отстали“, что „новые“ люди идут к религии, идеализму, нравственности».

    Что же касается просьбы Бориса Владимировича Никольского, то он готов напечатать стихи его питомцев в «Мирном Труде», но без гонорара. Гонорар платить он не в состоянии. И поясняет: «Подписчиков очень мало, расходы приходится покрывать из очень скудных средств, отказываясь от литературного заработка в других изданиях. Ведь сотрудники работают из-за идеи, а мне приходится нести обязанности редактора, секретаря, корректора, сотрудник, рассыльного и проч. Конечно, без всякого вознаграждения, но с приплатою из своего кармана».

    Другой эпизод о том же. В архивных бумагах Главного Совета Союза Русского Народа за 1912 год имеется такая протокольная запись: председатель Воршанского отдела С.Р.Н. просит помочь издательнице правой газеты «Владимирский листок» госпоже Чумикиной «присылкою старой машинки и шрифта».

    Конечно, такое безденежье было одной из причин того, что собственно русская печать к началу века XX влачила и в количественном и в качественном отношении в общем-то незавидное существование. Лучшие силы уходили туда, где можно было обеспеченно жить литературным трудом. Для сравнения скажем, что самым высокооплачиваемым писателем в начале XX века был Леонид Андреев. Ему из еврейского сундука платили, по свидетельству А. Белого около 1000 рублей за примерно 16 машинописных страничек. Это при том, что большинство жителей Петербурга и за целый год не получали таких денег. Жалованье ординарного профессора университета составляло около 3000 рублей в год. И это были очень большие деньги. Министр получил 15–20 тысяч в год. Леонид Андреев получал столько за одну повесть. Куприн получал за тот же авторский лист, те же 16 машинописных страниц, около 450 рублей. Милюкову в еврейско-кадетской газете «Речь» Бака, Гессена и Винавера платили за чисто номинальное редакторство 20 000 рублей. Андрей Белый получал самые маленькие гонорары в этой либерально-писательской среде — 75 рублей за авторский лист. По его собственным словам, такого гонорара за роман «Петербург» ему хватило на три года совершенно безбедной жизни в Западной Европе. Эти деньги ему регулярно поступали переводом по мере напечатания романа в журнале то в Швейцарию, то в Париж, то еще куда-нибудь, куда заносила его любознательность туриста. Такое положение дел объясняется очень просто. Известный русский писатель И.А. Родионов по этому поводу писал: «В их руках около 80 % русской печати, журналистов же еврейского происхождения, по всей вероятности, найдется более 90 %». И с горечью замечал: «Если же среди русских писателей найдется такой стойкий характер и проявит себя, то всесильное еврейство наложит на него херем или воздвигнет на него такое гонение, что вся жизнь такого человека обратится в сплошной ад… Его произведений, будь они озарены хоть блеском гения, никто читать не станет; ему никто не даст работы и в конце концов такому человеку придется или уходить с литературного поприща или умирать с голода». («Два доклада». СПб., 1912, с. 136, 140.)

    Эти сравнения помогают понять многое. И не только в прошлом, но и в настоящем.

    При этом нельзя хотя бы вскользь не коснуться одного литературно-исторического парадокса, являющегося примером самой поразительной неблагодарности либерального потомства в отношении тех, кто дал возможность состояться как писателям нашим классикам. Кого мы должны благодарить, что у нас есть эти имена? Ответ на этот вопрос сразу объясняет причину неблагодарности либерально-культурного потомства. Имена тех, кто стал печатать произведения наших классиков тогда, когда другие отказывались, известны — это два реакционера: Катков со своим «Русским Вестником» и А.С. Суворин. Оба записаны в либеральном синодике в черносотенцы. Но именно они стали печатать Достоевского и Толстого, Тургенева и Чехова. Кого благодарил Достоевский за то, что он как писатель состоялся — реакционера Каткова. Кого благодарил Тургенев — увы, но тоже все того же — Каткова. Именно последний не только брался печатать будущих классиков, но он в отличие от других издателей платил им высокие гонорары и тем дал возможность этим писателям жить и писать. А нам подарил сочинения этих светочей литературы. А не будь Суворина — не было бы и Чехова. Это он, реакционер и черносотенец, увидел в молодом авторе смешных маленьких юморесок большого писателя. Именно он и никто другой. Итак, два реакционера, черносотенца подарили нам и всему человечеству, и прогрессивному, и черносотенному, русских классиков…

    В заключение скажем, что Александр Иванович Дубровин после февральского переворота был арестован и помещен в Петропавловскую крепость. Здесь нет ничего удивительного. Попал в руки либералов-кадетов черносотенец. Еще недавно черносотенный царизм давал жить сытно и кудряво этим кадетам, нянчился с ними и спрашивал, чего еще изволите, а те ножкой все больше — ничего не надо, нужна вся власть. Теперь свободолюбивые кадеты начали свое правление с расправы над своими политическими врагами. Была создана при Временном правительстве «Комиссия для внесудебных арестов». Да, внесудебных. То есть незаконных. Вот здесь-то и началось нечто необычное. Столько лет кадеты твердили, что Дубровин погромщик, что он организовал убийства такого-то и такого-то. Получив все карты в руки, все следственные дела из судебных органов, имея возможность допрашивать кого угодно, что нашли за Дубровиным? Какие вины, какие преступления? Кажется, вот уже сейчас и повалятся одни доказательства за другими. Да и вообще теперь-то, наконец, можно будет обнародовать такие дела за черносотенцами, такие дела! Сначала у следователей Временного правительства от ожидаемого успеха кружилась голова. Затем она не кружилась, затем закружилась, но в другую сторону. Но об этом, если Бог приведет, в другой раз. Итак, оставим вопрос, что же нашли следователи революционного правительства за черносотенцами вообще и за Дубровиным в частности. Не скроем, перед нами история Великой лжи, вошедшей во все учебники истории и энциклопедические словари. При этом все юридические нормы оказались попраны.



    Забытые голоса

    Вся наша предреволюционная история, то есть история последних десятилетий существования Российской империи, предстает перед нами в виде какого-то огромного флюса, с раздутой влево щекой, и нам объясняют как бы подспудно, что это и есть образ России. Уже почти сто лет все журналы, газеты, книги по культуре и политической истории посвящены деятелям одного круга идей. Это все исключительно — представители одного либерально-интеллигентного и радикального круга, замечательные и талантливые, пламенные и великие революционеры и писатели, философы и поэты. Создается впечатление, что вся Россия только и мечтала, что расстаться со своей спокойной и размеренной жизнью и погрузиться в пучину смуты, с голодом, нищетой, подвалами Лубянки и ГУЛАГами. Читая же деятелей либерального направления, создается впечатление — в дополнение к первому, — что «лучшая часть» думала о демократии и свободе слова. И что если бы не большевики, о, тогда… На самом деле, не думала.

    Большая же часть населения России не только не мечтала о демократии, но само это слово было ему непонятным. Она, эта подавляющая часть, жила, надо сказать, не письменной культурой, а устной. Для нее, этой большей части, то есть примерно для 150 миллионов человек, были совершенно безразличны имена тех замечательных и пламенных, талантливых и гениальных, которые украшают страницы нашей исторической и литературоведческой литературы. Интересы этих 150 миллионов и выражал Дубровин и его соратники. Трагическим образом Великая письменная культура вступила в глубокое противоречие с устной культурой, будучи пронизанной антирелигиозным духом. И это противоречие завершилось уничтожением устной культуры. Пушкин победил, но язык просфирен, где он сам учился русскому языку, исчез. И новому Пушкину уже негде учиться русскому языку. Вот ведь в чем дело-то.

    Каким-то образом, несмотря на огромное количество литературы, посвященной истории России XIX века и начала XX, в которой авторы, писатели и философы, публицисты и политики пытаются осмыслить произошедшее с нашей страной, не звучит важнейшая тема, ось нашей трагедии — весь послепетровский период до самой революции семнадцатого был периодом трагического столкновения и беспощадной борьбы Великой письменной атеистической культуры с еще более Великой устной культурой, основанной исключительно на христианской традиции, обычае, авторитете старших и опытных, и в которой каждый человек является реальным носителем культуры и одновременно ее творцом. Здесь нет никакой внешней, государственной цензуры. Только Великая устная культура лишена всякого признака политической тенденциозности и диктата «сверху». В этом столкновении и гибели этой Великой устной, традиционной христианской культуры и есть гвоздь всей трагедии России.

    Ее голос затих навеки. А вместе с этим затих и голос огромной страны. Мы читаем романы, повести, читаем очерки той поры, но голосов деревни, села, городов и городков, ярмарок и народных гулянии мы не слышим. Не слышим голоса, доносящегося и из изб и городских квартир. Не слышим не потому, что писатели плохо писали и пишут. Нет, писали и пишут хорошо. Не слышим потому, что стали глухими. А стали глухими именно потому, что мы — дети печатного слова, дети литературы. Глухие к живому слову.

    Может показаться странным и не идущим к месту весь этот пассаж, которым закрывается сюжет, связанный с именем председателя Союза Русского Народа, статским советником, сверхштатным чиновником по Медицинскому Департаменту Министерства Внутренних Дел Александром Ивановичем Дубровиным.

    Но здесь надо объяснить, почему автор этих строк вынужден был прибегнуть к такому эмоциональному «обличению» нашей письменной литературы по истории и культуре. Огромное количество документов, имеющихся в фонде архива, из которого извлечены вышеприведенные документы, касающиеся так или иначе Дубровина, с одной стороны, представляют собой огромный интерес и для историков, и для литераторов. Но дело в том, что они все нуждаются в комментариях, возможно, развернутых. Чтобы они заговорили, нужно представить их в какой-то понятной читателю смысловой среде. К примеру, кто знает сегодня имя Елизаветы Александровны Шабельской? Имя прот. И. Восторгова, вероятно, с какой-то стороны кто-то из читателей слышал. Слава Богу, недавно был издан пятитомник его трудов. Имя Меньшикова для читателей «Слова», вероятно, тоже не представляет тайны. Журнал одним из первых опубликовал его предсмертные записки и письма жене. Можно назвать еще несколько имен, которые сами по себе почти знакомы.

    Но проблема заключается не в именах самих по себе, а в том историческом контексте, в социально-исторической среде, в которой они действовали. Главные проблемы, которые их волновали, нам совершенно неизвестны. Нам трудно понять менталитет этих людей. Историки попытались увести нас от понимания той реальной политической ситуации, которая действительно была трагической. И очень сложной. По наивности, внушенной нам исторической советской школой, кажется, что вся проблема сводилась к борьбе богатых и заносчивых аристократов и бедных людей, ими угнетаемых. Конечно, сегодня звучат голоса, правда одинокие, что дело не в социологических схемах.

    Перед обладателем архивных материалов, историком, занимающимся историей нашей страны и ее последним предреволюционным периодом, стоит проблема почти неразрешимая. В этом надо честно признаться. Либо надо ему, ломая себя, дополнять известное какими-то деталями из истории и культуры нашего прошлого, тем укрепляя лишь общий искаженный облик России и ее внутренней жизни на протяжении десятилетий и веков. Либо надо открывать новую тему и детально, доходчиво знакомить читателя как с новыми материалами, так и давно известными, давая другие пропорции и другие значимости.

    Но для того, чтобы это делать, нужно знать, кто тебя будет публиковать, дадут ли тебе место в печатных органах, и сколько именно. Здесь таким манером, как — «слушай, старик, может, чего там подбросишь интересненького — страниц этак на десять — двадцать» — далеко не уедешь. Иногда, смотришь, подбрасывают: то там, то здесь что-то появляется «этакого»… и проходит совершенно незамеченным. Один очень важный пример, поясняющий мою мысль наглядным образом, хочется привести, так как сегодня этот пример будет понят всеми. Лет двадцать — тридцать назад его, вероятно, поняли бы единицы. Дело вот в чем. Еще до революции в искусствоведении сложилась совершенно определенная постановка вкуса и взгляда на стоящее и великое в изобразительном искусстве.

    Согласно этому взгляду все искусство Древней Руси — есть глубокий период варварства, от которого лучше всего избавляться — мотыгой, молотом и взрывчаткой. Вся икона наша русская представлялась плодом неумения и невладения искусством живописи. Данная на иконах обратная перспектива убеждала в этом маститых искусствоведов окончательно. Еще до революции начался поход, замечу, совершенно варварский, против всего искусства Древней Руси. Я сам неоднократно выслушивал речи «маститых» на эту тему. Убедить «маститого» как от искусствоведения, так и от литературоведения в том, что они в данном случае выступают просто как обыкновенные дураки, не иначе, еще никому в мире не удавалось. Один знакомый мой сверстник, однажды, когда мы шли по улице, признался, пожимая плечами, увидев на прилавке какой-то итальянский альбом с иконами Рублева, Ушакова и другими: «Ну вот я профессиональный искусствовед, а ведь вот если бы не эти альбомы с Запада, то встреть я икону хоть того же Рублева, пнул бы ногой, как безобразную мазню». И заключил удивленным возгласом: «Чего они в „этом всем“ нашли! Там». Там, значит, за кордоном.

    Оборачиваясь к нашему Русскому прошлому, в том числе и к теме «Дубровин и его соратники» или, что то же, к теме «борьба с революцией и демократией в России», видишь ту же ситуацию. А ведь речь идет о камне, который отвергли строители и который лежит в основе всей Русской истории и русского самосознания. Я глубоко уверен, что придет время, пройдут десятилетия и не мы, а кто-нибудь оттуда начнет разрабатывать наши же новые имена и новые сюжеты, а наши российские издательства начнут перепечатывать, а затем появятся и свои историки на эту тему. При этом западниками все будет изгажено до последней степени. Все будет так. Пока же имена одних и тех же набивших оскомину своим величием деятелей, как и прежде, будут доканывать читателя со страниц журналов и множества книг…

    Следует заметить — в правом, контрреволюционном лагере в дореволюционной России люди были не умнее, конечно, представителей левой интеллигенции. Были всякие — разные. Были и такие, кто полдня был красным, а полдня — белым. Было бы упрощением видеть всю проблему в том, чтобы к известному добавить неизвестное. И сделать картину на два-три метра шире. От этого картина, конечно, не улучшится. Речь идет о другом. Кажется, пора бы обратиться к русской истории, а не к истории революций и революционеров…


    «Русский мир», № 4, 2000

    Путь на голгофу


    Мало кто понимает, что официальная, тиражированная миллионами экземпляров, история России есть всего лишь грубая фальсификация. Русский народ обрёл по Божией благодати Православие, а затем, в длительной борьбе, утвердил выстраданное им самодержавие. Православие и самодержавие мощно, непоколебимо легли в основу его национальной самобытности. Русский национальный дух выразил себя в первую очередь в Основных законах Российской Империи. Твердо и ясно обозначенные каноны и догматы Русской Православной Церкви указывали каждому человеку его личное место на земле и исключали шатание в мыслях и делах, они же служили и препятствием на пути произвола власть имущих. Можно смело сказать, что Русь созидалась священным огнём святости, горевшим в груди каждого россиянина. Относительно же монархии к месту будет вспомнить слова философа С. Франка: «Глубоко в недрах исторической почвы, в последних религиозных глубинах народной души было укреплено корнями — казалось, незыблемо — могучие дерево монархии; все остальное, что было в России, вся правовая, общественная, бытовая и духовная культура произрастала из её ствола и держалась только им».

    Иудаизм лёг в основу европейского Просвещения XVIII века, как пишет об этом известный историк философии Куно Фишер, он же — и в основе социалистической идеи. Нетрудно заметить, что такие мыслители, как Чернышевский, Герцен, Добролюбов, отличались глубоким презрением к русскому народу, его истории, верованиям, святыням. К концу XIX века стало ясно самым далёким от политики людям, что в основном во главе «освободительного» движения стоят евреи. Имена их появлялись на страницах газет, если сообщалось об убийстве того или иного должностного лица — от урядника до губернатора и министра. Известный революционер Рубинович «приговорил» к смерти Великого князя Сергея Александровича, что и было исполнено масоном Евно Фиркишевичем Азефом с подручными.

    Чудовищная волна кощунств, поднятая воинствующим атеизмом, не могла, конечно, оставить равнодушными русских людей. И вот здесь-то начинается самое загадочное в нашей официальной (считай, лживой) истории. Примитивные «теории» — «бей ломай, и будет рай» описаны в самых ярких красках. Имена писателей, философов, ненавидящих устои русского народа, его историю и культуру, крепко вбиты в головы. Но не знаем мы тех, кто встал грудью на защиту родины в тот час. Почему? Нужно было вытравить террором и обманом, замалчиванием и клеветой святое и ясное русское созидательное начало. Однако же в XIX веке и в начале нынешнего оскорбления вождя русского народа, с кем этот народ делил трудности и невзгоды — Царя — не воспринимались так безразлично русскими, как сейчас. И тогда уже был «страх иудейский», но не до такой степени трепетали русские, чтобы бояться назвать вещи своими именами.

    В последние десятилетия перед падением России как национальной державы ответом на распространяющееся повсеместно политическое хулиганство стали появляться национальные патриотические объединения. Но лишь в конце 1900 года появилось первое массовое национально-патриотическое общество — Русское Собрание.

    Заметим, что и в начале нынешнего века понятия национальный, монархический, патриотический, черносотенный, реакционный считались синонимами. «Передовые» понятия — прогрессивный, современный, социалистический, конституционный, интернациональный. Взрывая церковь с чудотворной иконой, говорили: так надо, ведь мы интернационалисты.

    Русское Собрание объединило всех, стоящих на твёрдых основах исторических начал русской жизни. Его отделения в первые же годы были открыты во всех главных городах Российской Империи. Среди первостепенных задач было: «Ознакомить наше общество со всем, что сделано важного и своеобразного русскими людьми во всех областях научного и художественного творчества». Членами собрания стали патриотически настроенные преподаватели высших и средних учебных заведений, учёные, писатели, художники, артисты, врачи, юристы. Можно назвать несколько имён: историк Д. Иловайский, поэт В. Величко, профессор Б. Никольский, князь Д. Голицын… Только в Петербурге Русское Собрание объединяло полторы тысячи человек. С 1903 выходят еженедельник «Известия Русского Cобрания».

    31 декабря 1904 г. депутация Русского Собрания была принята Царём. В приветственном адресе Царю, в частности, говорилось: «Р. С. возникло в те дни, когда обозначилась в русских людях необходимость сплотиться ради мирной работы и духовного противодействия чуждым нашему общественному укладу течениям… В духовном единении со всеми истинно русскими людьми Русское Cобрание знает, что мощь нашей Родины зиждется на нераздельных святынях Православия, Cамодержавия, народности… Мощь России — в укреплении русского духа».

    В программном документе Русского Собрания, ставшем образцом для других национально-патриотических организаций, подчёркивалось: «Православная Церковь должна сохранять в России господствующее положение. Царское самодержавие должно основываться на постоянном единении Царя с народом. Племенные вопросы в России должны разрешаться сообразно степени готовности отдельной народности служить России и русскому народу в достижении общегосударственных задач. Все попытки к расчленению России под каким бы то ни было предлогом не должны быть допускаемы. Еврейский вопрос должен быть разрешён законами и мерами управления особо от других племенных вопросов ввиду продолжающийся стихийной враждебности еврейства к христианству и нееврейским национальностям и стремления евреев к мировому господству. Верховным мерилом деятельности государственного управления под самодержавным Царём в единении его с народом должно быть народное благо».

    Наступил 1905 г. В стране нарастал хаос, провоцируемый либеральным правительством через его бесконечные уступки революционным боевикам. Правительство более всего боялось «голоса общественности», созидаемого еврейскими газетами различного толка: «Речь», «Биржевые ведомости», «День»… Вместо того, чтобы обратиться за помощью к народу, в подавляющем своём большинстве настроенному враждебно к красным террористам с их гнусными лозунгами, оно предпочло политику уступок. Царским манифестом от 6 августа 1905 г. и 17 октября в стране создавалась Государственная дума, и разрешались политические партии. Страна шла к развалу. В большинстве городов России в октябре 1905 г. начались беспорядки, несомненно, спланированные из одного центра и вызванные силами, заинтересованными в поражении России в войне с Японией. Поражение должно было стать прологом к анархии, кровавому бунту и захвату власти враждебным русскому народу силами. Беспорядки были организованы на деньги еврейских банкиров и японцев. В получении денег с этой стороны признавался вполне открыто Савинков, равно и как Павел Милюков, опубликовавший свои воспоминания…

    Сейчас каждому школьнику ясно, что революция, как планомерное разрушению исторических устоев тысячелетнего государства, без денег, не могла бы осуществляться. Оружие, подкупы должностных лиц, содержание кадров «профессиональных» террористов, бумага для прокламаций, листовок, газет, деньги рабочим на период забастовок… Забастовка, скажем, в течение 10 дней 140000 рабочих Петербурга «стоила» организаторам минимум 500000 тысяч рублей. Если к этому присовокупить закупку оружия, то счёт пойдёт на миллионы. Хорошо известно о финансировании революции 1905 г., и революционного движения вплоть до 1917 г., и таких деятелей как Керенский и Ленин. Опубликованные в 1953 г. многочисленные документы германского генерального штаба и министерства иностранных дел Германии достаточно ясно об этом говорят. Достаточно прочесть труд Ю. Изместьева «Россия в XX веке».

    В послании Святейшего Синода от 15 января 1905 г. прямо говорится о том, что смута в России делается на иностранные деньги.

    В октябре 1905 г. боевики организовали выступления против власти, их отряды захватывали правительственные здания. Одновременно они организовывали митинги и демонстрации с кощунственными лозунгами: «Долой самодержавие!», «Долой попов!», устраивали гнусные сцены похорон Царя, рвали портреты. Верных присяге людей, не желавших присоединиться к краснофлажной толпе, запросто убивали.

    Большинство рабочих и служащих были терроризированы немногочисленными, но вооружёнными боевиками в чёрных рубахах, высоких сапогах и студенческих фуражках и вынуждены были бастовать и, соответственно, голодать. В Москве и Петербурге выдавались деньги активистам рабочих на забастовку. Активисты бунда, социал-демократы и прочие коноводы разрухи действовали, не прячась. Лев Тихомиров, известный публицист, монархист, сотрудник «Московских ведомостей» замечает: «В Москве прокламации гласят, что, дескать, „пролетариям“ не следует вмешиваться в войну русского правительства и должно „соединиться с японскими пролетариями“. Рабочим раздают массу денег, подбивая к стачке, ну, конечно, то же и в Петербурге».

    В краткой биографии рабочего, члена Союза Русского Народа Снесарева («Книга Русской Скорби») описывается эпизод, когда этот черносотенец вошёл в трактир возле завода и застал как раз сцену раздачи рабочим-активистам денег. Он вступил в драку, а через несколько дней был убит прямо на заводе.

    В Москве в октябре 1905 г. войск почти не было. Чтобы вызвать голод, красные громили булочные, магазины, обливали керосином мясо и муку. По их приказу были закрыты все аптеки. Прекратилась подача воды и электричества. 15 октября студенты Московского университета явились в Охотный ряд и потребовали от продавцов, чтобы те прекратили продажу продуктов, в первую очередь мяса. По мысли красных «освобожденцев», кричащих: «Долой самодержавие!», «Да здравствует коммунизм!», голод должен был сделать жителей революционерами, озлобить москвичей на власть. И вот тогда продавцы магазинов и лавочек Охотного ряда вышли из-за прилавков и начали бить юных «освобожденцев» Забавно, но наши демократы не могут и по сей день забыть нанесённой им обиды, до сих пор клеят неугодным ярлык «охотнорядцы».

    В те грозные осенние дни 1905 г. несколько десятков человек сошлись по инициативе редактора газеты «Московские Ведомости» Владимира Андреевича Грингмута и договорились положить начало первой монархической политической партии, её назвали Русская Монархическая Партия. Видное место в создании её принадлежит протоиерею о. Иоанну Восторгову, прекрасному оратору и публицисту, автору многих сочинений, раскрывающих враждебность всех социалистических прожекторов христианству. Отец Иоанн расстрелян в Петровском Парке в 1918 г. вместе с русскими министрами Маклаковым, Щегловитовым, Хвостовым, генералом Белецким, ксёндзом Лютостанским, епископом Серафимом. Русская Монархическая Партия быстро приобрела вес в политическом мире, открыла десятки отделов по всей стране. В ней состоял художник Виктор Михайлович Васнецов, автор большинства памятников на могилах русских людей, погибших от рук боевиков-социалистов.

    В 1905 г. в городах и даже сёлах появились многочисленные патриотические «общества борьбы с крамолой». Возникает и масса монархических патриотических газет. Организуются лекции, манифестации с национальными флагами, иконами и портретами царя. Краснофлажники неожиданно для себя столкнулись с народной стихией как раз в тот момент, когда деморализованные губернаторы шли на все уступки им, сами зачастую торопились на улицу и шли под красным флагом, кричали «Долой самодержавие!», как это было, скажем, в Уфе или Чите.

    22 октября 1905 г. на квартире скромного петербургского врача Александра Ивановича Дубровина (в 1918 г. расстрелян большевиками) собралось первое учредительное собрание, положившее начало самому крупному и известному среди всех национально-патриотических объединений той поры Союзу Русского Народа. В первом пункте устава говорилось (и звучит сверхсовременно): «Союз Русского Народа постановляет себе неуклонною целью развитие национального русского самосознания и прочного объединения русских людей всех сословий и состояний для общей работы на пользу дорогого нашего Отечества — России, единой и неделимой». Особо выделялась та мысль, что «Самодержавие русское создано народным разумом, благословлено церковью и оправдано историей».

    Все православные, кому были дороги честь страны, её исторические заветы и святыни, перед лицом нарастающей революционной вакханалии объединялись в С.Р.Н., создавали его отделы. И вот результат: именно Союз Русского Народа и другие монархические организации подавили кровавую смуту, прекратили погром русской земли, разбили бундовские козни и показали огромную силу самодеятельного русского народа. 21 ноября 1905 г. состоялся первый многотысячный митинг в огромном Михайловском манеже, на который были приглашены и «состоятельные товарищи». Те, конечно, не пришли. Язык обмана злобной клеветы, браунингов и бомб был им сподручнее. Они-то прекрасно знали, что нет аргументов в пользу убийств и разрушения страны. Ведь повседневность «революции» — обычный бандитизм, разврат, шкурничество и, в конце концов, распродажа страны кланам международной олигархии.

    В отличие от своих политических противников — кадет, эсдеков, эсеров, октябристов, для которых чем хуже жил народ, тем лучше было для них, члены Союза Русского Народа стремились каждодневными своими делами помогать бедным, нуждающимся, обременённым. Можно вспомнить приют св. Веры, там член главной палаты союза Михаила Архангела В.В.Казаринов содержал на свои средства детей-сирот, ставших таковыми по милости красных бандитов. Казаринов организовал школу для детей, одевал, кормил их, платил зарплату учителям, врачу, прачке, агроному. Подобных примеров великое множество.

    В то время, когда одни проповедовали ненависть, звали убивать, другие — члены монархических обществ, в том числе Союза Русского Народа — стремились помочь ближнему своему. Член Союза Русского народа генеральша Мария Николаевна Гринева могла бы спокойно промотать деньги в Париже, но она всю себя посвятила кропотливому труду повышения благосостояния своей Родины.

    Ещё два слова об истории Союза Русского народа. В 1908 г. из него вышел В.М.Пуришкевич, он создал свой союз — имени Архангела Михаила. Союз издавал «Книгу Русской Скорби», выходившую выпусками с 1908 по 1914 год. В ней помещались биографии погибших от красных бандитов верных присяге и долгу русских людей. Описывались обстоятельства убийств. Книгу оформлял В.М.Васнецов. Отделы Союза получили наибольшее распространение в Сибири и на Юго-западе страны.

    Социальный состав союза — от крестьянина и дворника, рабочего и служащего, до сенатора и графа. Среди членов С.Р.Н. и будущий Патриарх всея Руси Тихон, и отец Иоанн Кронштадский. 32 епископа насчитывал С.Р.Н, в своих рядах.

    Большинство Союза ставило себе целью достигнуть роста благосостояния русского народа, его самосознания, укрепить положение Русской Православной Церкви, утвердить законность и порядок в обществе. Малейшее нарушение закона влекло за собой исключение из рядов С.Р.Н. Документально установлено, что там, где действовали отделы С.Р.Н., не было еврейских погромов. Во-первых, само существование отдела С.Р.Н. охлаждало горячие головы еврейских «освободителей». Во-вторых, члены Союза стремились не допустить раздражения населения до погромов. В 1908 г. в Ростове-на-Дону руководитель С.Р.Н. Александр Иванович Дубровин заявил, что революционеры обладают «властью и громадными денежными средствами», что на создание революции в России Ротшильды, Нобели и другие «еврейские банкиры сыпят миллионами, но бороться с ними надо не погромами, так как погромы нас ни к чему ни приводят, от погромов только страдает беднейший еврейский класс, „пархи“, да русские люди, которых хватают на погромах, таскают по тюрьмам и судам и ссылают. А главные виновники — богатые евреи — остаются в стороне и ещё больше богатеют». Дубровин заявил, что бороться надо мерами экономическими, объявив бойкот еврейской торговле, создавать повсюду свои потребительские общества, артели, склады, общества взаимопомощи. Союз предпринимал все шаги к тому, чтобы во взрывоопасной ситуации не допустить столкновения еврейского и русского населения. Но именно в таком столкновении и были заинтересованы руководители «революции», которые провоцировали погромы своих соотечественников, сородичей по крови. Так было и в Белостоке в 1905 г., когда бундовцы обстреляли крестный ход православных, а затем и католиков-поляков.

    В 1911 г., вслед за убийством в Киеве Столыпина евреем Мордкой Богровым, Главная Палата Русского Народного Союза имени Михаила Архангела обратилась к населению Киева воздержаться от погрома, не попасть на удочку провокаторов — руководителей еврейского бунда. Позже «Русское Знамя» писало: «Всякий погром является вопиющим вредом для коренного русского населения, подрывом русского дела, русской патриотической политики». Спустя некоторое время «Русское Знамя» вновь возвращается к этой теме в статье «Неужели русские люди не поняли?» Она начинается так: «Мы не раз категорически высказывались против каких-либо погромов, мы категорически требуем установления закономерного и правильного отношения к евреям, которое бы совершенно парализовало то вредное влияние, которое они имеют у повсеместно нас в России».

    Таким образом, сам дух этой всероссийской народной организации был домостроительный, созидательный и христианский. И попытки представить черносотенцев погромщиками (они-то и боролись с таковыми!) есть клевета на весь русский народ. Лжецы проецируют свои преступные замыслы и дела, свою ненависть к русскому народу как раз на него, приписывают ему то, в чем сами виноваты в размерах настолько громадных, что ум и сердце человеческое не способны их вмесить.

    27 февраля 1917 г. пришедшие к власти эсеры, эсдеки, октябристы стали громить штаб-квартиры С.Р.Н., убивать активистов. Первым юридическим актом либеральных профессоров из Временного правительства было объявление вне закона всех монархических организаций и смертная казнь за пропаганду самодержавия. Знамёна, архивы, иконы, типографии — все было разгромлено и сожжено. Немецкие деньги в совокупности с еврейскими делали своё дело. Русский народ был предан демагогами, поверил разбойничьим обещаниям краснобаев, которым нужна была только власть чтобы грабить, развращать и оглуплять.

    В стихии предательства, продажности, хулиганства как массового явления русской жизни предреволюционной поры, тем ярче светит подвиг тех, кто, несмотря на неравные силы, встал на защиту Отечества.


    «Чёрная сотня», № 1, 1992

    Великая ложь романтизма


    Мы переживаем время, когда век просветительский ещё не кончился, а век познания ещё не наступил. Утилитаризм господствует во всем, и слова народника Михайловского о том, что «человек шире истины», имеют основание быть применимы и к нашей действительности. Пытаемся разобраться во лжи, не выходя за пределы этой лжи. Как коза, привязанная верёвкой к колышку, ходит вокруг него, так и мы ходим в круге идей материализма, отрицая или «очищая» марксизм. Когда пафос «пользы» заменяет бескорыстное служение истине, тогда сознание суживается, становится независимо от сознательно провозглашаемых целей.

    Отношения государства и церкви — вот центральный путь всей русской истории и культуры. От того, как эти отношения преломлялись в сердцах людей, зависело и их участие в делах политических, культурного строительства и хозяйственного делания. Ведь и сегодня мы переживаем кризис именно теократической идеи создания на земле Священного царства справедливости и порядка, но только без Бога, усилиями одного своего разума и по своей воле. И этот кризис есть кризис сознания, кризис обнаруженной неправды в самой идее построить Вавилонскую башню до самого неба и свести небо на землю. Кризис же религиозный, как известно, может быть преодолён лишь религиозными же средствами. Горькие испытания, выпавшие на нашу долю, есть лишь лекарство, чтобы образумить безумцев и привести их в состояние трезвости духовной, вернуть их из мира фантазии в мир реальный, перед величием которого нужно отречься от своего кичливого ума. Но судя по всему, на пути к смирению нас ждут ещё тяжёлые испытания. Когда волна мечтательного романтизма, горделивого желания «стать самим как боги», наконец, схлынет, она оставит на дне ил самых подлых, корыстных расчётов, карьеристского цинизма, трусости и страха за свою шкуру, то есть, всего того, что на самом деле питает революционный романтизм и в помощь чему придаётся вся фантастическая мощь искусства, в том числе и литературы.

    Сегодня много говорят о тоталитарном режиме, но всегда следует иметь в виду, что тоталитарный режим — это лишь свойство теократии. 8 связи с этим нельзя не отметить ещё одного момента. Теократическое устройство, при котором вся власть принадлежит жрецам и все, что есть в государстве, принадлежит Ордену жрецов — строителей храма новой общности на земле, — намного древней марксизма, и потому последний, собственно говоря, лишь случайно привязан к нему.

    8 конце концов, об основателе идеи Царства князя мира сего на земле можно прочитать в Новом Завете. Инфернальный аспект такого царства, красочно описанного ещё у Платона, мы теперь знаем не по книгам. Но война, которую ведёт Орден строителей со своим народом, умерщвляя и разлагая его, возможна только потому, что сознание этого народа, его ум, душа и сердце находятся в состоянии глубокого разложения, внешний человек явно доминирует над внутренним, призраки и фантазии ума и сердца, поражённого гедонизмом, заслоняют реальность подлинного Бытия. Невольно вспоминаются слова Василия Великого: «Воображения и мысленные построения, как стеною, окружают помрачённую душу, так что она силы не имеет взирать на истину, но все ещё держится зерцала и гадания» (Добротолюбие 5, 414).

    Не каждый ясно представляет себе, что тоталитарный режим, теократия, власть невежественных во всех сферах жрецов, поучающих и управляющих народом, распоряжающихся всем им созданным, может быть осуществляема только за счёт идеологии. Идеология — это то, что подменяет религию и служит её обратным отражением. Весь смысл идеологии заключается в её призванности оправдать незаконную власть и придать ей видимость законности, оправдать и объяснить категориями необходимости власть меньшинства, пришедшего в результате завоевания над большинством. Не знающие ни сельского хозяйства, не знающие ни науки, ни истории, они в то же время знают сразу и все, они имеют в руках великую науку. Эти эклектические священные знания в масонских ложах так и именовали: Наукой Строителей.

    По духу и смыслу принятой официальной идеологии марксизма, основным фактором всей общественной жизни является экономический. Он определяет все направления и специфику культуры, всю идеологию общества. Но именно наша страна, созданная идеологами по своим меркам и представлениям, вся построена на идее, которой подчинён и экономический строй страны. Таким образом, само существование нашей державы является наглядным опровержением основного постулата марксизма и свидетельствует как раз на нашем примере о всесилии идеализма, правда, в самой худшей его форме — субъективного идеализма: попав в голову прожектёрам, этот идеализм ломает и корёжит страну по проекту «счастливого будущего» и самоценности идеи «социализма».

    Этот момент несоответствия по основному пункту официальной идеологии с практикой и теорией страны — один из тех парадоксов, с которыми не может справиться ум «маленького человека» и порождает у него чувство пассивности и раздражения.

    Все эти факты так или иначе формируют сознание и психологию «маленького» человека. Значение «массовой культуры» в таких условиях огромно. Она имеет свои характерные черты, приспособленные к традиционным ценностям народа. Здесь и глава государства, блюститель «общей» пользы, защитник «маленьких людей» от сильных и могущественных чиновников. Здесь и пиетический пафос: хоть бедный, да честный, и стыд перед деньгами — «так все сделаю», «самое главное, чтоб по совести», которые являются скрытыми укорами «капиталистическому корыстолюбию». Этот пафос бескорыстия, этот общий тон моральности, заменяющий экономические законы, этот благочестивый пиетизм очень характерен именно для теократического общества и ещё раз самым откровенным образом отрицает самые основы марксизма с его «экономическим базисом».

    Среди других специфических черт масскультуры, в том числе и художественной литературы, — «извращение на местах линии центра» и предполагаемая непогрешимость некоего мистического начала, именуемого «партией», но независимого от эмпирического состава реальной организации партии и от её деяний. Излюбленной темой для кино и литературы становится борьба «правильного» жреца — какого-нибудь секретаря районного комитета — с неправильными жрецами и в конце концов его победа. Эта победа обусловливается лучом света из Кремля. Иногда это может быть и «рядовой» труженик, маленький человек, но всегда торжество правды связано с достижением того мистического ядра «партии», из которого исходит свет.

    Для общего тона жизни жителей Империи характерно и ожидание «обновления» от нового «императора», и предполагаемый «золотой век», и «борьба с бюрократией», от которой все зло и к которой сама «партия» не относится.

    Но главным всё-таки, что определяет общее мироощущение каждого подданного, — это ощущение своей зависимости от вышестоящих лиц, чувство своего бессилия что-либо понять и изменить в своей судьбе радикально. В этих условиях основное свойство «массовой культуры» — её компенсаторность. Такую же роль играет и русская классическая литература. Читатель уходит от скучной регламентированной повседневности в тот мир, где люди живут «красиво», где они живут богато, где балы сменяют один другой, где герои говорят изысканно и где люди живут в тихих и просторных особняках, они влюбляются и то так возвышенно и красиво. Каждый сам себе хозяин, нет ни парткомов, ни колхозов, ни НКВД. По существу, читатель переносится как бы в тот «золотой век», в котором он и хотел бы жить.

    Я, помню, ещё в юности смотрел фильм «Евгений Онегин», и после сеанса я услышал, как один генерал говорил другому: «Что скрывать, мы все хотели бы жить вот так».

    Если для тоталитарного режима нужна водка, наркотики, спаивание, то также нужна и эта литература, в которой человек исчерпывает себя в своих фантазиях.

    Мир иллюзий подменяет собой мир реальный и оказывает наркотическое действие на человека. Чем более гениально произведение, тем более оно поглощает человека, тем оно притягательнее и правдоподобнее. Человек насыщается чужими образами и мыслями, гениальными сравнениями и аллегориями, тонкими извивами чужого ума, но собственный его творческий лик затуманивается, язык упрощается и переходит в зону пассивного, мысль отучается от самостоятельной работы, глаз перестаёт видеть, и ум ищет цитаты к подходящему случаю, даже к описанию природы.

    Громадная лукавая сила великого фальсификатора создаёт утопию и утверждает идеологический спекулятивный «материализм», веру в плоть как единственную реальность и ценность.

    Много книг, много преклонения перед гуманизмом «великих» и «гениальных», но вражда человека к человеку растёт. Гуманизм всегда оборачивается любовью только к себе. Космофилия всегда ведёт к враждебности, уподобляет человека демону, делает человека «сыном ночи» (I Фес. 5:5). Под воздействием искусства, особенно кино и литературы, из мирскости и плотскости возникает своеобразное опьянение миром. Жизнь превращается в сладостный сон, полный ночных обманов и прельщений. Опьянённый таким образом человек не видит опасности, стоящей перед ним. Космофилия и стала той ловушкой, в которую попал наш народ, отрёкшийся от реального бытия, от мира не выдуманного, но мира Божиего.

    В фантастическом мире человек замещает самого Бога, сам становится Богом, ибо свободно творит в грёзах свой мир. В этом иллюзорном представлении себя равным Богу источник всех человеческих грехов и падений.

    Не сегодня было замечено, что главный стержень литературы, как и вообще искусства, есть требование эстетики. Литература эстетизирует человеческое страдание и тем самым снимает напряжённость морального чувства, требующего от человека реального дела. Этика изживается в эстетике. Вся реальность видится писателем, одержимым своим делом, в словах, которые в своём сложении отвечали бы принципу красоты мысли и яркости образа. Дело превращается в переживание образа.

    То, что в реальной действительности мыслится возможным, но практически неосуществимым, в литературе становится должным. Здесь можно сказать правду начальству, уехать в деревню, победить косную и развращённую бюрократию и в конце концов получить заслуженную награду. Так читатель компенсирует своё несовершенство, свою забитость и ничтожество, отождествляя себя с героем романа или повести. Это иллюзорное оправдание двойственности «маленького человека».

    Характерно, насколько настроению «маленького человека» отвечает иллюзорная возможность героя добиться высокого положения в бюрократическом аппарате путём борьбы за правду, побеждая злодеев. Таким образом, выстраивается несколько рядов различных литератур от классической литературы прошлого века до сегодняшней. Литература прошлого погружает человека в «золотой век», тонкую эротику, чувственность, даёт ему ощущение независимости и уверенности в себе, она обладает тонкой эстетической прелестью. Современная же литература построена по типу лубочных сказок и даёт возможность изжить чувство реального раздражения несправедливостью, господствующей в обществе, вселяет иллюзию господства правды и в конечном счёте оправдывает двойственность положения маленького человека Империи Ордена строителей. Но вся эта литература служит к утверждению человека внешнего, развивает в нем силы падшей природы и творит его пассивным и податливым к реальным неправдам, привязывает его к интересам временным, заставляет его служить режиму. Интересы горние, заставляющие человека во имя любви Божией любить ближнего и положить свою душу за други своя, ему неизвестны. В космофилии человек выпадает не только из центра всего тварного Бытия, но выпадает и из самой истории. Отсюда такой страстный порыв у творцов теократической социальной утопии остановить время, стереть все, что напоминает историю, а, следовательно, и саму культуру, которая вне непрерывности традиции не существует.

    Хорошо известно, что в обществах религиозных значение художественной литературы крайне незначительно, а возрастание интереса к ней знаменует собой падение религиозности. Так было и в нашем обществе. И этот феномен был глубоко понятен многим писателям. Об этом писал много правильного и сам Л. Толстой, когда вдохновенные порывы писательства сменялись взором внутрь себя. Такие же муки, как мы знаем, переживал и Гоголь, неоднократно отрекавшийся от написанного им. Я имею в виду следующее. Религиозная литература даёт нам образцы поведения (как, скажем, житийная) и говорит нам, какими мы должны весить на весах пользы, что весит больше и что меньше.

    Весь утилитаризм насквозь оценочный, моралистичный и узко догматичный. Нигилисты и их идеологи, как Чернышевский, Зайцев и другие, не спорили — они обвиняли и травили. Но удивительное дело, этот «утилитаризм» ничего общего не имел с усидчивым общеполезным трудом, с реальными повседневными заботами. Даже артели, куда сходились мужчины и женщины, отчего рождались дети, неизвестно от какого отца, и то были не столько трудовыми коллективами, сколько демонстрацией «раскованной плоти» — новой религии со старыми корнями. Этот утилитаризм был лишь одной из вульгарных форм того же романтизма, где на первый план был выдвинут социально-административный идеал. Эта бесконечная оценочная работа утилитаризма в конечном счёте была проводима в «интересах человечества», но не всего, а только прогрессивного, которое останется жить, после истребления отсталой части населения. На первый план вскоре вышло не счастье человечества, а интересы Революции.

    Циркуль, которым измерялись «интересы Революции», и кровавый серп знак того, что можно приступать к кровавой жатве, — и молоток — символ послушания начальству вошли по праву в символику нашей страны. Каждый шаг человека измерялся в этом обществе, организованном по плану «красоты», при необходимости этот нежный колосок срезался, и весь народ должен был послушно следовать удару молоточка и безропотно слушать повеления его владельца.

    И спросим теперь, когда нам так хочется освободиться от смертоносного дыхания теократической идеологии, какова роль искусства в системе идеологии и особенно художественной литературы. Немногие из нас осознают, что психология большинства из нас есть прямая поддержка всему строю той каторжной тюрьмы, которой стала наша страна. Комплекс «большевистской совдепии» поразил все мироощущение народного сознания. Чтобы осознать степень своей поражённости разлагающим влиянием идеологии, нужно уже исповедовать другие ценности, уже реально стоять на другой земле и видеть воочию другое небо. Сколько бы мы ни обвиняли режим, сколько бы мы ни узнавали нового о преступных его деяниях, режим не сменится.

    В нашей жизни искусства вообще, а искусство слова тем более, занимают столь громадное место, что даже ставить вопрос о месте художественной литературы в системе идеологии кажется несколько необычным. Между тем ясно, что это место существует, и оно очень видное. В то время, как церковь претерпевала в своём историческом и эмпирическом составе глубокие потрясения, когда вся религиозная литература сжигалась и даже Библии до недавнего времени не пропускались через таможню для ввоза в страну, когда вся историческая литература уничтожалась по специальному приказу из Кремля по всей территории страны, классическая русская литература стала предметом «заботы партии и правительства» и была введена для обязательного изучения в школах. Барельефы Пушкина и Толстого, Маяковского и Гоголя, Лермонтова и Некрасова до сих пор украшают фасады наших школ наряду с циркулями, угольниками и изображением открытой книги — Торы — и молоточком.

    Ещё первые теоретики романтизма утверждали, что искусство выше реальности, а художник — это пророк и демиург. Весь мир, созданный воображением писателя, — мир поэтический. И далее провозглашалось: «…какая нужда стихотворцам до истины! Они хотят веселить наше воображение приятными мечтами, нас забавлять, привлекать и трогать! И если стихотворец успел прикрыть противоречие, дал вымыслу наружность справедливого искусством… то он в совершенстве исполнил предписанное законами его искусства; и если во многом погрешил он противу здравой логики, то без сомнения не сделал ни одной ошибки как стихотворец». (В. А. Жуковский, «О нравственной пользе поэзии». «Вестник Европы», 1809, № 3, с. 161.) Этот принцип правдоподобия сохранит своё значение для всех этапов литературы. Термины литературоведов всегда условны, и «реализм» лишь прикрывает своими средствами, точностью бытописания и психологизма, все тот же выдуманный мир: подобие выдаётся за правду, литература подменяет жизнь. Очень опасная иллюзия: сама жизнь, её дела и трагедии, слезы и падения — становятся литературой. Провозглашается и другой принцип: литература выше нравственности, она должна действовать «на одни эстетические силы души». Высшим званием становится звание поэта. Романист — это поэт, мыслитель — поэт, повести и романы — это поэмы. Вспомним, что и «Мёртвые души» Гоголь назвал поэмой, а «Евгений Онегин» — это «роман в стихах».

    Погружение в мечтательный мир литературы неизбежно вызывает у своих почитателей уныние и неприятие действительности. И вовсе не потому, что действительность плоха и что-то в ней не устраивает. Действительность плоха именно потому, что она реальна, громадна и обладает принудительностью воздействия на человека, требует смиренного и уважительного к себе отношения, смирения в познании и терпения в труде, признания себя лишь песчинкой в громадном Мире, которой будет дано лишь то, что она заслужила своим трудом и молитвой.

    Неслучайно, что именно в тех кругах, где литературные интересы становятся преобладающими, возникает такое удручающее расхождение между словом и делом, возникает двоедушие и двоеверие, духовная ущербность, некрасивые дела прикрываются фонтаном красивых слов о правде и любви. Именно через приобщение к миру атеистическому (не на словах, а на деле), миру плотскому, культуре внешнего человека, страстного и фантазирующего, через раздвоение между делом и словом и появляется «новая порода» — интеллигент. Достаточно человеку путём сурового самоотречения войти в мир духовный, мир богооткровенный, религии, как он становится «слишком прямым», «слишком фанатичным», «жестоким», «прямолинейным» и «узколобым», хотя и образованным, но «не так».

    Гуманная культура, воспитываемая литературой, и привела к невероятно поверхностному взгляду на духовные истины, а вернее, и просто к их игнорированию. Если спросить, какие идеалы проповедует наша литература, то легко обнаружить, что ни один человек не назовёт нам ничего конкретного и ясного. И всё-таки идеалы в литературе есть, они заложены в самой ткани произведений. Литература наша русская многообразна и по тематике, и по стилю, и по сюжетам, и по охвату сторон русской души и общественной жизни. Но что-то общее в ней есть. Перво- наперво, что останавливает взгляд и обращает внимание, так это то, что в ней отсутствует реальность Церкви и религии. Уже отмечалось в нашей критике, что, скажем, в «Евгении Онегине» лишь однажды упомянута церковь, вскользь. А ведь в те времена жизнь каждого человека, даже самого отпетого вольтерьянца была тесно связана с религией. Церковные праздники, крестины, отпевание усопших, венчание и дважды в день колокольный звон по всему пространству России. Новая мирская культура, и в первую очередь литературы, рождалась именно как антитеза церковной жизни.

    Удивительно, но из нашей литературы мы ничего не узнаем и о строителях Транссибирской железной дороги, по сей день крупнейшей в мире, созданной руками русских людей в такие сроки, которые нам и не снились по сей день. Чехов в это самое время совершил поездку на Сахалин, но у него не нашлось ни одной строки, чтобы воздать должное её подвижникам. И это неслучайно для мироощущения певцов «лишних» людей. Удивительное дело, что их ум не приковывал к себе ни созидательный ум крестьян, рабочих, ни дела благотворения, ни подвиги духовных отцов, окормлявших русскую землю. Безразличным взором они проводили по лицам людей просветлённых, здоровых и сильных. Они посещали иногда святые обители, просили совета, прислушивались, но в их произведениях не увидим духовных реальностей. Достоевский, ближе других подошедший к церковным вратам, остался, как известно, чужд мистической реальности Церкви. Он мечтал о «всечеловеке» и о бесконечном прогрессе культуры. Он видел грядущие ужасы теократической утопии, которые отчётливо в его время уже были видны не только гениальным писателям, но и самым едва грамотным дьячкам далёких погостов, но духовная сила Православной Церкви осталась вне его зрения. Оттого так много в его творчестве тяжёлого, нехорошего, и так далеко отступающего от православия, и так сильно отдающего сентиментальным гуманизмом времён александровских мистиков и пиетистов.

    Итак, в нашей литературе исторические и религиозные реалии эпохи либо просто отсутствуют, либо искажены.

    Вся русская литература находится под знаком этого неопределённого гуманизма, под знаком романтизма. Несмотря на точность психологических переживаний героев, бытовые подробности, реализм её чисто декоративный, внешний. У читателей Толстого, Пушкина и любого другого классике неизбежно складывается впечатление, что неденежные расчёты, повседневные материальные нужды не были знакомы русским людям того времени. И хотя упоминаний об этих нуждах немало, общее впечатление именно такое — возвышенное и прекрасное, как о некоем сплошном балу. И просвещение, и романтизм живут верой в скорое прекращение всякой истории; как блуждания духа в потёмках материи у каббалистов-гностиков, в наступление золотого века — царства девы Астреи. Это царство святого царя и священнического сословия жрецов, призванных к осуществлению великих предначертаний Великого Мастера и Демиурга, Иеговы. В эти темы самым тесным образом вплетаются требование мистического благочестия — пиетизма — и признание всей предшествующей культуры как чего-то призрачного, тяжёлого и мешающего осуществить светлые идеалы человечества. Весь этот комплекс идей получил развитие и в художественной литературе. Ожиданием светлого царства справедливости живут едва ли не все герои нашей литературы. Дыхание его сказывается на всем мироощущении их. Назывались и сроки — несколько десятилетий. Культура как ложь и обман также проходит красной нитью через наши романы. Отрицание её объясняется социальными мотивами: она создана богачами для своих нужд.

    В этих трёх явлениях общественной жизни и литературы — Просвещение, Романтизм и Теократические утопии социальной справедливости — сошлись все основные проблемы человеческого бытия. Все они были ориентированы на христианство и имели Б виду его отрицание. Известно, что центральным пунктом всех человеческих проблем является проблема добра и зла. 8 церковном учении эта проблема формулируется в точных понятиях и предлагает конкретные меры к победе над злом. Зло есть преслушание воли Божией. Эта Воля выражена в священном Писании и прежде всего в Евангелии. Испорченная природа человека, повреждённая грехопадением наших первых прародителей, не даёт человеку никаких оснований на победу над злом своими собственными силами. Церковь для того и существует, чтобы своими врачующими благодатными силами помогать человеку бороться со злом. Она предлагает человеку свои лечебные средства, иногда горькие, но всегда полезные, и имеет в виду последнюю судьбу человека, смерть и жизнь вечную его души. Где окажется она — одесную или ошую Христа, в вечном мраке или на райских пажитях — вот центральный вопрос всей человеческой жизни. Эту проблему полностью снял гуманизм, трактующий добро и зло как понятия относительные. Во всей системе гностико-каббалистического учения, лежащего в основе Масонской Науки, зло представляется просто как то, что доставляет человеку неудовольствие, а добро — наслаждение и радость. В конце концов в мире физическом, объективном ничто не соответствует этим понятиям. Мир создан совершенным. Масонство, представления которого так сильно повлияли на формирование мировоззрения русских образованных кругов, как, впрочем, и западных, грех, зло трактует как беспорядок, хаос, непорядок. Преодоление зла сводится поэтому к организации мира по «новому штату». Весь мир представляется в масонстве, как и у гностиков-манихеев, как один организм. В нем могут быть какие-то неполадки, но в мире все так создано Умом безличного Бога, что эти неполадки легко устраняемы. В этих представлениях много литературного и художественно пластичного. Зло отличается от добра только расположением элементов. Никогда не было исторического момента воплощения Бога в человеческую плоть, и все написанное в Евангелии есть просто аллегория. Буквальный смысл только для тупых невежд. И было бы ошибкой думать, что таково отношение только к Святому Писанию. Вся жизнь есть аллегория, вся она есть просто спектакль по заранее написанному сценарию. Все, что происходит в мире, происходит по причине и не произойти не могло. Отсюда такой фатализм, отсюда такая телеологичность, какая присутствует и в историческом материализме с его пресловутой «закономерностью» исторического процесса.

    Идеология приводит человека к той точке, из которой видишь только то, что хочешь увидеть и что целиком содержится в догматах самой идеологии. Сам русский язык, его несравненное богатство говорит против всякого деспотизма, ибо деспотизм уплощает, обедняет культуру, и в ней ни «Слово о полку Игореве» не родится, ни «Слово о благодати», ни сам преподобный Сергий; в ней не будет ни битвы Куликовой, никакой культуры, а тем более духовной, христианской, требующей свободы личности. Наши храмы, иконы, вся литургика, все жития святых — это победная песнь свободного человеческого духа. Напрасно ломают голову идеологизированные наши публицисты и гуманитарии: как это так, — Гоголь, Пушкин, Лермонтов, Крылов, Достоевский, Белинский, Баратынский, Веневитинов, и… вот, поди ж ты, Николай I, деспотия жуткая. Как известно, ложь это раздробленная истина. Две России, два Некрасова, десяток Пушкиных — один либерал, другой монархист, третий поэт и т. д. И все — недоумение. Но это во многом результат и воспитания догматического, вложенного в наше сознание школами и университетами «идейного» невежества, результат заинтересованных в нашем невежестве идеологов: оправдать наличную грязь, нищету, всеобщее рабство, страшный антинародный деспотизм государственной власти, перенеся все эти свойства из нашего настоящего в прошлое — их цель. Одна Россия, один Некрасов, один Пушкин, один Николай I, один русский народ.

    Идеи утопизма в русском обществе формировались под влиянием гностико-каббалистических доктрин, исповедуемых в «первых объединениях» русской интеллигенции — московских ложах, развернувших в полную меру свою деятельность в конце XVIII в. и сделавших своей главной операционной базой Москву, по преимуществу — её университет.

    Эзотерические идеи оказали все большее и большее влияние на формирование наиболее представительной части общества, определяющей фон городской культуры, её общие понятия, принципы и представления, всей той системы мышления, в которой осмысливался мир и его ценности. Масонские ложи вовлекали в русло своей деятельности тысячи людей-чиновников, помещиков, аристократические фамилии, мещан, и офицеров, литераторов, художников, философов и учёных.

    Московские «братья» Розового посвящения, в степени теоретического градуса Соломоновых наук приступили к деятельности литературной и просветительской в 1780-х годах, имея задачу: довести до внутреннего сознания слушателей (и читателей) ту мистическую литературу, которая изготовлялась в Москве руководящими братьями, а им, конечно, присылалась из Берлина (Вернадский Г.В. «Русское масонство в царствовании Екатерины II». Пг. 1917 г., с. 133). Эти братья упивались мистикой власти, которую они, «священники внутренней церкви», должны были взять в свои руки в ближайшем будущем, как им казалось, то есть с приходом к власти «святого» царя Павла I; они, как и все масоны мира, были приверженцами «высокого государства», мыслили себя как самую первую эманацию талмудического безликого Бога деистов и пантеистов, Эн-Софа, как посредников между небом и землёй, считали себя «высокой церковью», «долженствующей направлять из малого кружка всю духовную и материальную жизнь страны» (Вернадский, ук. соч., с. 221).

    Но они, по существу, не обладали, как и любая недобрая сила, никакой творческой мощью, и могли лишь приноравливаться, маскироваться под творческое, сильное, самобытное начало.

    За время существования нынешнего государства нашего, как кажется, ни разу не было нам сообщено историками, что есть идеал русской души в её историческом и государственном выражении, что есть формула русской жизни, с чем, собственно, вели борьбу наши интеллигенты-либералы. Против чего боролись силой, ложью, обманом «братья» розового креста в Москве.

    Христианские представления, ценности вторгались в жизнь и мещан, и верхних слоёв образованного общества. Большинство дворянских родов, щедро отдавая дань масонским ложам, имели, как правило, среди своих членов и монахов, церковных подвижников. Нередко, под влиянием тех или иных потрясений, в вольнодуме совершался резкий перелом, и он либо уходил в монастырь, либо отдавал все деньги на строительство храма, или монастыря, или богадельни. Великосветская Анна Орлова, как и княгиня С. С. Мещёрская, не была исключением, а скорее правилом, Александра Сергеевна Шулепникова родилась в 1787 г., в 1809 г. она вышла замуж за генерала Готовцева. Вскоре после свадьбы генерал отправился на войну и в том же 1809 г., он был смертельно ранен. После смерти своего ребёнка в том же году Александра Сергеевна, лично известная Государю и Императрице, оставила навсегда свою усадьбу и ушла в Горицкий монастырь. Её одеянием стало платье из грубого холста, новины, выростковые башмаки, так что когда горничная её увидела в этой одежде, то заплакала. Александра Сергеевна Готовцева стала матерью Феофанией 1 6 сентября 1818 г., примерно тогда, когда Татьяна Ларина писала письмо Онегину. Для матери Феофании начался путь прискорбный, тяжёлый — путь смирения, отречения от воли, понуждения, путь монашеского воспитания. Этот путь мать Феофания «прошла вполне и без всяких колебаний». Вскоре к ней присоединилась другая превосходительная дама — её родная сестра Анна Сергеевна, ставшая матерью Маврикией. Вскоре к ним в монастырь пришла и приняла постриг воспитанница графини Анны Орловой-Чесменской Мария Крымова. Пришло время, и им было указано явиться в Петербург и здесь своими руками восстановить женский монастырь. Доходов не было, на каждую сестру казна отпускала 20 рублей ассигнациями в год, то есть примерно по 1 рублю серебром в месяц. Это были голод и нищета. Сестры просили милостыню, учились ремёслам, сами замешивали раствор, учились иконописи, копали землю под фундамент.

    В 4 часа они были уже на ногах: день начинался и заканчивался длительной службой. 70 сестёр воздвигали новый монастырь — Санкт-Петербургский женский, самый крупный в городе.

    3 ноября 1849 г., в то время, когда по России начинают гулять коммунистические призраки, а видные литераторы грезят фаланстерами Фурье и начинают слагать песни, как они разрушат до основания все и вся, в присутствии Государя совершилась закладка монастыря, на пустыре, в болоте. Безвозмездно, зная, что у монастыря нет денег, свои деньги предложил лесопромышленник Громов. Первое, что сделали, так это прокопали осушительный канал, распланировали сад, который ещё при жизни матери Феофании давал плоды. Иконы, роспись стен и облачения — все было устроено сёстрами. За время строительства было подготовлено 12 прекрасных живописиц под руководством опытного художника. Золотошвейки изготовляли облачения и пелены. В июне монастырь был окружён каменной оградой и выстроен дом для духовенства, освящена (27 июня) церковь во имя Афонской иконы Богоматери «Отрада и Утешение». Денег на строительство не хватало. Один помещик, после того как мать Феофания по его просьбе помолилась за него и дела его поправились, дал 10 тысяч, бедный народ приходил с рублями и копейками. Подрядчик Кононов стал настоящим благодетелем: он постоянно уступал со счетов, и без того скромных, и сам делал пожертвования в то самое время, когда, по мысли Маркса и Прудона, любой капиталист есть жулик, вор и кровопийца. Помощь приходила с самых разных сторон. Как-то проезжал мимо какой-то неизвестный помещик и зашёл в обитель. Вызвав игуменью, он подал в конверте сумму денег, как раз необходимую на кладку печей, которая была перед тем оставлена по отсутствию средств. Миряне доставляли из-за границы кисти, краски, и в два года пять иконостасов были расписаны и истрачено всего 2 тысячи, вместо предложенных 10. Утварь, лампады и паникадилы, хоругви — все было пожертвовано благотворителями. В то самое время, когда недобрые силы в стране уже вели подготовку к студенческим беспорядкам, а пропаганда Чернышевского внушала, что коммунизм есть счастье, а религия ложь и обман, что семья — это смешно, великим постом 1861 г. величественный пятиглавый собор был завершён трудами матери Феофании. Из этого монастыря стали выходить первые дешёвые и хорошо написанные иконы. Бывшая великосветская дама, она жила в величайшем стеснении, трудах и молитвах.

    Почему я так подробно описал жизнь современниц Пушкина и Лермонтова и их героев и героинь? Потому, что жизнь таких, как мать Феофания, осталась за пределами художественной литературы. Можно было бы при желании назвать тысячи имён подобных этой игуменье, современнице Лариных и княжны Мери. Русская литература породила целое сонмище людей «лишних», жаждущих настоящего дела, а дело было между тем в их собственной пустоте. Но спросим себя: что узнают наши школьники о России из изучения русской литературы? Ответ будет самый печальный. И удивительное дело: в то время, когда литература доносит до нас жалобные вздохи крестьян, описывает нищету и бедность, изобразительное искусство своими гравюрами, живописными полотнами представляет нам Россию сытую, лица довольные, благодушные и весёлые. Какое неповторимое удовольствие испытываешь, глядя на цветные полотна, изображающие деревни или Москву XVIII и XIX столетий. Мемуары и статистические сборники представляют нам страну нашу решительно не похожей на тот её образ, что создан усилиями великих литераторов. И тогда не закономерно ли сказать себе, а реалистично ли это «реалистическое искусство» классической литературы?

    А не есть ли это все та же страна Утопия с сонмищем пустых «лишних» людей, которые не знают, чем занять себя, и которых писатели наши сделали главными представителями России.

    Ещё один пример из реальной жизни, на этот раз из жизни русских крепостных крестьян.

    В селе Тарутино, что от Москвы примерно в 90 километрах, стоит самый большой памятник победе русскому оружию в войне с Наполеоном. Памятник производит громадное впечатление: на насыпи, обложенной камнем, гранитный постамент, на котором находится высоченная чугунная колонна, и на этой колонне сидит, разведя крылья, бронзовый позолоченный орёл; сидит, как помнится, на шаре, по которому проходит лента с знаками Зодиака, также хорошо видными. На самой чёрной чугунной колонне, в духе того времени, бронзовые доспехи, тоже позолоченные. Общая высота памятника примерно с десятиэтажный дом — около 32 метров. Когда-то на постаменте имелась гранитная табличка, из которой можно было узнать, кто и на какие деньги воздвиг этот памятник. Уже в относительно недавние времена эту табличку, как водится, «ликвидировали». Так вот… За точность цифр не поручусь, так как пишу по памяти, но расхождение будет небольшим.

    Этот памятник был поставлен на деньги крепостных крестьян села Тарутино, принадлежавшего графу Румянцеву, одному из сыновей известного фельдмаршала. Из таблички и документов, которые имеются в маленьком музейчике, в том селе возле памятника, узнаем, что дворов в этом селе было 216. Что крестьяне вызывали архитектора из Парижа и что памятник им обошёлся в 60 тысяч рублей, что одновременно крестьяне выкупились на волю, а ещё заплатили графу где-то около 40 тысяч. Но и это не все. Они одновременно заплатили все долги графа. Это тоже около 20–30 тысяч. Источник дохода крестьян, видимо, главный: женщины в селе занимались шитьём золотыми нитками, то есть были золотошвеями.

    Если теперь представить, сколько денег имелось в каждой семье, то придётся как-то капитально изменить в себе представление о русском крестьянине, под гнетом крепостничества ставшим миллионером. Я не говорю уже о том, насколько высоко должно было быть сознание этих крепостных крестьян, понимание ими своего патриотического долга, если они по добровольному почину решили воздвигнуть такой памятник. И ведь не просто памятник, а такой громадный, что больше его и нет из посвящённых разгрому французов в войне 1812 года. Пусть кто-нибудь попытается перенести эти реалии на нашу жизнь. И постановку памятника, пусть даже государством, и сумму денег, в которую подобный памятник мог нам обойтись, и способность на осуществление этого дела нынешнего какого-нибудь богатого села, и возможность самого наличия такого самосознания и гордости за свою державу и многое, многое другое.

    Митрополит Филарет, человек крайне осторожный и крайне нелюбимый властями и самим Николаем I, и не очень любимый и Александром II, с горестью предвидя тяжкие испытания, которые грядут и повергнут страну в тяжёлую смуту, сурово писал: «Несчастие нашего времени то, что количество погрешностей и неосторожностей, накопленное не одним уже веком, едва ли не превышает силы и средства исправления». Он писал это в то время, когда пропаганда социалистических разрушительных идей в подцензурной печати стала обычным делом. Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Зайцев, Благосветлов и прочие обвиняли все общество и культуру во лжи и звали к топору.

    Убийство Александра II лишь на короткое время заставило либералов задуматься о будущем страны. Но В. Соловьёв, Лев Толстой проявили именно этот синдром «иудушки»: они не нашли ничего лучшего, как просить помиловать убийц. Ни слова осуждения не нашлось у них. Слепотствующие гуманисты проявили удивительное безразличие к судьбам русского народа. Они писали, что этим прощением новый царь станет на недосягаемую нравственную высоту и докажет всем, что он святой царь. А в это время убийцы уже готовились в России поточным методом. Через 37 лет страна погрузится в кровавую бойню.

    Поразительно, что и потом, когда террористические акты стали массовыми, людей убивали и убивали всякого рода проектисты, во имя красоты в будущем, которая спасёт мир, писатели ни разу не высказали публично своё порицание этим кровопролитиям. А ведь только от 1905 до 1907 гг. бомбами, револьверами и кинжалами было убито около 56 тысяч человек. По поводу спровоцированного и надуманного антисемитизма, это когда едва ли не весь корпус адвокатуры по всей стране был в руках евреев, как и крупнейшие банки и прочее и прочее, эти писатели нашли время и силы выразить свой протест. По поводу убийств революционерами невинных людей не нашли в себе силы выразить протест в Думе и либеральные профессора-кадеты. «Синдром Иудушки» более чем характерен для всего того неопределённого гуманизма, который шёл со страниц либеральной печати и был вложен в само мировосприятие людей, воспитанных на романтизме и мечтательном мистицизме масонских лож и их пропаганде. Не следует забывать, что все наши писатели находились под сильным влиянием масонской мистической литературы. Труды Сен-Мартена, Баадера, Фенелона, Гюйон, Штиллинга и других были излюбленным и обязательным чтением всей нашей интеллигенции XIX века. Тот же В. Соловьёв был, как известно, в молодости социалистом, атеистом, убеждённым дарвинистом. Он усиленно изучал гностику, каббалу, считал Валентина крупнейшим философом, увлёкся Шеллингом, Шопенгауэром, Гартманом. В конце своей недолгой жизни занимался вызыванием духов умерших, верчением столов, предавался занятиям чёрной магией. Русскую церковь не любил, никогда в неё не ходил, а его выражения по поводу Церкви были всегда оскорбительны. Но о Церкви писать любил. Вопрос, какую церковь он имел в виду. Особенно если учесть, что христологии у него, можно сказать, нет. Личности Христа он не видел, не чувствовал. Он прошёл мимо мистических святынь Церкви. Мистика света Фаворского осталась вне его кругозора. Потому так неодобрительно и относились великие отцы и аскеты Церкви к философии и богословию, что эти предметы не требовали от человека никакой веры положительной. Митр. Исайя Копинский (XVII в.) писал по этому поводу: «Ин бо есть разум мира сего, ин же духовен. Духовного бо разума от Пресвятого Духа учишася вси святии и просветишася яко солнце в мире. Днесь же не от Духа Свята, но от Аристотеля, Цицерона, Платона и прочих языческих любомудрецов разума учатся. Сего ради до конца ослепеша лжею и прельстишася от пути правого в разуме. Святии заповедей Христовых и умного делания учишася, сии же точию словес и глаголаний учатся, внутрь души мрак и тьма, на язытце ж вся им премудрость». Вот этот мрак в душе и премудрость «на язытце» и есть постоянное обвинение интеллигенции в её двоедушии и болтливости.

    Нельзя не упомянуть ещё об одном мощном факторе идейного воздействия на идейный строй нашей литературы и общественного сознания, влияния, так же идущего от теории и практики масонских лож. Это только здесь и имеющая своё право на жизнь проблема героя, несущего свет и знания, и народа, толпы, погруженной «во тьму нелепостей и предрассудков». Придуманный эзотеризм истории масонских лож именно в ключе «героев и толпы» излагал все события в истории от Адама до наших дней. Революционные Прометеи, Озирисы, Будды, надуманные Моисеи и Орфеи, отдающие свои жизни за правое дело и убиваемые закостенелыми в невежестве князьями и жрецами, переползли в проблематику и сюжеты романов и в теорию социалистического делания и строительства. Красавец-разбойник, а затем босяк Горького довели страну до мысли, что труд — это низко, что плата за труд — это постыдное корыстолюбие, и благородное безделие — это единственное достойное подлинного человека занятие. Балы, Болконские, Онегины, Печорины, Левины все создавало настроение мечтательных грёз и сладких фантазий. Казалось бы, романы Достоевского могли бы остановить безумное увлечение анархическими идеями. Можно было бы ожидать, что люди разумные схватятся за голову и спросят, в какое болото ведут их параноики, одержимые идеей скроить жизнь по улучшенным штатам. Ничуть не бывало. Идеи вселенских драгоценностей, которые выше реального русского человека, идеи того мечтательного гуманизма, «розового христианства», по справедливому замечанию Леонтьева, все это обессиливало убедительность его сочинений, делало их смутными в идейном смысле. Христианство Достоевского — это христианство по имени, то, о котором любили трактовать «братья»-просветители — Лессинг, Мендельсон, Гердер и прочие. Сентиментальные «добродетели» задают главный тон всем произведениям писателя. Уродливые для любого христианина картины, как покаяния перед народом Раскольникова, невольно ставят вопрос, а знал ли писатель о духовной практике Церкви. Описания душевных расколов, болезненных проявлений психики, убийств, исповеди совратителей малолетних девочек — все это очень глубоко и по мысли, и по таланту описания порока и разложения, но каждому, знакомому с религиозной практикой и теорией, ясно, что пользы душевной от таких писаний ждать нельзя.

    Конечно, такая оценка русской художественной литературы может показаться односторонней, и так это и есть на самом деле. Но эту сторону сбросим со счетов. В конечном счёте путь к катастрофе 1917 г., отбросившей русский народ на самое дно человеческой романтики, мечтательного пиетизма, через утверждение жизни вне реальности Церкви, в представлении об относительности добра и зла и замене этики религиозной, онтологической на эстетику, эстетизм, литература подспудно воспитывала читателей на неприятии настоящего как такового, именно потому, что оно настоящее, не выдуманное, и требует смирения многокичливого ума перед реальностью Мира Божьего, требует кропотливого труда, когда проще просто отрицать во имя «музыки мирового пожара».

    Несомненно, по мере оживления церковной приходской деятельности, введения в преподавание Закона Божия и приобщения к опыту Церкви обожествление «великих и значительных» кончится само по себе. Мудрость святых отцов Церкви настолько велика, что кажется диким её не знать, не знать и даже не предполагать, что существует христианская антропология, учение о человеке, о каждом его свойстве и качестве. Каждый, кто начинает усваивать эту мудрость, замечает, как мирские авторитеты скукоживаются, теряют свой блеск. Так когда-то произошло и с идолами всяких Аполлонов, Зевсов, Венер, Плутонов. Столетиями их украшали, к ним обращались за помощью, в их реальность и силу верили, как в гром небесный и солнце, и вдруг выяснилось, что все это было лишь обольщением бесов.

    «В очень давние времена жил к востоку от Палестины праведный человек по имени Иов. Это был справедливый и добрый человек, который всегда старался угодить Богу. Господь наградил его за благочестие большими благами. Он имел многие сотни крупного рогатого скота. Утешала его большая и дружная семья: у него было семь сыновей и три дочери. Но дьявол позавидовал Иову».

    По попущению божьему все потерял Иов: жену, детей, богатство и само здоровье. В рубище, в грязи, больной, покрытый струпьями, сидел он у городских ворот. Прошло время, и Иов за верность его, за твёрдое упование на Спасителя был снова возведён в богатство и довольство, и снова у него была жена и было много детей.

    8 дни воспоминания о страданиях Иисуса Христа на Страстной седмице в церкви читается повествование из книги Иова. Трудно сказать, дошли ли МЫ до роковой черты или ещё только приближаемся, но пример многострадального Иова поучителен.


    «Слово», № 6, 1991

    Ересь утопизма

    Посвящая все свои силы бесконечной, никогда не завершаемой задаче обуздания, подавления, разрушения исконных основ мирового бытия, спасители мира становятся его заклятыми врагами и постепенно подпадают под власть своего естественного водителя на этом пути — духа зла, ненависти, презрения к человеку. Богоборческая антропократия роковым образом вырождается в демонократию, которая ведёт не к спасению мира, а к его гибели.

    С.Л. Франк

    Споры о масонстве, времени ого возникновении, структуре, ролям в мировой истории, то затихая, то вспыхивая с новой силой, ведутся ужо много-много лет. Ныне практически доказано руководство масонов в грандиозных по масштабам мировых событиях — Великой французской революции и Февральской революции 1917 года в России. Едва ли не все лидеры революционных партий и члены Временного правительства, включая председателей князя Г.Е. Львова и А.Ф. Керенского, были членами различных лож (об атом пишет и Н. Берберова в своей книге «Люди и ложи», в отличии от ведущего советского историка академика И. Минца, отрицавшего роль масонов в революции потому, что в произведениях В.И. Ленина это слово но упоминается ни разу). Известно и о вековом противостоянии «вольных каменщиков» и Ватикана, о чем свидетельствуют соответствующие энциклики папы. Не так давно, в начале 80-х годов, Италию потряс скандал с масонской ложей П-2 («Пропаганда сионизма-2»), ставшей влиятельным центром теневой власти в стране, поскольку списки ложи включали значительную часть представителей финансовой, политической и культурной элиты. Членство в масонских ложах не скрывали почти все президенты США (исключая Дж. Кеннеди) и многие нынешние политические лидеры стран Европы и Америки. Во многих странах выстроены роскошные масонские храмы и музеи, а на здании в Лондоне, где находится Объединённая великая ложа Англии, помещён барельеф в форме земного шара, на который наброшена мельчайшая сеть масонства.

    Мнения о масонстве крайне неоднозначны. В «Советском энциклопедическом словаре» оно характеризовалось как «религиозно-этическое движение», преследующее цель «мирного объединения человечества в религиозном братском союзе». В обширной дореволюционной и зарубежной литературе по атому вопросу пишется о том, что масонство — это «прекрасная система морали, скрытая в аллегориях и иллюстрированная символами». Ведь масонами были Гете, Верне, Моцарт, Вольтер, Монтескье…

    Вопрос этот имеет существенное значение ещё и потому, что появились сообщения о восстановлении масонства в странах Восточной Европы. Как заявил журналистам в Риме великий магистр Великого Востока Италии Дж. Ди Бернардо, в ближайшие месяцы у него «запланирована серия встреч с высшими руководителями некоторых республик бывшего Советского Союза» («Правда», 23.9.1991). По словам магистра, всемирное масонство в условиях развала коммунистических режимов видит свою задачу в повышении жизненного уровня населяющих этот регион народов и возвращению в их умы «надежды и доверия». Россия и масонство — тема очень сложная. Мы предлагаем читателям одну из точек зрения — современного религиозного публициста Виктора Острецова, уже выступавшего на страницах «Слова» со статьёй «Великая ложь романтизма» (№ 6, 1991). Русская правда и ересь утопизма, то есть масонство, их столкновение в нашей истории — тема его очерка.


    Данный очерк посвящён вопросу формирования идей утопизма в русском обществе под влиянием гностико-каббалистических доктрин, исповедуемых в «первых объединениях» русской интеллигенции — масонских ложах, развернувших в полную меру свою деятельность в конце XVIII в. и сделавших своим центром Москву, по преимуществу — её университет.

    Занятия в ложах включали не только теоретическое усвоение тех или иных сторон каббалы, но и её практическое усвоение, а также давали в легендах и обрядах, в которых участвовали все её члены, постижение истин эзотеризма, характерное для мифологии древнего язычества.

    Мифологизация мышления глубоко укоренялась в глубинах личности и формировала ту первичную матрицу восприятия и мышления, самую общую систему ориентиров и ценностей, которая неуловимо определяет все направление сознания и деятельности человека, а в конечном счёте и самого общества, подвергавшегося такому воздействию.

    Эзотеризм масонских лож не мог не сказаться самым решительным образом на всех сторонах культурной жизни русского общества: в искусстве, политике, социальной сфере, религиозной и даже на уровне семьи, личных взаимоотношений в обществе. Деятельность масонов ставила своей целью «создание среды, развитой в моральном и духовном отношений», что привело на практике к созданию общества, целиком враждебного, во-первых, Церкви и самому её Божественному Основателю Иисусу Христу, и этот аспект есть не культурный, не умозрительный, а самый важный, сущностный, мистический и онтологический. Можно сказать смело, что тот «культурник», который мыслит лини категориями умозрительными, мыслит, но не живёт, ибо не переживает сущности; тот, кто рассуждает, но не погружается в море религиозных истин, никогда не поймёт, что жизнь есть не культура, а то, что создаёт и культуру и саму Вселенную.

    Во-вторых, деятельность масонских лож с самого начала была враждебна всему, что имеет характер личного, индивидуального, неповторимого, традиционного.

    В конечном счёте деятельность лож должна была привести к созданию царства князя мира сего, основанного не на высотах горних идеалов, а на началах чувственности, эгоизма и духовной прелести.

    Для создания такого общества на земле требовалось внедриться в имеющуюся структуру власти, воспроизвести форму традиционных обществ, но подменить всю его сущность: поставить на место Церкви Государство, обратить любовь к Богу на привязанность к Родине, но уже без Бога, без Церкви, оттеснив её на второй план и придав ей характер второстепенный, сделав её «фактом культуры» или «носителем морали»; то есть из живого, непосредственно от самого Бога идущего источника благодатных сил превратить её в деяние рук человеческих и психологический фактор утилитарного назначения. С этого шага начиналась «ересь Утопизма».

    Прелести «патриотизма», «социальной справедливости», порождающей войну всех против всех, идеалов иудейских — «многочадия и многоздравия» (Гегель), как цель всей жизни человека на земле, внедрились в сдавание с той поры, когда деятельность московских розенкрейцеров в конце ХVIII в. привела к созданию обширной литературы антихристианской направленности, к формированию будущей поросли русской либеральной интеллигенции.

    Среди всех идей оккультизма, основанных на каббале, вобравшей в себя всю мудрость языческого мира, с его двумя родными братьями — Диоскурами пресного либерализма — материализмом и чувственным мистицизмом, наибольшее внимание привлекает создание в среде масонских лож Утопии — проекта будущего государства.

    К идее построения будущего государства, основанного на принципах абсолютного безбожия, тесно примыкает и «мистика власти». Прародитель московских розенкрейцеров, учитель Сан-Мартена, португальский еврей Мартинец де Паскуалис «утверждал тот престиж мистической власти, выражавшийся особенно резко при магических операциях сношения с невидимыми сущностями высших планов, который его учеником (Сен-Мартеном) будет перенесён на политический аппарат власти, особенно на главу государства в его знаменитой книге „О заблуждениях и истине“» (Антошевский, «Орден Мартинистов», 1912 г. «Изида», № 9-10, с.39).

    …За все время существовании нынешнего государства нашего, как кажется, ни разу не было нам сообщено историками, что есть идеал русской души в её историческом и государственном выражении, что есть формула русской жизни, с чем, собственно, вели борьбу наши интеллигенты- либералы. Против чего боролись силой, ложью, обманом «братья» розового креста в Мосте. Я думаю, что назрела самая крайняя потребность дать ясную и чёткую формулу Русской Правды в её общественном и историческом выражении.

    Эта формула изначально присуща русской душе, она не имеет временного характера, и только в ней русский человек может либо обреет историческое бытие, либо погибнуть в песках космополитической пустыни.

    Нелишне будет заметить для ясности понимания смысла и самого очерка и некоторых терминологических неясностей сегодняшнего дня, что именно тот, кто приобщался к идеям гностико-каббалистическим, с их культом интеллегио-ума, который судит всех и о всем самоуверенно и полагает главным смыслом своей сознательной деятельности все объяснять и, объясняя все, чувствовать себя этаким божком, который, раз все объясняет, то и все может, именно такой человек и приобретал право в ХVIII в. именоваться «философом», а в следующие времена интеллигентом.

    В отличие от тех, кто понимает, что мыслить фетишами, тобой же созданными, впадать, по терминологии психиатров, в объяснительный бред, это скучно, интеллигент ни во что не верит, но обо всем судит, мыслит понятиями, не постигая сущности вещей и все время пребывая в мире грёз и миражей. В этом-то мире и вызрели страшные зраки казарменных государств с самой беспощадной тиранией над человеком.

    Творения князя Щербатова «Путешествие в страну Офирскую» (1774 г.), как и манифест угнетения и оправдания всяческого насилия над личностью — «О заблуждении и истине» Сен-Мартена (1775 г.), до сих пор остаются памятниками самой мрачной деспотии, любовно оберегаемыми нашими историками от всякой критики. Удивительный и печальный факт нашей культурной направленности. Разрушительные и разлагающие начала в русской истории оцениваются до сих пор как единственно достойные для изучения и восхваления, а основы созидательные идут под знаком «реакционности», «отсталости» и, как нас убеждают, просто недостойны для серьёзного изучения. Всем понятно, что большевизм есть лишь логически последняя точка разрушения и погрома русской исторической жизни, самых основных начал русской души и созданной ею культуры на началах Православия и Самодержавия. Не октябрь, а февраль разрушил Русское национальное государство. Оно рухнуло 27 февраля 1917 года. Упала корона, и закатилась звезда святой Руси.

    Истоки большевизма видны уже в идейных утопиях «просветителей» века екатерининского. Переходи к нему, нельзя не отметить еде раз весь жуткий парадокс идейной направленности ценностных ориентиров последних десятилетий. Трёхцветный флаг в начале века по улицам носили толпы народа названные их противниками «черносотенцами», а красный — цвет крови человеческой — «культурные прогрессисты». Время меняется, и то, что вчера, в отрицание очевидного, доказывалось нашими идеологами, сегодня не решится защищать даже застарелый «партиец» от журналистики. Между тем созданный в целях политической борьбы газетный образ защитника вековых устоев, культурных и религиозных, русского народа как «реакционера» и «погромщика» с топором в руке и бутылкой водки в кармане до сих пор стоит прочно именно в таком карикатурном виде в нашем сознании. Теоретики же и практики государственного погрома, то есть тотального разгрома Русского национального государства «до основания», продолжают пользоваться привилегией «неприкосновенных» божков, с которых полагается «делать жизнь». Между тем люди, сами участвовавшие в разрушении России исторической и национальной, осмысливая пережитое ими, начинали большевизм кто с Пестеля (В.И. Вернадский), кто с материалистического социализма как такового (А. С Изгоев-Ланде: «Большевистская практика даёт нам возможность судить о ценности тех идей, которые почти 60 лет провозглашает русская социалистическая интеллигенция», и перед этим: «Большевики лишь осуществили то, о чем говорили другие» — статья «О заслугах большевиков» в «Русской Мысли» за февраль 1918 г.).

    Итак, к истокам разрушительных утопий…

    Московские просветители из кружка Новикова, Шварца, Хераскова, Тургенева, Страхова, Поздеева и ряда других деятелей русской культуры были строителями храма Соломона, который шаг за шагом поднимался, как восходящее дневное светило, над русской землёй и освещал будущее её в мрачных красках всеобщего разрушения и гибели цветущей культуры и талантливого народа. Храм был воплощением мечты масонов построить общество-муравейник. Это государство со всеми его чертами масонской мечты мы видим на примере Жизни офирян, о нем говорит нам Г. Уэллс в «Явном Заговоре» (1928 г.), о нем писали Т. Мор, маги и каббалисты Кампанелла, Ф. Бэкон и прочие гуманисты и либералы.

    Теоретическую базу под эту мечту подвёл иудаизм, а оформил Сен-Мартен, оракул московских масонов-просветителей XVIII в.

    В заключение, предваряя вопрос, почему московские розенкрейцеры, «братья» теоретического градуса Соломоновых наук, члены всемирной организации строителей храма Соломона названы мной кружком либералов, следует обратиться к первичному значению слова «либерал». Оно по явилось в употреблении в русском обществе во времена Александра I и означало человека, «свободного» от религии и всего круга налагаемых ею обязанностей, включая, понятно, и таинство брака, и шестую заповедь «Не убий», и седьмую — «Не прелюбы сотвори», и восьмую — «Не укради», и десятую — «Не пожелай жены искренняго твоего…», и другие. «Свободного» от всех народных традиций, которые для него теперь, как «передового», просто «предрассудки», не признающего в царе помазанника Божия, «свободного» от всех условий общественного и культурного бытия, которые выходят за рамки его понимания и становится в его глазах «условностями». Характерен в видах сопоставления с заповедями Божиими масонско-либеральных лозунгов и такой подход: вместо любви к ближнему — любовь к человечеству. Причём «человечество» понимается и как живущая в каждом некая неопределённая душевность, и как собрание всех живущих на земле людей, отсюда такое стремление к «всечеловечности», «к всемирной культуре», к «общечеловеческому», «мировому», «космическому», «интернациональному» и проч., и проч. Отсюда, из этого же устремления, и воспитываемая масонством в светском обществе посредством «прекрасной литературы» — беллетристики — сентиментальность, последовательно сочетаемая с жестокостью.

    Короче, определение «либерал» означало человека с «нравом и обычаем эпикурейским». Но именно на формирование такого типа личности и была направлена вся публицистическая, литературная, издательская и педагогическая деятельность братьев Розового посвящения, известных ещё как братья Орла и Пеликана, алхимиков-каббалистов, расцветших на скудной северной почве Москвы под лучами благодетельного правления ученицы Локка, Гольбаха и Вольтера Екатерины II в конце XVIII века.

    Фасады московских домов тех времён ещё хранят все символы всемирного братства вольных каменщиков. Особенно такой символики много на дворянских особняках нашей аристократии. Всевозможные циркули, молоточки, розанчики, львы, лиры Давида, даже рыцарские доспехи, колонны Боаз и Иоаким, маски бесполого существа, или вернее двуполого — Хирама, правнука Люцифера-Сатаны обильно украшают эти бывшие гнезда дворянской жизни. Понимали ли их обитатели, о которых так ярко нам поведал в своих воспоминаниях С.Т. Аксаков в очерке «Встреча с мартинистами», куда ведут их же самих все эти молоточки, клятвы перед грудой костей, черепами и талмудической символикой, сказать трудно. Вернее всего — нет. Те, кто понимали, попадали в разряд «реакционеров», «отсталых», а потом появилось и определение ещё отрицательнее: шовинист, черносотенец, на худой конец — националист.

    Перед этими жупелами либерального идейного террора падали и падают лучшие силы, наиболее честные и прямые, из среды русского народа. Безверный ум, предавший себя на растерзание пустой эклектике бесконечного атеизма, избравший себе в качестве кумиров тех же божков, что и враги его народа, не может справиться с одолевающими его врагами и начинает жалко лепетать, что он «не такой», что он тоже либерал и интеллигент. Как жалкий паяц, сам избравший свою участь, сам привязавший себя ниточками к рукам своих мучителей, он дёргается, кривляется и не может обрести покоя своей душе и ясности в своих мыслях.

    Достаточно, однако, было бы выйти ему, сохранившему в душе своей мелодии и мотивы своей родины и своего народа, из лучей «сияющей звезды» масонских лож, и он обрёл бы и покой в душе, и ясность в мыслях, и вечное спасение. Но чтобы выйти из луча «звезды» пантакля каббалы, надо войти в свет евангельской истины, озаряющей православный храм.

    Третьего не дано.



    Слово о Русской Правде

    Осмысливая исторические события, мы не можем не прийти к выводу, что каждый народ находится под воздействием своей особой идеи, которая одна может объяснить направление его деятельности и его судьбы. Точно так же, как и отдельное лицо, народ имеет свои убеждения, свои воззрения, свой характер, который выявляет себя во все времена, при всех событиях и есть один и тот же, хотя и в разных оттенках и различных проявлениях.

    Характер народа формируется в том конкретном исповедании Правды, которое он осуществляет всей своей историей во всех сферах своей жизнедеятельности. Вера и нравственность открывают ему все новые стороны в этом исповедании и составляют путеводные звезды в его убеждениях. Они питаются мистическими токами религиозных откровений.

    Обрести своё лицо, найти свой правильный тон в истории — это дано не каждому народу, но когда такое обретение состоялось, народу не страшны никакие врага ни внешние, ни внутренние.

    За долгие века своей истории русский народ имел возможность найти свой смысл в жизни и обрести свой путь в истории. Вера открыла ему то высокое призвание, которое и в быту, и в труде самом тяжком, и в воинских делах и подвигах озаряло его путь от святого Владимира до благоверного царя-мученика Николая II и патриарха Тихона.

    Народ, как и отдельный человек, может утратить своё лицо, отречься от Правды, которая питала его веками и вела от победы к победе, принять чужеземных идолов и потерять всякую возможность к творчеству, которое когда-то выделяло его из среды других народов. Для того, чтобы вновь обрести своё лицо, вновь найти свой смысл жизни, следует обратиться к тем периодам своей истории, когда сама борьба с внешними врагами делала его ещё крепче и здоровее, когда духовные озарения освещали его землю неповторимыми явлениями его творческого гения.

    В жизни русского народа такой руководящей идеей, как известно, была всегда общинность, способность держаться общинного управления, устройства, решая все сообща — землёй, миром — на основе христианского миропонимания, религии любви и Правды Божией.

    Каждая деревня, сельцо и село, улица в городе тянули к своему приходу, своей церкви, отсюда получая освящение каждому своему делу — семейному или общинному. Приходской священник — центральная фигура русской жизни. Он — подлинное воплощение её духа и тела в их гармоническом единстве. Это он один стоит между престолом Царя и последним крестьянином в любой глуши нашей русской земли. Он доводит смысл манифестов Царя до народа, он объясняет правительственные акты, он стоит на страже народной нравственности, неся евангельские истины в повседневность каждого прихожанина. Он объясняет, он увещевает, он освящает от рождения до смерти жизнь каждого человека. В борьбе с пьянством, развратом, смутой анархических учений правительство опирается исключительно на приходского священника. Ему и дьякону поручается учение грамоте прихожан, учение, которое ставится в прямую зависимость от утверждения в народе благочестия и вероисповедных истин.

    Итак, все решать общиной, миром, не расходясь с евангельской правдой — вот повседневная задача русского народа. Решать землёй, миром… Но что есть этот мир? Посмотрим на него не глазами апатичного наукообразия чужеземных заблуждений, а глазами самого этого мира. Что сказал бы об этом мире сам русский прихожанин, общинник, поселянин или горожанин? Если мы поймём, что это за мир, то мы восстановим его и в себе, и на своей земле.

    Припомним, что Спаситель мира, Сын Божий, посылая Апостолов возвестил миру мир, принесённый Им с неба, и приблизившееся царство благодати; между прочим заповедал им дома, в кои они будут входить, приветствовать миром: «Входяще же в дом, приветствуйте его, глаголяще: „мир дому сему“» (Мф. 10:12). Святые Апостолы, свято исполняя заповедь своего Божественного Наставника, так и делали. Куда бы они бы приходили с радостной вестью о спасении грешников, они прежде всего изрекали мир.

    Благовестники мира и примирения, чем лучше они могли бы и начать своё дело, как не словом мира?



    Русский мир

    Но что это за мир, ставший знамением апостольских приветствий? Не тот ли это мир, который и в мире, и во всем свете считается основным условием семейного и общественного благоденствия? Не есть ли это тот самый мир, принимаемый в смысле взаимного согласия людей, живущих вместе? Действительно, такой мир есть великое благо.

    «Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе», — восклицает псалмопевец (Пс. 132:1).

    Такой мир согласия нельзя исключить из понятия о мире Христовом. Но ещё и нельзя сказать, что именно это одно и есть мир, заповеданный Христом. Каждый из нас знает, что такой мир может утверждаться в видах своекорыстия, поддерживаться расчётами житейскими, исходить из интересов мудрости века сего и быть поэтому только кажущимся, без участия сердца. Нередко ведь под покровом такого мира таится вражда и созревают замыслы самые злобные и разрушительные. Может ли быть такой мир Христовым?

    Такой мир русская совесть отвергала изначально.

    В любом случае мир как согласие с другими не может быть совершенен. Он объемлет лишь одну сторону, внешнюю, человеческой жизни и не может удовлетворить всем потребностям нашего существа, не может успокоить наш дух. Мало ли есть людей, которые хранят глубокий мир со всеми, а между тем ощущаю в себе самих страшную тревогу и беспокойство, страшную борьбу со своей совестью?

    И это ещё притом, если не замутнён сам источник совести — духовное око наше. Иначе — просто гнетущее ощущение пустоты и бессмысленности всей жизни нашей.

    Отчего же это? Оттого, что этот мир, и, в лучшем случае, понимаемый, есть только внешний, земной, человеческий, тогда как мир Христов есть внутренний, духовный, Божий, навсегда приобщающий человека к Тому, у Кого «несть пременение или преложения осенение».

    Мир Христов, которого искал русский человек в исполнении заповедей Божиих, есть спокойствие духа нашего, приобретаемое действием Духа благодати и не возмущаемое никакими превратностями мира. Состоя в невыразимо сладостном ощущении внутреннего покоя, этот мир утверждает и мир согласия между людьми, освещает его сообразно тем началам, на которых покоится и сам.

    Источное начало мира духовного и Христова заключается, с одной стороны, в непрерывном самоотвержении и умерщвлении плотских страстей и похотей, — не тела, но именно страстей, воюющих в нас на дух наш, а с другой — в неослабном стремлении к точнейшему согласованию всех наших мыслей, желаний, намерений и дел с волею Божией. Более того, это жизнь, крепкая своею верою в Господа Иисуса Христа и побеждающая сею верою все прилоги и искушения ума кичливого и маловерного; это жизнь, сопровождаемая непрерывной борьбой с грехом и со всеми его «временными сладостями» и обольщениями, жизнь, преуспевающая в подвигах и доблестях евангельских и ищущая во всем «не своих си, а яже суть Божия» (Флп. 2:21; Мф. 16:23), ищущая не удовольствия и наслаждений, не почестей и отличий, а единого на потребу, т. е. «Царства Божия и правды Его» (Мф. 6:33). Словом, это жизнь святая и непорочная, хотя бы она текла среди скорбей, лишений, озлоблений, страхов и смертей, — такая именно жизнь есть источник единственный и самый чистый мира духовного. Такой мир «сладостен паче мёда и сота».

    И это, в собственном смысле, мир Божий, это есть благодатный плод того вожделенного примирения нас Богови, которое составляет главную цель пришествия на землю Божественного примирителя, единородного Сына Божия.

    В душе русского человека такой мир всегда жил, был путеводным маяком всех его дел и стремлений. И всегда в каждой деревне, в каждой местности, в каждом сословии находились те стократ блаженные, которые благодатию Божией стяжали этот мир и несли его внутри себя как неизгладимое свидетельство Духа о их избрании в сосуды славы. Такие люди зримо осуществляли среди русского народа его идеалы. Они свидетельствовали ему о том, что Царствие Божие достижимо и состоит, по слову Апостола, в правде, мире и радости о Духе святе (Рим. 14:17).

    Правда — это подвиг святой любви их к Богу и ближнему, сеяние дел благочестия со слезами, благодушное терпение под тяжестию креста — делание в вертограде, среди зноя и жара полуденного, хождение пред богом во святыни Духа, а мир — следствие правды — радостное собирание созревших колосьев вечной жизни — награда и венец за претерпеваемые страдания, — мзда многа за труд любви и непорочного хождения пред Богом.

    И чем более в русском народе расширялся круг делания правды, тем более умножался и зримо и материально сам мир Русской Правды, те пределы земли, на которую распространялись её законы и обычаи.

    Забвение этой правды, оскудение живой веры в мир Христов всегда приводили нашу землю к состоянию катастрофы, и поиски замены философией живого источника Истины окончательно набрасывали траурный полог на все перспективы русской жизни.



    Русская община

    [Сами крестьяне, как известно, пользовались не словом «община», но «миром»]


    Только при таком понимании христианского мира можно понять и смысл устройства русской общины как идеального воплощения Духа Христова на земле среди русского народа, как воплощение заповеди любви к Богу и ближнему. Русская община — это христианская община. Это община верующих, объединённых вокруг церкви своего прихода.

    На плодоносной духовной ниве оцерковления всех сторон человеческой жизни, частной и общественной, и развивалась русская жизнь, крайне чувствительная к вопросам правды и совести.

    Если не понять этого факта общинной цельности русской истории, то нельзя в ней ничего понять. Община, основанная на таких прочных основах, не нуждающаяся во вмешательстве власти государственной, до конца XIX века, до самой даже революции, до самого уничтожения большевиками, такая община была твёрдым основанием и самой власти государственной. На такую общину власть могла опереться безбоязненно и не держать громадный штат чиновников, отчуждённых от общества.

    Как был организован труд в общине, как обстояло дело с личной инициативой и помощью друг другу, говорит сам факт освоения громадных пространств земли русскими людьми в условиях самых неблагоприятных для земледелия. Ни климат, ни беспрерывные войны, которые вела Московская Русь, а затем и Российское государство, на всех рубежах своих открытое и с севера, и с юга, и с запада, и с востока, не могли способствовать процветанию земледелия. А между тем видим, как шаг за шагом, неуклонно русские люди, сначала служилые, по заданию царя, а затем и крестьяне идут на новые земли и осваивают их, продвигаясь в XVI–XVII веках к югу от Оки и тесня дикую степь с её хищными племенами, а другой поток медленно и неуклонно идёт за Урал и там среди тайги, болот и страшного холода основывает остроги, монастыри, и под их прикрытием начинают русские деревни свою хозяйственную деятельность. Корчуют леса, осушают болота, удобряют скудные почвы, выводят новые сорта зерновых, занимаются звероводством, огородничеством и идут все дальше и дальше на север и даже за 60-й параллелью сеют и убирают хлеб. И это в XVIII веке!

    Повсюду возникают русские деревни, займища, починки, сельца и села, погосты и торги, рядки, остроги и города. И на всем пространстве русской земли слышен благовест. Православный народ призывается в церковь воздать хвалу Спасителю и Приснодеве Марии, принести покаяние и принять святые Тайны тела и крови Христовой. В надежде на вечное спасение жили и в страхе Божием творили дела ратные, трудовые и семейные.

    В духе Христовом люди знают друг друга как братие и сестры и потому только в этом духе пребывающие исполнены друг к другу любви и милосердия. Именно поэтому-то община исключала из своего понимания жизненных целей эгоизм, стяжательство и борьбу за существование. Конечно, все эти устремления были и в ней, как они есть изначально и в каждом человеке, но, пока община была общиной христиан, эти элементы в ней регулярно подавлялись, и на первое место выходила помощь ближним своим, нуждающимся и обременённым.

    В то же время община ни в какой мере не подавляла личности человеческой, но исходила из представления о личных дарах и ответственности каждого перед Богом. Община поощряла личную инициативу, и чем богаче становился тот или иной общинник, тем легче жилось общине. Когда бедность была обусловлена не ленью хозяина, а случайным стечением обстоятельств — пожаром ли, или смертью, или болезнью кормильца, община перекладывала подушный оклад на более зажиточных. Подобного рода вопросы всегда решались на общем сходе общинников.

    В то же время лень, пьянство и прочие пороки ложились тяжёлым бременем на все общество, и борьба с ними проводилась в равной степени и священником, и «излюбленными» выборными общины.

    Бывало ли когда, чтобы община раскалывалась на враждебные группировки, не могла бы прийти к общему согласию и прекращала существовать или же взывала к властям навести в ней порядок, произвести разбор? Никогда. На всем протяжении существования русского государства от запада и до востока и от севера до юга, на всем протяжении тысячи лет.

    И это при условии, что каждые три года общинники в деревнях и сёлах производили новый раздел земли между семьями, доверенный землемер из своих же отмеривал участки земли разнородной, в разных концах, что каждый год производился новый расклад налогов и других повинностей по дворам, накладывался штраф на тех или иных виновных за какие-либо провинности, «излюбленные» выборные сами производили судебные следствия и наказывали в пределах закона своих односельчан.



    Крестьяне

    В Московской Руси крестьяне были таким же служебным классом, как и любой другой, и его отношения с землевладельцами, вотчинниками, государством определялись законами и обычным правом. Государству были известны по имени и отчеству не только бояре и думные дьяки, но и крестьяне. В царских грамотах мы встречаем их имена и прозвища, узнаем об их бедах и слышим голос Царя, озабоченного судьбой обиженных.

    О близких отношениях с Царём говорит и старинное право каждого православного жаловаться непосредственно самому Царю, минуя все начальство. Этот обычай был отменен лишь первой интеллигенткой на престоле — Екатериной II.

    Крестьяне во весь период Московской Руси, будучи лично свободными людьми, обладали правом перехода не только из одной общины в другую, но и из сословия в сословие, из крестьян в посадские и торговые люди. По личной склонности крестьяне и в боярской вотчине занимаются ремёслами, торговлей и откупами. Все большее распространение в XVI–XVII вв. получают отхожие промыслы. Крестьяне, удачно ведущие свои дела, сами становятся владельцами и вотчинниками. Тенденции свободного перемещения крестьян из сословия в сословие не прервались и в самый разгар крепостничества. Беднейшее крестьянство работает по найму, богатое и зажиточное приобретает земли и становится свободным. В XVIII в. резко усиливается поток крестьян в Сибирь при поддержке правительства. (См. А. Н. Сахаров. О диалектике исторического развития русского крестьянства. — «Вопросы истории» 1970, № 1).

    В общине сельской или городской формируется русский человек, здесь он приучается к управлению своей землёй, ответственности перед ближними своими, общинниками. Государство никогда не встречалось с отдельной личностью, но всегда с членом общины. Вся жизнь русской земли управлялась выборными «излюбленными» людьми — старостами, сотскими, десятниками, целовальниками, которые и отвечали перед государем за исправность выполнения общиной, городской или деревенской, повинностей в пользу общегосударственных требований. Исполнение же должностей в общине производилось по очереди всеми: чаша была слишком тяжела, за должности не платили, зато взыскать могли.

    Труд человека был по преимуществу свободным, уважен законом, почтён обществом и потому мог породить необозримое число промыслов и саму промышленность, развитию которой всячески содействовало и правительство Московской Руси.

    Все условия сельской жизни, природные богатства, система прав приобретения земли, вознаграждения за труд, всегда готовые прийти на помощь односельчане — все способствовало тому, чтобы человек мог стать зажиточным хозяином. Общинник и будучи помещичьим крестьянином мог стать не только состоятельным, но и очень богатым человеком. «Родился я в 1802 году — вспоминал бывший крепостной крестьянин Николай Шипов, — в свободе Выездной близ города Арзамаса, Нижегородской губернии. Отец мой был помещичий крестьянин, имел хорошее состояние, занимался торговлей скотом… Он был человек грамотный, начитанный и уважаемый». Оборотный капитал семьи Шипова составлял около 100 тысяч рублей. При этом семья Шиповых не была самой богатой в Селе. Для того, чтобы представить себе ценность денег того времени: свечной завод стоил 1200 рублей, килограмм осетрины — 30 коп., баран — 3–5 рублей, общий оброк с села, в котором жил Шипов, колебался от 61 тысячи до 105 000 рублей. «Один крестьянин нашей свободы» предлагал помещику за то, чтобы тот отпустил его с семейством на волю, 160 000 рублей. Крестьянин подмосковной деревни Прохоров выкупил себе волю у того же помещика Салтыкова, выстроил в Москве большой каменный дом двухэтажный, «отделал его богато и тут же построил обширную фабрику» (см. Николай Шипов. История моей жизни. Рассказ бывшего крепостного крестьянина. 1802–1862 гг. М.—Л. Академия, 1933). Возможности приложить свои силы, ум, смекалку там, где хочется, к чему лежит душа, и породила быстрое развитие русской государственности, её производительных сил и дали возможность выстоять в самых трудных условиях борьбы с внешними врагами, освоить необозримые пространства земли своим трудом, терпением и умом.

    Нерусский взгляд на русскую историю, который видит в ней только эскалацию «несвободы», не даёт возможности понять её, ведь само развитие производительных сил, которое обеспечило становление и рост Русского государства, уже означает наличие хозяйственной инициативы, возможной только в условиях личной свободы. А что такое производительная сила? Пара рук и к ней умная голова, которая изобретает, думает, как сделать лучше пробует, выводит новые сорта семян, улучшает породу скота, все лучше и лучше обрабатывает землю и получает все больший и больший урожай и, значит, доход. Это и даёт право автору упомянутой статьи (Сахарову) сказать, что слова принятой в нашей стране формулы «До предела выжимать соки» «не находят отражения в экономических показателях и остаются лишь эмоциями».



    Дело государево — дело земское

    В тяжёлых условиях бесконечной борьбы с внешними врагами от каждого русского человека требовалось понимание и поддержка делу земли, как делу государеву. Каждый, рождённый от русского отца и матери, был гож и пригож, каждому было дело, и дело это было общим всей русской земли. И земля была принадлежностью всего русского народа.

    Уже Русская Правда Ярослава Мудрого усвояет этот взгляд на русскую землю, отличая её от чужой.

    Забота об этой земле, государственный интерес были усвоены каждым русским человеком, и этот интерес ограничивал произвол одних и давал свободу другим. Общинное право на землю, высокий престиж труда — пашенного, ратного, кузнечного и проч. — и христианский взгляд на достоинства человека, общее дело государево делало мёртвой буквой любую герольдию и выдвигало на первый план личную заслугу, личный вклад в общее дело.

    На всем протяжении русской истории государство страдает от недостатка людей. Их всегда было мало для дела государева. Потому и был надобен каждый русский человек. Денег было мало, средств материальных вечно не хватало, и только на самоуправлении, на доверии власти и народа друг к другу и могла стоять русская земля.

    Особенно примечательно влияние земщины в делах финансового управления страны. Вплоть до конца XVII в. действует форма государственного бюджета, проникнутая участием земщины. Сметы сборов и податей с разных городов и уездов устанавливались «по Указу Царя, по приговору бояр, при содействии гостей, за их руками, и с пометою Думного Дьяка» (Лешков. История русского общественного права до XVIII в. М., 1858, с. 259 и далее). Эти сметы рассылались по городам и уездам, чтобы «в сроках были все обнадежены» и чтобы «положить тот оклад на дворы, смотря по тяглам и Промыслам, и сбирать те Деньги посадским и уездным людям самим, земским старостам и выборным лучшим людям, за верою и за выбором всех людей, чтобы полные люди перед бедными во льготе, а бедные перед богатыми в тягости не были, и никто б в избыли не был».

    Если бы даже ничего, кроме этих строк, из Указа не осталось от Московской Руси, то и тогда можно было бы сказать, что Русь явила всему миру подливное откровение безграничного доверия масти и народа друг другу и такого уважения и заботы о нуждах людей, до какого далеко и западным демократиям и социалистическим деспотиям. Один эпизод русской истории высвечивает нам самое характерное и типичное в этих отношениях Царя и народа. В 1585 г. погиб Ермак, но Сибирь была уже открыта для России, для её народа. Дело было за дорогой, по которой могли бы русские крестьяне на своих подводах ехать в суровые необжитые места и здесь строить Русь — деревни, села и города, пахать и разводить скот, возводить на новом месте русскую государственность. Царь Фёдор Иоаннович не стал создавать коллегий и комиссий, а своим царским Указом обратился к «охочим людям», приказал просто сыскать охотников. Дорога эта была нужна русскому народу, и народ и должен был её построить. Пётр I по западным образцам угробил бы на этом деле несколько десятков тысяч крестьян, большевики несколько сотен тысяч сгноили бы запросто, и строили бы лет двадцать, плохо, на один день, а потом бы кричали о своих «успехах» денно и нощно. Тогда власть была народной, и именно поэтому поразительной верой в неисчерпаемый силы народа веет от царских указов.

    Соликамский крестьянин Артемий Сафронович Бабинов был землепашцем, ловил зверя в отрогах Уральского хребта, он и стал тем «охочим человеком». Указ Царя Фёдора от 1595 г. был выполнен за три (!) года. Была проложена дорога в триста километров через нехоженную тайгу, болота, буераки, каменные завалы. Одних мостов, если их составить вместе, было построено девять километров (см. Николай Коняев. Рассказы о землепроходцах. Л., 1987). 11 января 1598 г. дорога была готова, и по ней пошли подводы из России в Сибирь. За один 1599 год прошло по бабиновской дороге более тысячи крестьянских семей. «Дешевизна строительства дороги изумила и современников Бабинова». За двадцать лет были возведены десятки городов в Сибири: Верхотурье (1598), Туринск (1600), Томск (1604), Туруханск (1607). Смутное лихолетье не остановило строительства городов, и в это время поднялись Кузнецк, Енисейск, Ачинск, Ишимск, Якутск, Красноярск…

    Дело заселения Сибири было продумано царским правительством до мельчайших деталей. Без всякого насилия, с заботой о крестьянине. Каждая семья получала подъёмных пять рублей при сборе в дорогу, а остальные 15 рублей по прибытии в Соликамск. Здесь местные воеводы расходовали часть «подможных» денег на то, чтобы обеспечить каждого переселенца тягловым и продуктовым скотом. За каждую купленную скотину отчитывались. Чтобы не было злоупотреблений, в деле этом участвовали местные посадские, пользовавшиеся уважением среди своих односельчан. Поселенцам выделялся семенной фонд — рожь, овёс, ячмень, на пропитание — мука, толокно, крупа, «смотря по людям и по семьям, как кому можно до нови прокормиться». И Царь указывает: «А на себя велели им хлеб всякий пахать, чем им сытыми быть или бы как нам прибыльнее, а им бы, пашенным людям, потому ж а пашне тягости не было». Переселенцы и строители городов, стрельцы и землепашцы шли по, дороге, проложенной Артемием Бабиновым, землепашцем и охотником, от Соликамска до Тобольска. Бабинов не был забыт Царём и властями. Он был освобождён от оброка, ему была дана земля, участок для охоты, и немалый. Он построил ещё село, нашёл удобную землю для другого села, занимался улучшением дороги, Обычное дело для Руси Московской… «Охочие люди» её и создавали.

    Влияние лучших торговых людей на финансовую политику правительства можно видеть по следующему случаю. В январе 1681 г. им был дан Указ Царя с боярским приговором выбрать по разным городам России голов к таможенным и кружечным дворам и делам. Гости, все взвесив ответили, что это дело невозможное: «Они не знают лучших людей, которые одни могут быть выбираемы; да и потому, что посадские люди, обыкновенно, кончают свои выборы к 1сентябрю, к Семёну дню, и, выбрав, разъезжаются по России, для торговых промыслов, так что, если бы даже гости знали всех лучших людей городов, и тогда бы их выборы были несостоятельны, по возможному отсутствию избранных. Сверх того, выбранные самими посадскими уже сделали запасы, которых новые головы не примут по настоящей цене» и т. д.

    Правительство вполне согласилось с доводами гостей, лучших торговых людей.

    Правительство постоянно обращается за помощью к опыту торговых людей в делах финансовых и получает помощь. Скажем, Данила Строганов с гостиной и других сотен торговыми людьми предлагает заменить множество мелких поборов одной рублёвою пошлиной, издать для того указ и положить его во всех таможенных избах «бескровно», то есть открыто для каждого. Государь повелел исполнить это предложение.

    Акты смет и окладов, устанавливаемых правительством относились сразу к большим местностям, к уездам и городам. Любопытно, однако, как производилась раскладка податей в подробностях живого дела.

    Где бы ни происходила такая раскладка — в городской слободе или в деревне, — она включала одни и те же элементы. В правительственных актах устанавливалось, чтобы мирские розрубы «совершались уездными людьми самими». В общине, получив общую смету, избирали окладчиков в равном числе от каждой статьи населения: по двое из лучших, средних, молодших людей и из казаков, то есть работников, во исполнение общего правила, чтобы «богатым во льготе, а беднейшим в тягости не быть». Вот эти восемь избранных человек — окладчиков — и должны были разверстать подати подворно по количеству засеваемой земли (обеж) или по промыслам и торговым успехам, но во всяком случае «в Божию правду, другу не дружа и посулов не принимая». В городах и посадах было принято, что те, кто не торгуют и производят продукты только для себя, освобождались полностью от податей.

    Жители, обложенные таким образом, уже не могли уклониться от платежа.

    Земское начало было обязательным и в судебных делах, вплоть до конца XVIII — первой половины XIX веков, даже в делах уголовных. Обязанность присутствия земщины на суде узаконивалась и Первым Судебником: «Без дворского, без старост и лучших людей, целовальников, суда наместникам и волостелям не судити». По другому указу XVI века «сельским прикащикам творить суд над крестьянами (следует) в присутствии священника и выборных от крестьян 5 или 6 человек».

    Когда однажды помещик жаловался на скудость поместья и невозможность нести назначенную службу, то правительство указало произвести расследование крестьянам, которые должны были установить, действительно ли причина оскудения не зависит от помещика или она от его небрежности (Соловьёв, т. VII).

    Положение личности в его отношении к государству утверждалось в древнем домовом праве, освящённом Уложением 1649 г. (гл. IX, ст. 138–139). По этому домовому праву ответчик, требуемый к суду, мог «почитать свой дом своим царством», куда пристав не имел права проникать и должен был для исполнения своей должности поджидать ответчика на улице. Если ответчик отбился от пристава, то к нему снаряжался пристав вместе с подъячим, и, не доходя до дома ответчика, они должны были взять с собой понятых, и только тогда уже они могли войти, но только во двор, не далее, и отсюда объявить ответчику, что он «не гораздо сделал отбившись силою» и т. д.

    В. Лешков делает такой вывод: «Невероятно, чтобы произвол и случайность могли породить Столько добра и выказать столько ясного понимания дела».



    * * *


    Известно, что деспотизм очень дорого стоит и всегда означает войну власти с собственным народом. А народ русский воевал едва ли не беспрестанно на внешних рубежах. Историки подсчитали, что в среднем с XI по XVII вв. каждые два года на третий шла война [Подсчитаны, следуя истории С. Соловьёва, следующие цифры: с 800 по 1237 гг. каждые 4 года происходило военное нападение на Русь, в период с 1240 г. по 1462 г. было 200 нашествий. От 1368 г. до 1893 г., т. е. в течение 525 лет, было 329 лет войны, т. е. два года войны и один год мира (И. А. Ильин. Сущность и своеобразие русской культуры)], горели села и города, десятки и сотни тысяч были уводимы в полон. Одна засечная линия с юга, от татарских хищников, отвлекала сотни тысяч крестьян и воинов: рыли рвы, устраивали завалы, строили остроги, держали сторожевую службу. Тяжёлые условия войн, да ещё к тому же каждые семь лет засухи с голодом, моровые поветрия, — тут не до деспотизма. Государево дело было делом земским, и не случайно русские законы красноречиво молчат о преступлениях политических до самого Уложения 1649 г. Никто не думал и о привилегиях, не до них было. Были в каждом посаде, в каждом городе люди лучшие, богатые, средние и молодшие, и все тянули лямку государева тягла. Из лучших выбирался староста, выбирался всеми. Староста — фигура центральная в русской общине.

    Работа старосты отнимала у него все время, и он не имел уже возможности вести дела по торговле или ремеслу. «Такая работа была особенно тяжела, потому что староста за свою работу не получал ни государева жалованья, ни подмоги со стороны мира», и нередко оскудевал вконец (Богоявленский С. К. Научное наследие М., Наука, 1980, с. 93), так как «рисковал своим имуществом, которое нередко приходилось обращать на покрытие слободских расходов» (с. 100). Таким образом, имущественное положение не создавало привилегированного сословия, но вкладом в общее дело определялось положение человека в обществе: тот был в большем почёте, кто нёс большее тягло.



    Либеральный взгляд на русскую историю

    Только Пётр I по смыслу Ревизии 1718–1723 гг. разделил русский народ на тех, кто нёс личную службу, и тех, кто должен был лишь содержать нёсших личную службу, но отстранялся от участия в делах государственных. Но это стало возможным только благодаря тому, что на протяжении всей предшествующей истории вся русская народность от Царя до самого последнего крестьянина работала вместе и сообща. Эта работа и создала Россию, создала такие материальные средства, которые позволили содержать армию чиновников, канцеляристов, либералов-космополитов, гуманистов-вольтерьянцев, не знающих ни слова по-русски, западников всех толков и направлений, бомбометателей и террористов, народников-просветителей XIX века с брошюрами Энгельса и Прудона, пошедшими в «народ» и обнаружившими, что в них там не нуждаются, на что они жутко обиделись.

    Нерусский взгляд на русскую историю закрыл от либералов смысл сословного строя русского государства, его гармоничность и духовность. По этому взгляду все непонятно в русской истории: людей прикрепляли к земле, а они все не убежали; было непонятно, как это Русь осталась на месте, да ещё расширилась во все концы, да ещё изукрасила свою землю теремами, избами, храмами.

    Было бы понятнее, если бы она разбежалась, как в силу своих принципов разбежалась бы при таких условиях либеральная интеллигенция, усиленно пробивающая сегодня в наши умы мысль о законности ехать туда, где лучше, оттуда, где хуже — меньше платят и хуже кормят.

    Отсюда-то и эти идеалы: кто бежал — герой, кто оставался — пребывал в невежестве и косности, раб по натуре, который оставался и не бунтовал в силу отсталости. Отроили из-под палки, по этим воззрениям, трусливые и невежественные, а ломали предтечи будущего, храбрые и благородные. Строили плохо, ломали хорошо. Но при всей виртуозности разрушения постройка шла своим ходом и своей чередой, население Руси в условиях свободы труда росло быстро и заселяло землю к великому конфузу певцов эскалации «несвободы» в русском обществе. В XIX веке литераторы и публицисты создали для будущего разрушения страны образцы новой титулованной знати — борцов за «светлое будущее». Пугачёв, Разин и Булавин, да ещё Болотников, были увенчаны короной мучеников за свободу человечества. Сколько человек было замучено ими — историки ещё не подсчитали. Из них, к слову сказать, два последних были пособниками врагов внешних: первый — шведов, второй ослабил Русь перед нашествием поляков в Смутное время.



    Церковь и общество

    Среди различных причин, называемых для объяснения быстрого роста русского государства и численности русского народа называют то одну, то другую, но, бесспорно, самая главная из них — это введение христианства, утверждение Церкви, которая сплотила русский народ в единую нацию, единое целое. Крестьянин и князь имели одну веру, одно представление о смысле жизни, о том, что такое хорошо и что такое плохо. Крестьянин требовал от князя и царя исполнения церковных обрядов и заповедей Божиих, а князь и Царь требовали того же от крестьян, мещан, ремесленников и купцов, и все носили высокое имя православных. Это имя не было пустым звуком, оно накладывало твёрдые требования к личности. Единая духовная основа в обществе была установлена именно церковью [Интересно, что крещение в Веру православную иноземцев рассматривалось как принятие присяги государству. Быть православным — значило быть русским, значило быть человеком православной Общины — Русского государства. Так православие и русская государственность сливались в одно нерасторжимое целое в сознании русских людей до позднейших времён — XIX века, когда народилась безродная интеллигенция, исповедывающая практический иудаизм]. Она гарантировала высокую ценность человеческой жизни вне зависимости от сословной принадлежности. Она учила, что ни земное богатство, ни бедность не есть самое важное в жизни нашей и что высшее требование к человеку может быть осуществлено им на любом месте и в любом звании.

    Создание крепкой семьи — заслуга только Церкви. Семья под её крылом превращается в союз любви, помощи и согласия. С утверждением Церкви в русском обществе начинается рост народонаселения. Прекращается практика убийства детей, которая была обычным делом в любом языческом обществе. Высоко поднимается в русском обществе значение женщины, определённое уже самим таинством брака. Штраф за нанесённое бесчестье женщине предусматривается уже Русской Правдой. В дальнейшем он возрастает вчетверо против штрафа за оскорбление мужчин. Женщина — будущая мать, жена, сестра вызывает уважение в обществе, её честь защищается законом. При таком положении русской женщины влияние матери на воспитание детей было обеспечено, а при сильном влиянии Церкви и веры на самую женщину результат домашнего воспитания в народе не мог быть сомнителен. Тем более что это домашнее воспитание было поддержано общиной и в быту простого народа.

    Христианство внесло новое начало в дело помощи немощным, сиротам, увечным, больным и старым. Известно слишком хорошо, что язычество не знало милосердия, жалости, желания помочь бедным и убогим. Слабые должны умереть, по этому воззрению, которое несла и античная культура со своими Платонами, Сократами и Аристотелями. Так поступали и в языческом быту славян: во время голода убивали стариков и немощных женщин.

    Теперь же помощь ближнему вменяется в обязанность христианина. Это его долг на земле. О нем неустанно твердит ему с амвона каждой церкви священник, столетие за столетием, в каждом приходе.

    С установлением христианства помощь убогим, пострадавшим от огня, болезней, пожара, а также увечным, сиротам, бедным вдовам, нищим берет на себя Церковь. Эти нуждающиеся в помощи представляются попечению духовенства и монастырей. Общины с принятием христианства становятся приходами.

    Христианство вызывает к жизни вдохновенные токи творчества. Каждая община возводит храм и стремится к тому, чтобы он был благолепным. Она приглашает художников-иконописцев, она заказывает для литья колокола, приглашает священников, содержит причт, обеспечивает все материальные средства к богослужению, включая красивую одежду священника, ризы, всю утварь церковную, приобретает потребные книги. При каждой церкви имеется просфирня, и несколько убогих живут при ней. «Нищие на Руси питаются о Церкви и о приходе», как говорят наши древние акты.



    Церковь и образование

    С введением же христианства появляется забота и о религиозном просвещении народа, о введении образования, вкоренении через это духовное образование нравственности и умственного развития. Появляются с первых же шагов введения христианства, со св. Владимира и кн. Ярослава Мудрого, духовные училища и школы. Образование народа было предоставлено священникам и дьяконам и распространялось по общинам. Это образование могло дать летопись преп. Нестора, «Слово о Благодати» первого русского митрополита Илариона, житие преп. Феодосия Печерского.

    Монастыри становятся крупнейшими духовными общинами, центрами просвещения, образования и ремёсел. Здесь свои строители, художники, металлурги, врачи, агрономы, кузнецы, ювелиры, архитекторы, плотники и столяры.

    Сколь верна мысль, что образование играет важную роль в истории народов, столь же верно и то, что образование само творит историю, давая направление её развитию. Для русского народа образование было важным, тем более что сам строй жизни предоставлял мало возможности для бесплодных спекуляций мысли. Русское православие даёт ответы на вопросы об истине, добре и зле, смысле жизни в форме, вполне конкретной и переживаемой всем человеческим существом. Следует вполне согласиться с Н.О. Лосским, что «конкретное вхождение в царство истины, даваемое христианскою религиею, особенно православным культом, содержит в себе более полный ответ на вопрос, что есть истина, чем философия» (Характер русского народа. Изд. «Посев», 1956, с. 33). Формулы западного богословия никогда не имели живого значения для Руси. Именно поэтому, беря проблему и с внешней, и с мистическо-религиозной стороны, русское православие неуязвимо ни для католицизма, ни для философской догматики и критики иудо-протестантизма.

    Учение сосредотачивается в руках духовенства. В различного рода «Изборниках» того времени, то есть XI–XVIII вв., мы находим сведения по риторике, диалектике, философии, психологии, географии, истории различных народов, богословию. Обязательным по строю русской жизни было и знание арифметики. Все данные говорят за то, что грамотность была почти всеобщей, и даже в послепетровской России грамотных крестьян было намного больше, чем неграмотных. Обучение грамоте и счету было доступно решительно всем и вменялось в обязанность священникам и дьяконам по всем приходам. Письма крестьян конца XVIII столетия друг другу, жене, детям, из деревни в деревню, приводимые А. Миненко (Живая старина. Новосибирск; Наука, 1989), свидетельствуют, что грамотность была делом обыденным и в самый расцвет «крепостничества и абсолютизма».

    Сошное письмо и разнообразные книги, определяющие права и обязанности крестьян — писцовые книги, окладные, рядные записи, всевозможные выписки из нормативных актов, требуемые старостами, крестьянами для повседневной практики общественных дел, торгов, податей, при спорах, — ведение протоколов мирских сходов и поголовное участие крестьян в делах общины и управления делали грамотность необходимой.

    В решении Стоглавого собора книжное просвещение соединялось с православием и верою, и собор принял решение (1556 г.) о необходимости всеобщего образования. В 1682 г. был подписан проект указа о образовании в Москве Славяно-греко-латинской академии. Академия была открыта для всех лиц, без различия звания, состояния, сана, возраста. Ученики подлежали суду только блюстителя Академии. Академии передавалась царская библиотека, и на её содержание определялся Царём и Патриархом доход с 7 монастырей и нескольких царских волостей. Разрешались дарения, в том числе вотчинами, что во всех других случаях было запрещено. Академия стала первым высшим учебным заведением в России. Через 72 года здесь же, в Москве, был открыт и первый в России Университет. Его быстрый рост был обеспечен именно благодаря существованию в Москве Славяно-греко-латинской академии, дававшей стране подготовленные кадры для Церкви и государственной службы.

    Митрополит Иов позднее пригласил братьев Лихудов в Новгород и открыл там греко-славянские училища. Недостаток в образовании всегда живо чувствовался в русском обществе, и, когда наступали мирные времена, правительство и духовенство обращали на него своё внимание, стремясь повысить образовательный уровень общества. Начального образования хватало, но не хватало высшего. На эту сторону и обратило внимание правительство в конце XVII в., открыв Академию.



    Воспитательная роль Церкви

    Для того, чтобы представить себе направление деятельности Церкви в образовании народа, надо указать содержание учения, которое распространяла Церковь в своих посланиях, наказах, поучениях, а также и на способ усвоения этого учения семьёй, общиной и государством в целом. Так, в посланиях митрополита Фотия 1416 г. ставятся и решаются вопросы о: 1) самоубийстве как преступлении против православного общества, преступлении, не согласном с учением Церкви. Запрещается хоронить самоубийц на общем кладбище; 2) лихоимстве, которое рассматривается как преступление против любви христианской, недостаток которой среди духовенства не соответствует духовному сану и должен вести к извержению из духовного сословия; 3-м пунктом обсуждается вопрос, можно ли есть пищу, что привозится из-за границы и рассматривалась в народе как нечистая. Митрополит Фотий рассеивает этот предрассудок.

    В поучении, данном священникам в 1499 г., им предписывалось «не принимать в дар церкви ни свечи, ни просфоры от неверных, еретиков, блудников, татей, разбойников, резоимцев, клеветников, волхвов, четвероженцев; далее от тех, кто челядь или прислугу свою морят голодом, наготою и ранами безвинно; равно как от волостелей немилосердных» (Лешков. История русского общественного права до XVIII века. М., 1858, с. 437).

    В послании Фотия от 1426 г. митрополит требует от посадников суда правого, «от нарочитых людей — правды в торговле» и от всех милосердия к нищим (там же, с. 437).

    В окружных посланиях епископов, в посланиях митрополитов и патриархов постоянно обращается внимание, чтобы по воскресеньям никто бы не работал, запрещается ввоз вина в общину. Для правительственных лиц направлены особые акты Церкви, как, например, известный под названием «Мерила праведного», в котором освещались понятия христианские о суде и правлении (ук. соч., с. 438).

    Эти обращения, послания, устные проповеди, наставления, акты укореняли в представлениях народа понятия евангельские, церковные и отвечали на все запросы человеческого духа в их применении к частным случаям жизни в семье, общине, государстве; они были обращены ко всем мельчайшим движениям человеческой души.

    Правительство, в свою очередь, стояло на страже веры. В наказе Сибирскому воеводе на Верхотурье от 1649 года предписывалось наблюдать за тем, чтобы все ходили в церковь и чтобы не было в народе пьянства, азартных игр и чародейства (с. 442). В 1669 г. в Москве стольника князя Оболенского посылают в тюрьму за то, что у него в воскресенье на дворе работали его слуги и сам он сквернословил. Царское правительство требовало от народа в той же мере соблюдения христианских обязанностей, в какой сам народ требовал от правительства стоять на страже «древнего благочестия». Религиозность и нравственность были делом совести и чувства всего народа, все боялись прогневить Бога! Воистину, по слову св. Иоанна Златоуста, «корень благих — страх Божий».

    В тяжёлые дни для всего народа, когда от голода или от мора гибли тысячи людей, тревожный колокольный звон плыл над Русской землёй: Церковь объявляла всенародный молебен, покаяние, исповедь и причащение Св. Таин, крестные ходы.

    Высшим выразителем национальной идеи, венцом русского народа в его сознании патриотического долга, подлинным оплотом русской национальности во все года существования Руси был священник, сельский батюшка. Он пахал и сеял, служил службу и наставлял народ в истинах веры. Он, как никто другой, выражал интересы и саму душу русского народа. Это они, приходские батюшки, проводили в жизнь спасительные идеи мира и добра в русском обществе. Это они стояли на пути разного рода анархических учений. Словом и делом священники поддерживали верность Царю и России среди поселян во всех уголках страны. Это они выступили на борьбу с польским влиянием в западных областях наших, поспешили открыть школы при церквах на свои малые средства. Они же и первые страдали от врагов, они первые легли мученической смертью в первые же годы власти большевиков. «Упокой, Господи, души усопших раб твоих!»



    Учение Церкви в отношении к бедности, богатству и сословию, труду и семье

    И здесь следует сказать о принципиальной разнице в учении революционеров, демагогов, социалистов разного рода от учения Церкви. В учении Церкви никогда не присутствовало представление о равенстве имуществ или состояний и сословий. Церковь всегда признавала неравенство в этой области как естественное следствие неравенства способностей, сил и дарований, данных Богом. Различие и неравенство дано изначально. Как в теле человеческом, так и в теле гражданском существует различие. Богатство и бедность одинаково возводятся в средство душевного спасения (см. «Московский церковный вестник», 1989, № 10).

    Цель христианского вероучения состоит в том, чтобы научить человека довольствоваться своим положением в настоящей жизни, быть полезным в обществе, честно исполняя свой долг, и стремиться достигнуть своего блаженного предназначения в вечности. Для этого христианин и должен усвоить себе великое благодеяние, излиянное на род человеческий через Иисуса Христа и через утверждение Им для нашего спасения Церкви. Христианское вероучение внушает нам, что Бог есть любовь, что Отец небесный не пощадил и единородного своего Сына, но предал по любви к людям Его на крестную смерть, чтобы всякий верующий в Него не погиб навеки, но спасся. Для руководства же к блаженной вечности Спаситель и учредил свою Церковь, ниспослав на неё Дух Святой.

    Что пользы человеку, если он поработится позорным страстям, хоть и приобретёт при этом все золото мира? Не обуздывая своей чувственности, разжигая в себе пламень ненависти к неким врагам, борясь как бы за счастье человечества, готовя ему бомбы, лагеря, смерть и разрушение, куда заведёт человечество такой пророк? Но не безразличие к порокам внушается христианину, а борьба с ними. Ревность по Боге — это долг любящего сердца защищать своё православное отечество и чистоту веры, не отдавать святынь на поругание, но положить жизнь свою за них и тем обрести вечную славу на Небесах.

    Не будем забывать, что именно христианство провозгласило устами самого Спасителя необходимость труда. Из проклятия в языческом мире, а именно в таковом качестве труд выступает и у Платона, и у Сократа, и у стоиков, и у гностиков, и у манихеев, этих предтеч масонства, труд превратился в необходимость и обязанность каждого христианина. Неважно, кем ты трудишься, важно, что ты трудишься добросовестно. Мытарь или плотник, рыбак или врач, всяк, по слову Апостола, оставайся там и трудись честно.

    Религиозно-нравственные начала от семьи, личности восходили до государственного управления и оттуда входили в наказы, грамоты и законы. Твёрдые правила христианской нравственности утверждали семью, способствовали увеличению численности народа, вносили ясные правила в управление страной. Царь православный — батюшка, патриарх-владыко, священник-пастырь, крестьянин-христианин, и все при одном деле.



    Государственное управление

    Историки, воспитанные на западных образцах социальной мысли — Милюков, Чичерин, Пыпин и другие, отмечали с грустью, что Московская Русь не знала административной централизации. Милюков писал, что общество было отдано себе же на поруки, и что между обществом и правительством никакого аппарата управления не было (Очерки русской культуры, тт. 1, 2). Чичерин же, автор «Областных учреждений в России XVII в.» также отмечал, что и поддержание дорог, и устройство почты, и сельское хозяйство, и городское, и торговля, и судопроизводство — все находилось в руках общин, так же как и образование, и промышленность, и дело призрения, и ратное дело.

    При таком доверии между обществом и правительством не было и нужды в аппарате чиновников. Чичерин пишет: «Все шло в Руси не по теоретическим началам, а по практическим потребностям; не было одной общей административной системы; напротив, предписывалось воеводам: „Что в прежних наказах добро и прибыльно, того и теперь держаться, а что в прежних или настоящих, вновь, на их имя данных статьях найдут они на месте не пристойным, то делать, смотря по тамошнему делу или, как их Бог вразумит“» (Областные учреждения в России XVII в. М., 1856, с. 88).

    Удивительным благоразумием, доверием к своим воеводам дышат эти слова Царя. Обратим внимание и на то, что в подмогу воеводам в управлении жителями выбирались подьячие «из лиц, кто всему городу был люб» (с. 591). Чичерину не нравилось, как и другим западникам, «бессилие» центральной власти, отсутствие классовой борьбы и борьбы боярства за привилегии. Чего не было, того не было в Русской истории. Сила же центральной царской власти покоилась не на противостоянии с народом, а на общем понимании с народом своих задач. Дело государево и дело государственное сливалось в одно дело всей Руси, всех сословий. Только XVIII век пролил целительный бальзам на мятущуюся и принципиально подражательную душу русского либерала. Появились привилегии и борьба за власть, интриги и перевороты — все, как «там». Появились и сами либералы, и их комфортные кабинеты, и движение по службе от удачного переписывания бумаг и составления квартальных отчётов и годовых. Путеводная звезда чиновника — карьера — стала подменять живое дело государево. В канцелярском дожде входящих и исходящих бумаг стали теряться перспективы русской народной жизни.

    По правде сказать, административное начало и после Петра не было всеобъемлющим. Чиновник бессильно останавливался у границ крестьянской общины. В управлении же областном основное значение имели не чиновники, а дворянство до самой реформы 1861 г. На губернию приходилось не более одного- двух жандармских офицеров и в середине XIX в. В сельской местности полиции почти вовсе не было до самого конца империи. К чести русского правительства, и в период крепостничества, то есть в XVIII в. и первой половине XIX, ни Сенат, ни Царь никогда не настаивали на проведении в жизнь тех своих распоряжений, которые крестьяне отказывались признавать и исполнять. Примеры тому можно найти в упомянутой книге А. Миненко.



    Взгляд на русскую историю со стороны

    Если в прошлом веке и начале нынешнего западники полагали наличие цивилизации в прямом отношении к количеству тюрем и полиции и, не находя их в достаточном количестве на Руси, искренне огорчались, что все у нас «не так», то теперь опять не так, но Руси приписывается избыток тюрем и полиции. Теперь у публицистов Русь стала страной деспотической. Опять не то, что надо. И то, что и полиции не было, и то, что и преступлений политических законодательство Руси не знало до самого Уложения 1649 г., и то, что и при «самом» Николае I жандармов на всю Россию было в разные периоды от 20 до 40 человек, а политических ссыльных на 1856 г. около 115 чел., и то, что цензура на научную литературу вообще отсутствовала и Московский университет получал любую печатную продукцию свободно, и то, что в стране не было никакой общеобязательной идеологии и само процветание русской литературы — все это не помеха для желающих найти в русской истории то, чего никогда не было — деспотизма. Лосский замечает: «В числе парадоксов русской жизни один из самых замечательных тот, что политически Россия была абсолютной монархией, а в общественной жизни в ней была бытовая демократия, более свободная, чем в Западной Европе» (ук. соч. с. 54). А ведь Лосский знал, что говорил: он прожил при «гнёте самодержавия» 47 лет, а после ещё почти 40 лет в Западной Европе.

    Именно зная историю и будучи вполне русским человеком, он пишет: «Великая Российская империя с абсолютной монархической властью создавалась не только благодаря усилиям правителей (как будто это вообще возможно. — В. О.), но и благодаря поддержке со стороны народа против анархии». (Лосский Н. О. Характер русского народа. Посев, 1957, с. 52) Лосский делает вывод: «Не будь войны 1914 г. и большевистской революции, Россия, благодаря сочетанию бытовой демократии с политической, выработала бы режим правового государства с большею свободой, чем в Западной Европе». Сошлёмся ещё раз на этого автора: «Не надо, однако, преувеличивать недостатков самодержавной власти. Люди, не знающие русской культуры, обыкновенно воображают, будто русское самодержавие было деспотизмом и государственная жизнь России была варварская. Это грубое заблуждение». Это живое свидетельство, отнюдь не единичное, человека европейски образованного на своей собственной судьбе, нетеоретически узнавшего жизнь Запада и способного сравнить его с царской Россией.

    У нелюбимого дитя, по народной пословице, всякая строка — в лыко. Историки «победившего пролетариата» не любят России национальной и самобытной, Самодержавной и Православной. Она их раздражает и злит. В течение десятков лет, в окружении концлагерей, они сообщали нам о расцвете свободы и благоденствия, принесённого «Великим Октябрём». Среди уничтоженных русских деревень, доведённых большевистскими оккупантами до полного вымирания, среди грязи и нищеты коммуналок они годами рыдали о тяжёлой судьбе русского крестьянина и страшной доле рабочего человека при «царизме». При свете костров от сжигаемых книг они стонали, описывая злоключения книги Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Обливая грязью русскую историю, они твердят нам о каком-то научном подходе, об интернационализме, не забывая выпачкать грязью русских Вождей, иерархов Русской Церкви, аскетов и святых, верных слуг Отечества и Престола. Что же здесь удивительного, если учесть, что все профессиональные историки нашей страны вскормлены на основах, враждебных русскому национальному началу, русской истории и истории вообще. Марксизм столь же противоречит самому понятию истории, как «учение» Лысенко основам биологии. История человеческого духа, борьбы добра и зла, явленная в делах человеческих, заменена на бухгалтерские счета и жаргонный талмудизм. Бандиты, уголовники, паранойики превращены в героев человечества- Глубокая ненависть к русской истории и православной церкви «советских историков» заставляет их применять готовые клише, растаскивая по разным углам деяния русских людей. Им как бы неведомо, что именно при Царях Россия только и была государством национальным, что именно Цари пеклись о процветании искусств, что благодаря Императору Николаю I мы имели «золотой век» русской литературы. Что он материально поддерживал всех русских литераторов, давал им пенсии (Гоголю, Крылову и другим), платил долги Пушкина и проч., и проч. Зачем же бесконечно лгать на тех, кому мировая культура обязана поставить памятники в крупных городах: от Екатерины II до Императора Николая II. Тем более, что в России, как они утверждают, все делалось по произволу царей. Следовательно, расцвет литературы и прочих искусств — тоже.

    Живые свидетельства очевидцев той поры доносят до нас образ совсем другой России — благодушной, пронизанной тонким чувством красоты и одухотворённости музыкального народа, гордого и трудолюбивого. Желание спроецировать туда свойственное большевизму человеконенавистническое чувство злобы, зависти, презрения к честному труженику, крестьянину и помещику, Царю и священнику, купцу и извозчику, казаку и стрельцу, городовому и генералу столь же понятно, сколь и противно любому человеческому чувству, и прежде всего исторической достоверности.

    Приведём свидетельства англичанки Марты Вильмот, написанные ею в 1804 г., о России и русских:

    «В России нет религиозной вражды и дух терпимости таков, что даже неграмотные крестьяне как бы по наитию понимают, что у людей других национальностей имеются свои, невсхожие с их собственными религиозные обычаи» (Письма сестёр М.И. Вильмот из России. М., 1987, с. 253). И о самих русских крестьянах периода расцвета крепостничества, пика эскалации «несвободы», «выжимания последних соков» из крестьян:

    «…На небольшом лугу против моего окна около 150 мужчин и женщин косят траву. Все мужчины в белых льняных рубахах и штанах… а рубахи подпоясаны цветным поясом и вышиты по подолу ярко-красной нитью. Вид у них очень живописный; лгут те иностранцы, кои изображают русских крестьян погруженными в праздность, живущими в нищете. Дай Бог нашим Пэдди… наполовину так хорошо одеваться и питаться круглый год, как русские крестьяне. Конечно, противоречия имеются в каждом государстве, но если, сравнивая два народа, посчитать основными вопросами те, что относятся к условиям жизни (достаточно ли еды, есть ли жилище, топливо и постель), то русские, вне всякого сомнения, окажутся впереди… в интересах самих господ хорошо обращаться со своими крепостными, которые составляют их же богатство; те помещики, которые пренебрегают благосостоянием своих подданных и притесняют их, либо становятся жертвами мести, либо разоряются» (с. 277).

    М. Вильмот провела в России несколько лет и знала, что она пишет. Просветительская литература, введшая в оборот идею разделения народа на два лагеря — тиранов и народ в рабском состоянии, который должен быть освобождён избранным меньшинством, — заставляла видеть либералов то, чего не было. Эти образованные на нелепых книжонках и нелепых идеях интеллигенты, «гуманисты», приученные с детства смотреть на себя, как на призванных быть орудиями самой судьбы, видели поначалу в студентах предтечу будущего, потом в крестьянах и, наконец, в рабочих.

    Им нужен был забитый мужик, и они его видели. Иногда, правда, сбрасывали с себя эту сонную одурь лжи предвзятых идей, и тогда действительность являлась им так же непосредственно, как Марте Вильмот.

    Вспомним любопытный эпизод, происшедший с А. С. Пушкиным. Он ехал в дилижансе из Москвы в Петербург и в беседе с англичанином «обратился к нему с вопросом, что может быть несчастнее русского крестьянина». Англичанин ответил: «Английский крестьянин». «Как! — удивился Пушкин, — свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?.. Неужто вы русского раба почитаете свободным?» Англичанин ответил: «Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения с вами? Есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи?»

    Через некоторое время Пушкин вдруг уже от себя пишет: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость удивительны» (Пушкин А.С. Мысли на дороге. Собр. соч. под ред. Морозова, 1903, с. 365–368).

    Что же, изменилось так резко положение крестьян? Отнюдь. Изменился взгляд. Пушкин увидел действительность не глазами Радищева и «освободительной» литературы, а трезвым и непредубеждённым взглядом.

    Таким образом, формула Русской Правды — это христианские, самоуправляемые общины под скипетром самодержавного Царя, лично ответственного перед Богом за вверенную ему страну.



    Масонство — подготовка и ритуал

    Истоки либеральных идей нас сегодня особенно должны заинтересовать. Эти идеи полностью враждебны традиционным началам русской жизни. И вот интересно, не увидим ли мы в них самих себя, свои заблуждения, своё рабство, подчинение лжи. Развеять ложь — это значит увидеть, кто в ней был заинтересован, какими интересами она создалась, кто её вскармливал и отправлял в путь по страницам русской литературы и журналистики.

    Идеология — могучая и всеобъемлющая ложь, имеющая видимость правды за счёт привлечения всевозможных обрывков идей философии, научных терминов, особенно же за счёт своего языка, состоящего из аллегорий, иносказаний, свёрнутой лексики, недомолвок. В ней — все работает ради одной единственной идеи — придать вид законности незаконной власти меньшинства над большинством, власти мёртвой догмы и её жрецов, призванных разорять и убивать. Но в том-то и дело, что меньшинство служит богоборческим силам сатаны под видом гуманитарного безбожия… Поэтому такая власть неизбежно будет выступать в идеологии как «самая народная», как «исторически обусловленная», «несущая и зовущая», иногда отступающая, но неуклонно и только она ведущая…

    Увы, куда ведёт человека безбожие и неприятие Церкви, хорошо известно: «там будет плач и скрежет зубовный», по Слову Спасителя.

    Прежде чем эта догма со своими иерофантами сформировалась в новое время, она жила в нелегальных обществах средних веков, затем ставших почти легальными, постепенно пропитывая правительственный аппарат и легализуясь в XVIII в. В борьбе с христианской культурой и с самим Словом Божиим она окончательно сформировалась, приобрела законченную структуру, лексику, понятия, отработала наиболее динамичные лозунги, выработала свой язык и формы борьбы за власть. Говоря о 30-х и 40-х годах XIX в. П. Н Палевой пишет: «Все политические и общественные партии (имеются в виду „западники“ и „славянофилы“ — В. О.) воспитавшиеся в период сильнейшего развития философских систем и теорий, перенесённых с Запада на русскую почву, стремились применить их, так или иначе, к вопросам русской жизни. Но русская жизнь влеклась такою неприглядною колеёй, рамки её были и так тесны, и узки, что всем приходилось утешать себя только мечтами о будущем и в нем строить и воздвигать свои идеалы, в нем искать осуществления своих надежд, основанных на последнем выводе западной науки и новейших философских систем. Ни одна из существующих партий не была довольна настоящим; каждая из них относилась к нему с порицанием (иногда чересчур строгим и совершенно несправедливым) и отрицала даже все то, что последующие поколения русских людей оценили по достоинству. Вообще — отрицание и сомнения носились в воздухе» (Полевой П. Н Век нынешний и век минувший. «Исторический вестник», т. XXVIII, 1887, с. 176).

    Век, прозванный философским, век XVIII перешёл в XIX век, сменив кумиров, но не изменив своей сущности. По этому воззрению «философскому» все народы суть одно. Все они должны проделать один путь развития. Есть одна столбовая дорога, по которой следует идти всем. Впереди стройными колоннами идут «просвещённые» народы, за ними, нехотя и упираясь, остальные. В принципе допускаются фланговые заходы, блуждания по дебрям невежества, «национализма», но в конце концов и они будут обязаны выйти на столбовую дорогу цивилизации. Об истоках этих унифицирующих идей будет сказано ниже.

    На этой столбовой дороге не будет никаких церквей и никаких наций, никаких сословий и ничего самобытного, кроме пары лаптей в музее и сарафанов для праздников. Все, кто противится вступить на эту дорогу, будут уничтожены «историей». Эта «история» властно призвала к себе жрецов-философов, воспитала их в «нужном» духе, сделала их «сознательными» и бросила на «передовые рубежи» цивилизации. Горе тем, кто не хочет последовать за жрецами. На примере Ткачёва можно видеть воплощение этих идей в программу революционной практики.

    Вспомним: поколения либеральной интеллигенции строили свои идеалы устройства человеческого общества на «последнем выводе западной науки и новейших философских идей». Они были настолько догматизированы, эти либералы, что им в голову не приходило, что: во-первых, у науки нет и не может быть последнего вывода; во-вторых, то, что они принимали за науку, было на самом деле метафизикой: подлинная наука не несёт никакого мировоззрения, ни химия, ни физика, ни биология, ни математика, ни генетика, никакая. На её основе нельзя построить никакого общества, «научно обоснованного». В-третьих, жизнь человеческого общества нельзя строить по какой бы то ни было философии, как созданию искусственному и упрощённому человеческого разума.

    Эти самообольщения либеральной интеллигенции несомненно сродни алхимическим занятиям московских розенкрейцеров: создать искусственную жизнь в пробирке, стать самим Демиургом, заместить самого Бога, самим по своим талмудо-каббалистическим меркам сотворить космос человеческого общества. Отсюда эта распространённая масонская символика: пирамида (человеческое общество) со снятой вершиной — Богом. Его место занимает каббалист-алхимик или революционер-коммунист, смотря по обстоятельствам времени и страны [На примере московских розенкрейцеров-алхимиков мы увидим, что они проектировали захват государственной власти и создали социалистические утопии].

    Отсюда эта мелочная опека правительственными чиновниками решительно всех сторон жизни утопийцев, жителей обетованного рая средневековых мечтателей-проектистов и их преемников — членов масонских лож нового времени; все рассчитать, за всем надзирать и все регулировать: рождение, брак, любовь, распределение по рабочим местам, форму одежды, количество положенного на одного человека-работника белья в год, материал посуды для еды, время обеда, завтрака и ужина, отдых, сон и пр. Все города- государства счастливого будущего строятся по каббалистическим законам: беспременно круглые, имеющие в центре правительственное здание, откуда легко обозревать весь город; число улиц, кварталов и прочие атрибуты такого города символизированы и подведены под геометрические фигуры, числа и конфигурации, имеют соотношение с астрологическими реалиями (см. «История философии». М., 1941, т. II. с. 59: «Примесь каббалистической мистики и астролого-магической фантастики настолько велика в натурфилософских произведениях Кампанеллы…» и т. д.) Сам символ солнца, как известно из каббалистики, — глубоко символическая фигура, заменяющая собой Иегову и огонь-Люцифера, и для непосвящённых обозначаемый как Митра или символ золота, число 365, круг года, Вселенная. Стать самим богами — это люциферианская блажь овладевала человеком до последних клеточек его организма. Он, едва видный на земле, страдающий от малейшего ветерка, вдруг начинал ощущать себя властелином. Ему внушалось, что мир очень прост, что он неправильно устроен и не будет ничего особенного, если навести в этом неправильном мире порядок. Все очень просто: захватить власть — для этого не надо изучать бездну наук.

    Есть умные головы, они все рассчитали, и оказалось, что идеал — это муравейник с его геометрическим порядком. Эти туда снуют, эти оттуда, и каждый приставлен к своему делу. (Ср. соответствующие слова Фалька из «Разговора для масонов» Лессинга (1778).

    Такие глобальные замыслы нуждались и будут нуждаться всегда в сакрализации. Будучи сами внушены недоброй силой, они обращаются к падшей стороне человеческой природы. Такие обращения не для всех. Одни становятся академиками, другие привратниками при академиях. Каждому своё.

    Используя теорию, следовало перейти к магии, с помощью которой можно получить власть над силами природы и воссоздать по своим меркам жизнь общества. Для этого надо подготовить кадры самих магов-просветителей. Маг — это одна из наиболее высоких степеней в Каббалистическом Ордене Розенкрейцеров, в том числе и в московском его ответвлении. В Уставе Магов имеются и такие слова: «Мы обладаем двумя главными свойствами Иеговы: брожением и разрушением всех естественных вещей. Мы можем, как Моисей, превращать воду в кровь; мы можем, как Иисус Навин, обращать в прах целые города звуком инструментов» (Финдель И.Г. История Франк-Масонства. М., 1872, т. 1, с. 239). Эта же степень имелась во вполне революционном по своим задачам Ордене Иллюминатов Вейсгаупта.

    Построить жизнь целого народа по своим меркам, нимало не сомневаясь, что это кому-то нужно. Более того, такой вопрос и не вставал. Не для кого-то, а для «истории», ну, может, ещё для какой-то мифической, выдуманной «Родины». Главным же образом, для Идеи. Мы знаем, в нашей стране Идея 70 лет была важнее экономики, политики и жизни всех населяющих страну народов.

    Идея… Этот страшный истукан требовал от своих жрецов безусловного подчинения. Слепое орудие в руках демона этого истукана, жрец храма Соломона осуществлял Идею. Её излагали масону тысячи раз. Мастер, строитель храма Справедливости, храма Соломона, убитый завистливыми рабочими, невежественными и злыми, каждый раз, в каждой степени Ордена представал пред каменщиками в новом обличье. В этой легенде можно было узреть и все уравнительные теории, и все авторитарные. Больше того. Каждая степень была посвящена какому-то особенному пониманию легенды убитого Мастера, и масоны на своих заседаниях вновь повторяли все события, связанные с Мастером. Разыгрывались мистерии убийства Мастера злобными рабочими, а затем нахождение убийц и мщение… Год за годом, десятками лет каждый масон повторял эти обряды.

    Переживание убийства, положение в гроб и вдруг ощущение, что ты жив и рядом с близкими, сумрачный свет из глазниц черепа и унылая музыка, идущая откуда-то издалека, и все это под сводчатыми потолками, с задрапированными чёрным стенами, кинжалы, скелеты, окровавленные одежды, мерцающая звезда Давида, еврейские письмена на стенах, плач по прекрасному Мастеру, правнуку Каина, в чьих жилах бежит кровь мудрого сатаны Люцифера, — могло ли это не формировать личность, её мировоззрение, жизненные установки?

    Призывы к мщению, и так год за годом. Любовь к Хираму, за которого надлежало мстить, превращалось в чувство ненависти, могущее быть обращённым на любого, неугодного Ордену. Тысячи людей — либералов, профессоров университета, благородного пансиона и прочих заведений Москвы и других городов — проходили через эти подобия древних кровавых мистерий.



    * * *


    Итак, в исторических книгах и рукописях есть масса материалов о том, какую роль играло масонство в жизни русского «образованного» общества конца XVIII и первой четверти XIX века, то есть того общества, которое составили интеллигенция, чиновничество, знатное барство, которое формировало управленческие кадры России и определяло черты лица городской культуры. Из этой среды через печать распространялись идеи земных ценностей и утех по всей стране. Это «образованное» общество образовывалось в круге идей либеральных, мечтательных, сентиментальных с эротическими радостями. Главным пафосом образованности стало непрерывное противостояние со всем христианским, церковным, евангельским, то есть с тем, что составляло саму душу Русского народа. Явный приоритет в деле просвещения либеральными идеями иудаизма — антропоцентризма сыграл московский кружок розенкрейцеров при университете во главе с профессором И.Г. Шварцем (1751–1784) и Н.И. Новиковым (1744–1818). Г. Вернадский замечает: «Шварц сразу широко развернул рамки просветительной деятельности кружка. К практическим опытам низшей школы он добавил идеи планомерной подготовки круга лиц, способных руководить всем просвещением страны». При этом «должно заметить, что лекции Шварца (студентам, — В. О.)… служили истинной школой масонства или мартинизма» (Лонгинов М.Н. «Новиков и Московские мартинисты», с. 193).

    На беспрерывном отрицании всего евангельского, церковного, русского и традиционного вырастали целые поколения русской молодёжи, которая затем отстаивала свои взгляды уже в чинах государственных — университетских инспекторов, попечителей учебных округов, столоначальников, жандармов, цензоров и министров.

    Мощным стимулом к овладению правительственного аппарата масонами стал карьеризм. Чтобы продвинуться по службе в России того времени, необходимо было состоять в масонской ложе. Титулярный советник Н.И. Горсткин, привлечённый к следствию по делу декабристов, на допросе показывал по поводу мотивов вступления в тайное общество: «Желание иметь связи, как тогда уверяли, что без связей ничего не добьёмся по службе и что большею частию либо масонством, либо другим каким мистическим обществом; люди, помогая друг другу на пути каждого пособиями, рекомендацией и прочее, взаимно поддерживали себя и достигали известных степеней в государстве преимущественно пред прочими» («Восстание декабристов». М., 1984, т. XVIII, с. 200–201). Тут же сей масон высказывается и по поводу пропаганды идей разрушительных и предвзятости: «Я принадлежал, — продолжает Горсткин, — к отрасли Правосудия (выделено в тексте — В. О.), которая предписывала мне разыскивать злоупотребления разного рода, стараясь выставлять их на вид начальства, дурных, пустых людей всячески унижать, пускать их в огласку при всяком случае, хороших же превозносить, дабы через то сколько можно способствовать к установлению общего мнения в России». «Главные надежды общества состояли в том, что со временем многие из членов оного займут известные места в государстве, народ образуется к тому времени, общее мнение родится, и тогда нечувствительно вещи примут лучший, будто, оборот».

    Нетрудно заметить, как далёк дух и методы конспиративных действий общества, в котором состоял Горсткин, от христианского.

    Все эти правила можно найти и в уставах баварских иллюминатов, революционную практику которых так хвалил Карл Маркс (см. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 132). Вообще нельзя не отметить связь масонской магии и коммунистической идеи. По мнению основоположников «научного коммунизма», именно масонско-иллюминатский «Социальный кружок», созданный в Париже в 1790 году магом Н. Бонвилем, дал начало революционному движению в целях осуществления коммунистической идеи. «Эта идея, при последовательной её разработке, есть идея нового мирового порядка» (там же).

    Так что же давал орден человеку, что обещал, что из него формировал, чего от него требовал и чему учил? Не забудем, что в ложах «работали» тысячи людей: военные, артисты, писатели, врачи, студенты, учёные, художники (к примеру, Ф.П. Толстой, Д.Г. Левицкий, архитекторы К.А. Тон, А.Л. Витберг), видные и мелкие чиновники, торговцы, банкиры, ремесленники. Только в одном союзе Великой ложи «Астрея» в 1821 году в Петербурге состояло 797 человек и примерно столько же членов в других городах. Следовательно, около 1500 человек в одном этом союзе.

    Но то было далеко не единственное объединение. Вернадский указывал, что только по сохранившимся архивам масонских лож не менее трети всех чиновников империи значилось в масонстве уже при Екатерине И. Это только по сохранившимся материалам. Большинство же архивов погибло или недоступно исследователям. Как мы уже видели, в Московском университете членами лож были все «сколько их там есть» и плюс студенты. В тайной ложе Нептуна в Москве, которая была скрыта за явной ложей Гарпократа, в 1803 году мы видим графа М.А. Дмитриева-Мамонова; А.И. Дмитриева-Мамонова, сенатора, куратора Московского университета, мастера стула П.И. Голенищева-Кутузова, знаменитого врача М.Я. Мудрова, профессора университета, друга семьи Н.И. Пирогова, П.А. Болотова (1771–1850), сына знаменитого автора «Записок».

    В ложе Феникса (в Москве) состояли: московский почт-директор, ученик новиковского кружка мартинистов Ф. П. Ключарёв, замешанный в 1812 году в распространении наполеоновских листовок в Москве, С.С. Ланской, А.О. и Н.О. Поздеевы, сыновья А.О. Поздеева, С.П. Фонвизин… (РО РГБ, ф. 14, № 372). Это были все лица влиятельные в обществе и обладающие значительными денежными средствами.

    При вступлении в орден какого-нибудь Горсткина, жаждущего чинов и орденов, Великий мастер говорил вступающему: «Государь мой! Ваше честное имя и добрая о вас молва, известная ваша добродетель и мужественное поведение ваше, основанные на хорошем о нас мнении, покорность ваша в том, что уже произошло и что ещё происходить будет… согласны ли вы совершенно нам предаться и быть принятым в свободные каменщики по тем законам, коим мы обещаны повиноваться».

    После всех «испытаний» в ложе к вновь принятому обращался чиновник ложи — ритор: «…вы подведены к жертвеннику и должны с нами вступить в такое обязательство, коих истинный каменщик нарушить не может. А дабы мы по предписаниям высокопочтенного Ордена нашего были с вашей стороны обеспечены, то должны вы теперь торжественно дать клятву пред престолом молчаливости, пред стопами правосудия и пред Великим Строителем Вселенной ненарушимо сохранять в вашем сердце таинства Свободного Каменщичества и совершенно себя подчинить Законам нашего Ордена. Готовы ли к сему?., повторяйте явственно клятву…»

    И принятый ответствовал: «Клянусь перед Всемогущим Строителем Вселенной и пред сим высокопочтенным собранием… сохранять себя в непоколебимой верности… высокопочтеннейшему братству… Обещаюсь повиноваться начальникам моим во всем том, что мне повелено будет для блага и преуспеяния Ордена, которому я обязан во всю жизнь сохранять верность. Обещаюсь быть осторожным и скрытым, умалчивать обо всем том, что мне вверено будет, и ничего такого не делать и не предпринимать, что может открыть оное…» («Обрядник». РО РГБ, ф. 14, № 2.) Повышаемый в мастера клялся в верности Иегове.

    Великий мастер грозил: «Но знайте притом, что если вы нарушите клятву и молчаливость, то сии шпаги (которые „братья“ держали остриём у груди принятого.—В. О.) извлекутся мстительною рукою. Знайте, что мы и наши по всей земле рассеянные братья ныне ваши искреннейшие друзья, будут тогда вашими жесточайшими гонителями, врагами и исполнителями ужаснейшего мщения».

    Теперь, какие бы тайны ни были открыты, как бы ни был адепт не согласен со взглядами Орденского начальства, он не мог отступить. Он мог быть нерадивым и, в конце концов, прекратить посещать ложу. Но карьера его в таком случае рушилась, как государственная, так и литературная. Начальники строго смотрели за тем, чтобы отбирать братьев для высокого посвящения, а от нерадивых вовремя отстраняться.

    Мог ли масон выйти из Ордена? В принципе мог, вернее, мог прекратить «работы». Все зависело от степени посвящения. Так, Никита Муравьев в 1818 году, будучи оратором (витией) ложи «Трёх добродетелей», приступая к непосредственной подготовке государственного переворота и являясь одним из лидеров «Союза благоденствия», извещал официалов ложи, что он «покрывает свои работы», но не отрекается от преданности Ордену: «Сердце и уши мои всегда будут внимательны к ударам нравственного молота» (Дружинин Н. М. Ук. соч., с. 76). Т. Соколовская пишет, что братья Розового посвящения были принимаемы навеки. Из этой стадии посвящения выйти можно было только на тот свет.

    «Работа» в ложе требовала интенсивной интеллектуальной деятельности. Активно изучалась общефилософская литература, по существу, создаваемая «братьями» же. Одни философские системы приходили, а другие уходили. В. Н. Тукалевский пишет, что «масонство было идентично тогда (в XVIII в.) с понятием интеллигенции в настоящее время» и что «масонские искания, это те зачатки светской философии, которые проявились среди интеллигентов XVIII века». Эти искания заключались в изучении каббалистов: Якоба Беме, Василия Валентина, Парацельса, Пордеча и др. Следует также учесть, что этих же авторов изучали и Шеллинг, и Гегель, а первая половина XIX века отмечена увлечением московской интеллигенции именно этими двумя немецкими философами, системы учений которых являются модификациями вышеназванных каббалистов- мистиков (см. хотя бы «Философский энциклопедический словарь». М., 1989).

    Кружок розенкрейцеров в Москве сыграл огромную роль в жизни России и определил всю культурную направленность сознания российской интеллигенции в веке девятнадцатом. По существу, Новиков и его соратники по Ордену братьев соломоновых мудрецов создали академию языческо-иудейской премудрости, лёгшей в основу либерализма в России. Именно здесь кадеты и большевики века двадцатого начали свою историю.

    Если верно положение, что Орден иллюминатов Вейсгаупта был создан «для реализации возвышенных идеалов просвещения» (Ланда С. С. «Дух революционных преобразований…». М., 1975), то также верно и то, что Орден Розенкрейцеров в Москве был создан для пропаганды тех же идей, ибо «просвещение» и было «светом», источаемым алтарём масонских лож. Литература Ордена, издаваемая его детищем — Типографской Кампанией (осн. в 1784 г.), была лучами этого просвещения. Идеи Ордена с годами легализировались, входили в дома мещан и дворян, купцов и священников, помещиков и чиновников. Произведения, наполненные туманным христианством, приучающим думать, что все религии есть одно и то же, а по существу, есть лишь обман для малолетних, входили в сознание новых поколений русских людей, вызывая холод к своей вере и своей истории. Общая картина этой истории все более и более совпадала со взглядами, проповедуемыми в ложах, — тёмный народ, блуждающий в потёмках «предрассудков» и нуждающийся в «освобождении» под руководством просвещённых братьев. Такая «история» вызывала презрение. Её не стоило и изучать, её нужно было низвергнуть и начать все заново. Вскипала ненависть на тех, кто её делал, на своих собственных родителей, мирящихся с «крепостничеством» и «самодержавием». Московский университет стал подлинной фабрикой революции. Здесь не знали ничего о евангельских истинах, но хорошо знали марсельезу и «свободную любовь».

    Идеи Сен-Мартена развивались на протяжении всего XIX века. Они вошли в век XX. Вольтер дал, говоря упрощённо, нравственный эпикуреизм, Руссо — обоснование тоталитаризма, Спиноза увенчал это здание пафосом государственности и аморализма, Беме, Штиллинг, Арндт ввели интеллигенцию в гавань чувствительного и неопределённого гуманизма, пресекая изначально всякие попытки осознать себя тем, что ты есть: немцем или русским, французом или англичанином…



    Сообщество строителей социализма

    В XVIII веке, к концу его, был у «братьев» в моде Локк. Очень импонировало его учение, что человек не имеет никаких врождённых идей, что все люди рождаются как чистые листы бумаги, абсолютно одинаковые, неотличимые друг от друга. Только внешняя среда, воспитание делают людей отличными друг от друга. Эта теория была близка и московским масонам, и всем социалистически устремлённым проектистам. Она подвела «умственную» базу под их проекты все и всех уравнять, у всех все отнять и вернуть в первобытное состояние одинаковости. Руссо, как и все другие социальные преобразователи человечества, бросился с радостью на изучение Локка, которого переводил в России князь М. М. Щербатов, известный масон и историк, написавший первый отечественный роман-утопию-проект с социалистическими мечтаниями. В этом же романе князь нарисовал радужные картинки военных поселений. Когда Александр I начал претворять эти мечты в жизнь, на него набросились все либералы, но никто из них никогда не высказывал возмущения ни идеями Щербатова, ни вообще идеями коммунистического будущего, идеями Кампанеллы, Т. Мора, Ф. Бэкона с властью «дома Соломона» в будущем раю — «Новой Атлантиде». Как до сих пор не хотят видеть схожести концлагерей, колхозов и всеобщего рабства, на котором основан весь строй нашей жизни, с идеями гуманистов, прогрессистов, либералов всех мастей с Новиковым, Радищевым и Троцким в придачу. Зато нападок на Аракчеева — хоть пруд пруди. И это при том, что доподлинно известно — другие проектисты, конституционалисты, либералы развивали тему военных поселений ещё в конце 60-х годов XVIII в. «Начиная с 1769 года между Павлом и Паниным возникла усиленная переписка, в которой обсуждаются основные очертания желательного государства, прежде всего военного строя» (Вернадский. Ук. соч., с. 224).

    Виднейшие руководители Ордена в России: масоны П.И. и Н.И. Панины, Н.В. Репнин, Г.П. Гагарин — обсуждают проекты военно-чиновничьего будущего России с наследником престола. «В этих проектах, бесспорно, развивались те же идеи военного социализма, которые намечены были Щербатовым в его „Путешествии“», — пишет Вернадский. Хотелось бы ещё напомнить, что идеи военно-чиновничьего государства с его математически выверенным устройством городов, улиц, домов, с его каббалистической символикой и мелочной опекой чиновниками жизни граждан коренится в гностико-каббалистических доктринах масонства, которые активно постигались по мере продвижения вверх по градусам Ордена.

    О том, насколько идеи социализма овладели умами интеллигенции ещё во времена Екатерины II, может служить примером и проект знаменитого архитектора Баженова по сносу Кремля в Москве и строительству на его месте чудовищного монстра-дворца, который должен был встать на месте кремлёвской стены и быть такой величины, что все здания в Кремле были бы включены внутрь двора этого монстра, как безделки в шкатулку. Устрашающие размеры, беспрерывный ряд колонн, совершенно однообразных по всему фасаду, должны были создавать впечатление о власти мистической, недоступной маленькому человеку. Здание представляло собой некую фаланстеру будущего коммунистического общества, в котором человек — ничто, нуль, чёрточка в бумагах чиновника, легко стираемая едва заметным нажимом ластика на письменном столе начальника. В.И. Баженов был не последним человеком в Ордене Розенкрейцеров, одним из его руководителей, наряду с Новиковым, М. М. Херасковым, кн. Ю.Н. и Н.Н. Трубецкими. Кроме того, вероятно, Баженов находился под идейным руководством Ф.В. Каржавина. Баженов «выдвинул, — пишет исследователь жизни и творчества Каржавина, — рациональные и величественные ордерные формы архитектуры классицизма» (Рабинович В.И. «Вслед Радищеву». М., 1986, с. 155), и там же: «Русский классицизм, приняв эстафету идей французского Просвещения, хотя бы отчасти явился выразителем идей не только Дидро, но и Радищева и радищевцев».

    Екатерина II, объятая пламенем идей, на которых были вскормлены и Радищев, и Новиков, и Каржавин, горела тем же желанием «преобразовать» и самый вид городов русских, в чем она много преуспела, именно по её инициативе и была создана Экспедиция Кремлёвского строения. Баженов приступил к уничтожению Кремля, но в этом деле не преуспел: москвичи его избили на улице, Москва была готова к бунту. Екатерина II отступила.

    Проект Дворца — это видимая цитадель невидимой власти. Невидимой потому, что она анонимна. Замысел постройки отражал представление масонов о будущем устройстве государства. Во дворце есть все, чтобы эта власть выступала от имени некоего «народа». Громадный амфитеатр должен был вместить тысячи депутатов. Масса народа — депутаты Народного собрания — должна была визировать решение невидимой власти, но не могла, понятно, реально управлять страной. Выше уже говорилось о проектах масонов организовать военно-социалистический режим с властью «сознательного» меньшинства. «Народ — дети, нуждающиеся в пастыре» — этот мотив звучит как основа для всех реформаторов, навязывающих свои представления большинству. Если сегодня продолжают объяснять те или иные факты нашей истории «не-революционностью» крестьян, которые «в силу своей отсталости и патриархальности не пошли за революционерами и не понимали реакционной сущности царизма», то это значит, что вы слышите все тот же голос вольтерьянца, приглаженный под следующий хорошо оплачиваемый «изм». Практика показала, однако, что крестьяне были более дальновидны, чем это некоторым кажется. Они предвидели будущее, что их ждёт, если «передовые» и «сознательные» безбожники придут к власти. Их худшие опасения, как известно, сбылись.

    В 1862 году в Берлине была напечатана карикатура на Герцена (см. «Летопись жизни Герцена 1859–1864 гг.»): на пьедестале Герцен, в одной руке у него топор, в другой дымящаяся головня. На пьедестале надпись: «Герцену от разорённого народа».

    Рабинович пишет о проекте Баженова: «Да, это республиканская утопия, может быть… и социалистическая» (ук. соч., с. 158). В 1817 году Н. М. Карамзин, ознакомившийся с вышедшими в это время на русском языке изданиями «Утопии» Мора и хорошо знавший модель Кремлёвского дворца, сделал заключение, что планы этого дворца «уподобились Республике Платоновой или Утопии Томаса Моруса» (цит. по кн. Рабиновича, с. 159). Другим проявлением в архитектуре идей того же круга могут служить дома, построенные Новиковым в своей деревне Авдотьино: каменные дома на несколько крестьянских семей. Эти прообразы коммуналок нашего времени стоят и сейчас и почему-то восхищают отечественных наших историков.

    Повсюду, куда бы ни протянулась рука просветителя, его свет светит мрачным огнём каких-то фаланстеров, коммуналок, всесилием власти, где человеку нет места, как и в каббалистическом мире Баруха Спинозы. Повсюду двусмысленные лозунги, имеющие, как правило, два противоположных смысла: «Власть — народу», — имеется в виду — «избранному», «Свобода» — от Родины, религии. Равенство — среди рабов, то есть равенство нищеты. И так далее…

    Идеи авторитаризма, принципа иерархичности во всем, как любили подчёркивать масонские пропагандисты, есть принцип Ордена. Эти мысли выразил и Сен-Мартен. Он утверждал необходимость власти «святого» добродетельного царя, озарённого светом масонской науки. Сам Орден являл собой прообраз будущего государства и должен был весь, со всеми своими подразделениями и структурой управлять страной. Авторитет начальника, великого Мастера постоянно подчёркивался. Сам Бог, великий Демиург, именуется Великим Мастером. Постоянно отмечалось, что «невидимые наши начальники» хранят все божественные знания, данные некогда Богом Адаму, а затем и Моисею, они видят каждого масона с помощью специального раствора Урим, и они готовят «общественную эволюцию».

    Во всем этом комплексе идей уже заложено уничтожение частной собственности, благодаря чему весь народ сразу оказывается в полной зависимости от «просвещённого» меньшинства. Масонские идеалы по-разному преломлялись в сознании членов и учеников Ордена.

    Когда Павел I пришёл к власти, то начались чудачества, о которых написана гора литературы. Но редко кто проводит логическую связь между его поступками и тем фактом, что он был воспитан масонами. Они, можно сказать, «сделали» его. С детства его матушка императрица Екатерина II отдала его в руки «братьев», в первую очередь Н. И. Панину. На цесаревиче масоны должны были продемонстрировать своё педагогическое искусство. Никто им не мешал. Они и слепили его по своим образцам, чтобы через пять лет убить императора. Между тем, Вернадский правильно отмечает, что вся деятельность Павла I есть прямое продолжение масонских утопий, но только без… масонов. Павел принял за чистую монету идею о добродетельном царе, который есть опекун своих подданных, отец родной. Он в соответствии с формалистикой, принятой в Ордене, с их фразеологией о рыцарской чести принялся опекать и заботиться о подданных. Он решил одеть всех подданных, включая женщин, в мундиры. Эта мера никого не обрадовала и лишь доказывала, что с императором не все в порядке. До сих пор жива идея о ненормальности Павла, ведь привычные условия жизни были нарушены в его царствование.

    Это несомненно. Была формалистика, была шагистика, были мундиры и попытки ввести униформу для женщин, запрещение носить круглые шляпы, принятые к ношению в масонских ложах. Между тем все эти идеи были усвоены Павлом из практики масонских лож с их невероятной увлечённостью обрядами, званиями, орденами, нарядами, церемониалами и прочей формалистикой: актами, инструкциями, уставами и проч.

    С другой стороны, ни одно из обвинений, прикладываемых к Павлу I, не применяется по отношению к масонам, занимавшимся широкопоставленным распространением идей самой безудержной тирании. И. Шнор издал радищевское «Путешествие» и благополучно пошёл по стезе просвещения и далее. Наконец, он издаёт и ноты «Марсельезы», и «Утопию» Т. Мора — с казармой, угнетением всякой мысли, жизнью в бараках, скотским совокуплением по требованию начальства — «для породы», проповедью обмана, делением людей на цивилизованных и дикарей… И что же? Издают, и читают, и восхищаются: Т. Мор — гуманист, И. Шнор — прогрессист… А Павел I — тиран!..

    Эта гуманность слишком знакома нам, людям XX века, в стране, где «Утопия» стала былью. Жаль только что осуществления этих проектов не застал ни Радищев, ни Мор, ни прочие. Жаль, что их миновала чаша жизни в коммунальных фаланстерах, по карточкам, чаша, которую они приготовили для других.

    Что касается отношения Павла к одежде, то, например, излюбленная московскими розенкрейцерами книга «Истина Религии» (1784) требовала обуздать роскошь в одежде ради осуществления принципов равенства и братства. Для торжества справедливости. Не все ведь могут одеваться прилично, а тем более роскошно. Уравнять людей поможет введение мундира для всех состояний и даже для женщин: «Должно неотменно уже в некоторых местах начатое учреждение одежды сделать таким образом, чтобы каждое обоего пола состояние имело особенный свой пристойный мундир… по примеру военных людей… и чтобы оное, несмотря на лице, строго наблюдаемо было Ежели б правило сие было всеобщее, коликих бы избавилось бы тогда человечество забот, зависти и презрения… В сем христианский патриот не угодит только одному прекрасному полу» (Вернадский, с. 182). В результате введения мундиров поголовно для всех исчезнут зависть и прочие пороки. Более того, по мнению новиковского кружка, с которым был близок через Баженова великий князь Павел, из-за введения этой меры начнут процветать науки и художества, торговля и мореходство. «Паче же всего усилилось бы земледелие и скотоводство…, когда бы такое множество лишних в городах людей (так как всякого рода промышленные предприятия, работающие на роскошь, украшения разорились бы— В. О.), не имея там пропитания, к земледелию обратилось».

    Пытаясь все объять своим умом и все спланировать, всю жизнь народа, всего государства, планировали то, что хотелось, а за внешней логичностью геометрической мысли не видели возникающего по их воле абсурда, ибо сердце их, масонов, молчало. Они следовали за логикой алхимиков — построить жизнь по своим канонам, заменить Бога. В этом стремлении сошлись все проектисты, прогрессисты, революционеры и либералы. Именно такой смысл имеет знаменитый символ каббалистов — пирамида, у которой снята вершина. Вершина — Бог, его место занял каббалист, вооружённый знанием, «очищенный» науками. Его душа была убита убогостью его идеологии. Невольно вспоминаешь пословицу: кого Бог хочет наказать, у того отнимает разум.

    Павел I не пришёлся братьям ко двору, так как слишком уж буквально принял слова о «святом» отце отечества, не принял масонской лжи, не принял игры и не захотел жизнь делать сценой для зрителей. Царь так царь. Орден же и представлял себя таким «царём», «святым», но Павел не согласился признать лгунов и клеветников святыми. Сообщения из революционной Франции уже ясно говорили, какую судьбу готовят братья «свободы, равенства и братства» русскому народу и его Самодержцу.



    Либеральная критика и её смысл

    И страстные разоблачения масонами знатности и богатства есть только первая часть фразы, как и беспрерывное обличение правительства и помещиков в деспотизме. В сущности, все нечистоплотные политики всегда так: первую часть фразы для других, и она полна обещаний, другая для себя, и если бы знать её всем, то коликих бед могло бы избавиться человечество… Если бы знать… Но это только так говорится — знать. Не умовое знание определяет вхождение человека в суть истины. Поражённый прелестями духовными, желая быть «как боги», которым все позволено, имея в душе каббалистическую заразу — Всечеловека, который важнее самого Бога и который сам даёт жизнь созданию Его, который легко подчиняет Его себе своей магией «знания», может управлять демонами природных стихий и, тем более, человеческим обществом, такой человек идёт по дороге, усеянной розами, «стремясь к удовольствиям, избегая страданий, во всем руководствуясь благими законами учения Эпикура» (масонское «стихотворение-программа» XVIII в., цит. по кн.: Оссовская О. М. «Рыцарь и буржуа», пёр. с польского. М., 1987, с. 421). Он идёт по тропинке, «усеянной цветами», туда, где «плач и скрежет зубовный», ибо идёт от живительной Истины, от Церкви, коя есть «Столп и утверждение Истины», коя есть вечное благоухание благодати, утешение скорбящих, обидимых пристанище, болезных исцеление…

    Значительную, если не сказать решающую роль играла психологическая установка, вырабатываемая всем учением Ордена — «высокой церковью» и «высоким государством» — по терминологии масонов. Масонство изначально претендует на власть — и политическую, и духовную, и учит своих адептов рассматривать все земные, наследственные, национальные власти как временные, узурпировавшие власть, которая непременно будет отнята у них Орденом, ибо только он является законным претендентом на обладание миром. Отсюда эта устойчивая раздражённость нашей интеллигенции прошлого по поводу царского престола и Церкви, помещичьего землевладения.

    На утверждение доктрины о законности «подлинных» владельцев людского рода, «законных», способных вести к исторически закономерному «счастливому» концу всей человеческой истории, и были брошены все силы антихристианские, антинародные, космополитические. И это понятно. Индивидуальность, самобытность, неповторимость формируются только на основе Духа, открывающего человеку и человечеству мистические глубины его религиозного сознания. Подлинная самобытность каждой вещи в этом мире открывается и утверждается только в живительных токах благодатного учения Церкви. Она учит нас беречь, сохранять и улучшать все созданное Богом, но и понимать, что мы лишь приставлены к Миру Божьему, что он создан не нами и не нам распоряжаться чужими жизнями.

    «Разоблачая» роскошь богатых, рыдая над бедными и угнетёнными, ярко живописуя их несчастную участь, беспощадно критикуя самодержцев, помещиков и особенно монахов и священников, нападая на само учение Церкви, объявляя её формальной, «наружной», славословя о нравственности, «добродетелях», масоны имели в виду отнюдь не улучшение жизни трудового народа — наивно было бы так думать, зная, что даже в их обрядниках помощь предназначалась только лишь «братьям», да и то только в том размере, чтобы не пострадало благосостояние помогающего «брата». Уже в Английском Уставе «Предписания для вольных каменщиков» от 1723 года читаем, что «брат» не обязан помогать другому «брату» «сверх сил» (Финдель, т. 1, Приложение).



    Масонская добродетель

    Николай Иванович Новиков, первый среди розенкрейцеров и идейный вдохновитель просветительства, главный бич всех «пороков общества», не затруднился продать своего крепостного, пошедшего вместе с ним добровольно в крепость в заключение и отбывшего с ним там все четыре года. На удивлённый вопрос соседей он отвечал: «Деньги нужны были». Уже после заключения у себя в Авдотьине он приблизил к себе другого крепостного молодого человека, дал ему образование, и его часто видели с Новиковым за столом вместе обедающими. Он был одет по-господски и вёл себя вполне свободно, как секретарь Новикова. Но однажды и он пропал. На удивлённый вопрос соседей по имению Новиков ответил, что сдал его в солдаты из-за его развязности. Если даже думать, что в то время «нравы были такими», как иногда скромно замечали по этому поводу либеральные советские историки, то ведь Новиков-то как раз и бичевал эти нравы. Но нравы здесь не при чем. Соседи ведь с удивлением спрашивали об этих случаях, и они запечатлелись в памяти потомков. П.А. Вяземский, сообщая об этом случае со слов Д.П. Бутурлина, бывшего соседом по имению Новикова, замечает: «Вот вам и либерал, мартинист, передовой человек! Поступок Новикова покажется чудовищным… Он и в самом деле неблаговиден и бросает некоторую тень на личность Новикова» («Выдержки из старой записной книжки, начатой в 1813 г.» — «Русский Архив», 1873, кн. 2., с. 2148).

    Орден прямо указывал на необходимость лжи в интересах Ордена и воспитывал в своих членах чувство ненависти. «Крик мщения» практиковался в работах всех лож вольных каменщиков, усиливаясь по мере продвижения наверх по градусам Ордена. Чего стоят только постоянно повторяемые в обрядах разыгрывания сцен убийства муляжа короля или другого какого-либо врага Ордена: отрубание головы или протыкание кинжалом, бесконечные угрозы расправы в случае измены Ордену. Эти ритуалы убийств с отрезанием головы и пролитием крови детально описаны в книге немецкого масона К. Ф. Кеппена (1734–1797) «Крата Репоа». Российские масоны издали её в московской типографии в 1784 году. В начале нынешнего века она была переиздана.

    Т.О. Соколовская по поводу правил московских розенкрейцеров замечает, что целью «священного ордена Златорозового Креста», так же как братьев в Иоанновских и Шотландских, признавали соединение всех наций и племён в одну «великую всемирную семью», и ввиду важности цели они оправдывай все средства для её достижения. (Соколовская Т. О. «Братья Златорозового Креста». — «Русский Архив», 1906, № 9 с. 89).

    Но слово «добродетели» не сходило с уст масонов. И хотя эти добродетели понимались в смысле стоиков — как определённое качество предмета, соответствующее его назначению — скажем, крепость и высота есть добродетель забора, быстрота бега — добродетель лошади и т. д., - до сих пор исследователи, затрагивая вопрос об ордене, без тени смущения пишут, что там упражнялись в моральном совершенствовании.

    Ордену нужна была власть полная и беспредельная. Как начало безусловно отрицательное, получающее свои вдохновения от Управителя храма Соломона, Люцифера-Каина-Хирама, масонство не имело никакой творческой силы и потому с полной властью справиться бы не смогло. Возможно, что в дальнейшем исторический опыт, мистический во всяком случае, доказал «братьям» это, возможно, что они и тогда уже понимали это, но такова сила обольщения, что они мечтали о всем мире сразу и без слов.



    Масонская социальная утопия

    Краеугольный камень идеологии просвещения и масонства — «естественный закон» вёл «философов» к построениям будущего, вполне напоминающего концлагеря с рабами заключёнными и надзирателями.

    «Естественный закон», которым должны управляться люди, составляя сообщества, на самом деле имел мало естественного, зато легко смыкался с теософскими умозрениями на власть, человеческую природу и, в конце концов, имел в своей основе теократический взгляд на общество: сверху «святые цари», а внизу падшие под грузом своих страстей неразумные рабы.

    Показательны слова Виельгорского о масонских воззрениях на рабство, как подчинение «искры» божией в человеке плоти обуреваемой страстями, которые и следует смирять всяческими внешними утеснительными средствами, в том числе, при наличии у власти каббалистов-масонов, и средствами государственными, полицейскими. В этом вопросе доктрина каббало-гностики об «искре», плоти-тюрьме, наличии среди людей не падших, «святых» цадиков-мастеров, которые и обязаны вести людей через их угнетение к «свободе» от страстей, традиций религии, семьи и всего, что «наружно» и «телесно», вошла в самое тесное соприкосновение с социальной жизнью народов, породив чётко выраженные политические и социальные проекты преобразований всего человеческого общества, ересь страшную по своим последствиям для человечества — ересь утопизма.

    Эта доктрина легла в основу деятельности Ордена вольных каменщиков, возбуждая совершенно определённую психологическую установку неприятия всего строя жизни, основанного на правилах традиционных и, кстати же, действительно естественных, а не выдуманных по указке цадиков иудаизма, «учителей» каббалы, которым подлинное естество мира и человека было закрыто напрочь самим их учением дьявольских миражей.

    Наиболее полно и ощутительно учение о будущем государстве масонов нашло своё выражение в уже упоминавшемся сочинении князя Щербатова «Путешествие в землю Офирскую г-на С., шведского дворянина», над которым он работал в то же время (1783–1784 гг.), когда писал и своё знаменитое сочинение «О повреждении нравов».

    Два слова о самом М.М. Щербатове (1733–1790). Он принадлежал по рождению к старинному дворянскому княжескому роду. Родился в Москве и здесь же получил первоначальное образование. Он знал французский, немецкий, итальянский языки, имел представление о политике, экономике, философии естествознании и даже медицине, собрал самую большую частную библиотеку в России. Как и полагается дворянину, он служил в гвардии, в Семёновском полку, куда был зачислен в 1756 году, а в 1762 году по объявлении манифеста Петра III «О вольности дворянской» в чине капитана вышел в отставку и занялся исключительно литературной и общественной деятельностью а затем и чиновничьей.

    Масонская карьера князя Михаила Михайловича Щербатова началась если не с пелёнок, то, по крайней мере, с ранней молодости. Уже в 1756 году его имя называется в числе «гранметров», то есть Великих мастеров, а ему было тогда лишь 23 года. В 1768 году он входил в число руководителей системы «Строгого наблюдения» — в капитул Феникса в Петербурге. В 1770-х годах он посещает ложу «Урания», в числе членов которой были многие видные деятели литературы и театра. Эту ложу посещал и Радищев.

    В 1775 году он живёт в Москве, пишет свою «Российскую историю» и посещает ложу Равенства. В конце 70-х князь участвует в работах ложи Озириса и Латоны в Москве, где, видимо встречается и с Н. И. Новиковым.

    Он прославился как лучший оратор в «Уложенной комиссии», собранной Екатериной II специальным Указом 1766 года для выработки новых узаконений на основе просветительской философии — «естественного права» и всеобщего Разума, в коем, по уверению «философов» и Уставов масонов английских и шведских, все люди согласны. Кн. Щербатов, дворянин московского уезда, стал лично известен императрице, ученице Локка и Гольбаха, и она, радея вполне искренне о литературных и прочих просветительских успехах вверенной ей державы и ориентируясь на своих западных друзей — Дидро, Вольтера, Гримма и прочих, поощряла князя на написание «Истории Российской». Но ещё в 1759 году в июльском номере «Ежемесячных Сочинений» (полное название этого журнала было в то время: «Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие») была напечатана его статья без подписи: «О надобности и пользе градских законов». В этой статье можно видеть весь комплекс идей о власти, который развивали масоны на протяжении всего столетия и которые были, можно сказать, вневременными по своей сути, масонской метапарадигмой, порождающей массу теорий во все эпохи и во всех странах, где они осуществляли свою деятельность.

    «Человек по собственной своей природе есть волен и подвержен единому лишь естественному закону; но страсти, — пишет Щербатов, — совлекая его с истинного пути, чинят необходимую нужду, чтобы он имел власть над собою, которая бы бдела о исполнении его самого закона (т. е. закона его естества, который нарушается действием стихии страстей. — ВО), для отвращения им же приключаемого вреда от нехранения онаго».

    То же самое писал и Сен-Мартен в 1775 году в своём сочинении: о «развратности воли», мешающей человеку исполнить закон его естества.

    Щербатов был за равенство и братство, но, поскольку существует слабость человеческой натуры, борьбу с ней, борьбу с «развращённостью нравов» — все это должна взять на себя верховная власть, правительство. Но какое, из кого оно должно состоять? Так или иначе, но уже в этой статье от 1759 года, статье, «ставшей результатом чтения тогдашней „модной“ просветительной литературы» (см. «Русский биографический словарь». Спб., 1912), Щербатов вплотную подошёл к «своему идеалу полицейского государства».

    Эта идея проводится всей масонской литературой, и ярким подтверждением тому является настольная книга московских розенкрейцеров, как, впрочем, и немецких их начальников, — «О заблуждении и истине» Сен-Мартена. Она вышла в 1775 году, в России появилась не позднее 1777 года и была переиздана масонским издательством Новикова в Москве в 1785 году в переводе П.И. Страхова, будущего профессора Московского университета.

    В V главе своего труда Сен-Мартен излагает ту же теорию, что и князь Щербатов. Интересны выводы, к которым приходит Сен-Мартен на основе необходимости утеснения неразумных людей.

    Человек от рождения, пишет он, попадает в зависимость от целого ряда обстоятельств. Да и сама «жизнь его не есть ли цепь непрерывных зависимостей… В младенчестве он зависит от родителей, затем от учителей, которые вооружают его противу заблуждений и приуготовляют ко брани». Долг взрослых, разумных, «есть делать над разумным существом его то, что делали они над телом его, когда ощущал он болезни, не будучи в силах ни сносить, ниже избавить себя от них».

    Но человек и далее не становится в массе своей самостоятельным, он «осуждён пресмыкаться… одни попускают себя в порабощение и падают при бесчисленных камнях преткновения, которыми усеяна сия тина стихийная, другие мужественно и счастливо избегают оных» (Сен-Мартен. «О заблуждениях и истине». М., 1785, с. 259 и далее).

    Те, кто избежал пленения своей натуры стихией страстей неразумных, «имеет пред ними все сии преимущества, должен быть выше их и управлять ими».

    «Тот, кто предохранил себя (и от затемнения, и от развратности), становится владыкою не только по самому делу и необходимости, но и по долгу. Он должен овладеть (павшим человеком) и не давать ему ни малой свободы в его деяниях как для удовлетворения закона началам его, так и для безопасности и примера общества: он должен употреблять над ним все права рабства и подданничества; права столь же праведные и существенные в сем случае, сколько непонятные и ничтожные во всяком ином обстоятельстве.

    Владычество сие не токмо нельзя почитать угнетением и притеснением естественного общества, но должно почитать его твердейшею онаго подпорою, и самым несомнительным средством к подкреплению его как противу злодейств членов своих, так и противу нападений всех его врагов.

    Одеянный сим достоинством, поелику не может быть блажен иначе, как придержася крепко тех качеств, которыми приобрёл он владычество, старается для собственной пользы устроить блаженство подданных своих…»



    * * *


    Правитель должен знать все «основания законов и правосудия, уставы воинского порядка, права частных людей и свои, равно как и то множество пружин, которыми движется государственное управление».

    Этот правитель означен как «истинный царь», опирающийся в своей власти на таких же «истинных просвещённых»; он должен «иметь возможность и устремлять взор свой и власть свою простирать и на те части государственного управления, которые ныне во многих державах не поставляются главною целью, но которые в том правлении, о котором мы говорим, должны быть крепчайшим узлом, то есть религия и излечение от болезней… и в художествах, к увеселению ли, к пользе служащих, не может он не наставить на путь и не показать истинного вкуса».

    Таким образом, перед нами классический образец самого крайнего тоталитарного государства с правом вмешательства власть имущих чиновников — жрецов во все уголки его жизни. Граждане лишаются права на частную жизнь. Искусство, литература, наука, медицина, то есть здоровье людей, — все ставится под неусыпный контроль «просвещённых» и «сознательных» начальников и их главы — «истинного царя». Этот манифест угнетения человечества никогда не вызывал гневных отповедей со стороны либералов прошлого, о нем никогда, кстати же, не упоминал борец за свободу человечества — Герцен. Этот манифест угнетения, принятый за вероисповедную формулу жизни русскими масонами-либералами, был принят и последующим веком, XIX, как руководство, и теоретическое и практическое, к преобразованию мира. Новиков, Шварц, профессора университета изучали книгу Сен-Мартена как своего рода «Коммунистический манифест» или «Майн кампф».

    Само своё название московские масоны-розенкрейцеры получили от имени автора «Заблуждения и истины» и стали называться мартинистами.

    Но, как мы видели, все эти идеи уже имелись и в статье князя Щербатова. В счастливом государстве земле Офирской нет никакой религии в подлинном значении этого слова. Но есть нечто, её напоминающее. Это «естественная религия», поклонение живому существу Натуры. Ведь для масона видимая природа оживляется центральным огнём, мировым Разумом, двуполым по своей природе, великим Гермафродитом.

    Общественная молитва офирянами производится в храме, обстановка в котором воспроизводит масонскую ложу. Сам храм построен из «дикого камня». Посредине имеется символ солнца, которому и совершается поклонение офирянами. Символ солнца — это непременный атрибут масонской символики. Он знаменует собой и огонь, и разум, и Иегову, который, обернувшись с другой стороны, оказывается и Люцифером. Каббалистическое число солнца — 666, и это с несомненностью открывает того, кто скрыт за этим символом. Число Зверя, Сатаны, одновременно указывает и на Иегову, в верности которому клялись масоны-розенкрейцеры в Теоретическом градусе Соломоновых наук: «Я, Н. Н., обещаюсь свободно и по добром размышлении Вечному Всемогущему Иегове во всю жизнь в духе и истине поклоняться… Тебе, Единому, да будет честь, о Иегова! Ты начало, средина и конец, ты живой от вечности до вечности. Аминь!» (Отдел рукописей РГБ, ф. 147, № 102, л. 42 об.) То, что солнце знаменует собой и Иегову, видно из следующего факта. Масон в степени мастера Шотландского Ритуала носил на груди, кроме «блистающей шестиугольной звезды», и изображение солнца, «в котором выгравирован или вычеканен четвероугольник, в оном находится слово Иегова, написанное на еврейском языке» (там же, № 69, л. 30 об.).

    Масон поклонялся Единому двуполому огненному Разуму, животворящему природу. Его он звал на помощь, с ним вступал в магические отношения. Этот мировой Разум изображался масонами чаще всего в виде пентаграммы, пятиконечной звезды. Это «пламенеющая звезда» масонских лож, утренняя звезда — Денница, Люцифер. Магический свет этой звезды сообщает силу для внутреннего преобразования человека. Что это за преобразование — можно только догадываться.

    Этот ряд сопоставлений и соотнесений, открывающий внутренний смысл масонской символики, открывает одновременно и инфернальный смысл социалистических устройств на демократической подкладке. Оккультная эзотерика со своим символическим фасадом хотя и вполне очевидно присутствует в нашей повседневной жизни, даже просто бросается в глаза, но по удивительной нашей способности к слепоте решительно не замечается и не осмысливается.

    Но продолжим наблюдения. Священник в офирском храме одет в масонский передник, запон, на котором изображено восходящее солнце. Отсюда, кстати, и названия масонских журналов Н.И.Новикова — «Утренний свет», как, впрочем, и «Вечерняя заря», — ведь опускаться солнцу или подниматься — решают начальники Ордена. Офиряне стоят в храме молча, на коленях, а «священник» про себя читает молитву. Не более двух минут продолжается эта молитва-медитация. Она, таким образом, необременительна, но смысл её огромен. С точки зрения магии — коленопреклонение перед идолом, тем более изображением самого Сатаны означает покорность ему, принесение дани. Первые христиане шли на смерть, на мучения, чтобы только не принести даже формальную жертву идолам. Жертва, самая незначительная, есть признание идола, злой силы, и выражение покорности ему.

    Вся эта церемония полностью воспроизводит в то же время молитву Верховному Строителю, Демиургу, Архи-Магу в ученической ложе иоанновского масонства.

    По выходе из храма путешественник в землю Офирскую узнает, что священник является офицером полиции, так как эти должности имеют одну цель: исправление нравов офирян. Никаких таинств, вероисповедных истин религия офирян не знает. Все сводится к поддержанию здорового образа телесной жизни и состояния нравов. Идеологическая сфера тоталитарного государства офирян вобрала в себя жрецов идеологии, полицию и правосудие и слила их в одно целое. «Священник», полицейский и судья — эти должности исполняет у них одно лицо.

    Все процветание земли офирской основано на тщательном контроле за каждым шагом жителей. Полиция обязана знать о каждом дыхании граждан. «Каждый разврат нравов, яко явное непочтение родителям своим, сварливость, жестокие поступки с подданными своими, мотовство, излишняя роскошь» — унимается «благочинными», то есть полицейскими.

    Бесконечный и беспощадный контроль за каждым жителем с точки зрения соблюдения «нужных нравов» ставился во главу угла и в других излюбленных сочинениях московских масонов, например, в переведённом с немецкого «Новом Начертании Истинныя Теологии» (1784 г.).

    Масоны — это «истинно верующие», посредники между Богом и людьми, очищенные уже от страстей. Вспомним, что первые же степени масонства посвящены именно усвоению масонских добродетелей. Скорость усвоения их занимала не более года. Далее шло более глубокое усвоение мистических истин и магии. В «Новом начертании» говорилось от лица Владык всего мира: «Призываю я всех истинно верующих, дабы присоединиться к тому и быть готовыми, ибо я ясно вижу, что сие есть воля Божия и что подлежащее исправление нравов не может иначе совершиться, как через соединённых верующих всякого состояния, которые рассеянными находятся во всех церквах». Если учесть, что рассеянные в церквах — это все те же масоны, члены «вселенской высокой церкви», то смысл будет ясен.

    В этой книге находилось и обращение к Владыке мира, которое так напугало следователя по делу Новикова князя Прозоровского. Он совершенно правильно уловил мысль московских масонов — основать теократическое государство. Во главе — начальник Ордена, он же и «святой царь», рядом те, «кои суть священники», как говорил, обращаясь к «братьям», 3. Я. Карнеев, — «вы суть священники и цари», которые «над собою и над всею натурою владычествуют неограниченно» (Вернадский, с. 179). Так же правильно он определил и поиски кандидатуры на роль «истинного царя» — Павла Петровича, наследника престола, которого и воспитывали для этой роли те же масоны. Он был нужен и как законный наследник, ибо мистически он сливал в своём лице власть помазанника Божия и имел от бога право быть царём, и власть по Ордену, то есть от самого верховного владыки Князя Мира Сего — Люцифера. Таким образом, в его лице должна была произойти подмена престола Божия на престол Сатаны.

    В программных документах масонов московского кружка, какими могут считаться «Новое Начертание» и «Истина Религии», захват власти мыслился постепенным процессом, в ходе которого Владыки мира, «истинно верующие», будут проникать во все сферы управления государством; «сии верующие соединятся для того, чтобы работать во всеобщем исправлении нравов» (Вернадский, с. 184). Это общество уже подразделено на степени: «святые — главные надзиратели, облагодетельствованные — помощники святых, кающиеся — в распоряжении тех и других».

    Одним из главных орудий преобразования общества в нужном направлении должно стать создание в каждой стране «Патриотического Общества».

    Подчёркивается, что «общество верующих» никакой религии не имеет. Его религия есть чисто практическое «исполнение всех христианских добродетелей и должностей» (Вернадский, с. 184), то есть это «общество верующих», или ещё «Народа Божия», или ещё «Народа Израиля» должно исполнять требования «естественной религии», каббалы — поклонение идолу Человекобожия в теософской интерпретации, как у Сен-Мартена и князя Щербатова. Перед нами оккультный и социальный идеал Талмуда. Очевидно, что человек как Бог — это мираж, созданный для прельщения человека недоброй силой. Этой силе на самом деле он, купленный тщеславной мечтой, и будет служить.

    Для большего уяснения смысла сказанного необходимо обратиться к некоторым основным положениям иудаизма. Для этого обратимся к книге известного раввина Адина Штайнзальца: «Определение иудаизмом еврейской избранности состоит в том, что Израиль был признан стать народом священнослужителей, и весь сценарий его жизни… установлен для достижения этой цели».

    «…С принятием Торы в качестве плана своей жизни они взвалили себе на плечи обязанности священно- служения, не ограничиваясь определённым местом или временем, но выполняемого всегда и повсюду» (с. 127). Нелишне заметить, что человек и становится масоном, когда строит свою жизнь по законам иудаизма.

    Как известно, Великий мастер масонских лож имеет чертёжную доску, на которой он рисует план переустройства всего мира согласно законам Торы. Следуя этому плану, масоны всего мира, интеллигенты, производят «работы» по «совершенствованию и исправлению мироздания». Этот план может быть назван мартинизмом, или марксизмом, или просто «демократией», но в сущности своей он один и тот же:

    «Пути к исправлению мира предначертаны Торой… Ибо Тора (в расширительном смысле Тора — это и Танах, и Талмуд, и каббала. — В. О.) —…практическое руководство к действию, объясняющее человеку, как именно осуществлять задачу по исправлению мира» (Штайнзальц, с. 85). Вот перед нами классическое положение Утопизма всех наименований и времён:

    «При этом Тора — более ясное и совершенное проявление Всевышнего, чем мир… Тора служит первоначальным планом мира, Тора и мир неотделимы друг от друга» (там же, с. 116).

    В иудаизме приобщённый к Торе «должен продолжать работу по завершению и исправлению первоначального творения…» (там же, с. 201), он совершает тикун — «усовершенствование мироздания», он строит мир Коммунизма.

    Механический взгляд на человека, мир и Вселенную, отрицание личного Бога как источника нравственной правды влекут за собой и отрицание нравственных и моральных устоев личности и общества, как незыблемых начал всей нашей жизни.



    Облик либерала в России

    Наиболее ярко и ощутимо облик будущих проектистов всеобщего счастья с «разумной моралью», построенной на талмудических законах «око за око и зуб за зуб», которые проповедовал уже Радищев, наш первый социал-демократ, передают нам воспоминания Н. И. Пирогова о первых своих шагах на поприще студенчества в Московском университете. Итак, на сцене общежитие для студентов, комната № 10. Сентябрь 1824 года. Где-то Евгений Онегин посещает балы, выслушивает признание в любви Татьяны Лариной и ведёт возвышенные беседы с Ленским…

    А в это время в комнате № 10 дым поднимается столбом от нещадно курящих студентов, «слышна брань неприличными словами». Один из студентов с испитым лицом вместо постижения медицины читает исключительно Овидия и Горация с их шаловливыми сценками. «Я редко видел его, замечает Пирогов, — за медицинскими книгами». Разговор идёт скачками. Александр I — ничто, а вот Наполеон — всё, он гений так гений!

    Двенадцать лет перед тем этот дутый гений масонской пропаганды, молот по исправлению мира в руках Великого Мастера Соломоновых наук, испоганил Москву, осквернил со своим революционным воинством Божьи храмы первопрестольной, предваряя «подвиги» последующих революционеров и демократов, бежал из неё, как мелкий уголовник, успев пограбить, бросил свою армию в снегах, как перед этим в Египте, и… стал героем мелкого пошлого мещанства либеральной и революционной интеллигенции, то есть безбытной и безликой.

    Но это так, к слову о патриотизме в либеральном понимании. Согласно догмату иудаизма, гений — канал связи между высшим миром и нашим, и через него «божественная энергия» истекает на наш грешный мир, озаряя и нас. Какие тут могут быть моральные оценки? Они просто неуместны для просвещённого Торой.

    …Ода «Вольность» (1817 г.) Пушкина ничего, но не очень; революция — так по-французски, с гильотиной. Разговор коснулся брака. Либерал образца 1824 года, будущий народник-террорист, а затем и чекист, кричит: «Да что там толковать о женитьбе! Что за брак! На что его вам? Кто вам сказал, что нельзя попросту спать с любой женщиной?.. Ведь это все ваши проклятые предрассудки: натолковали вам с детства ваш и маменьки, да бабушки, да нянюшки, а вы и верите. Стыдно, господа, право, стыдно!»

    Как известно, социал-демократизм в принципе отрицает необходимость брака, семьи. Ведь это лишь «историческая форма трудового сотрудничества», не более. Маркс и Энгельс, Герцен и Огарёв, Луначарский и Бухарин, Бебель, Каутский и Коллонтай в этом вопросе единодушны. «Коммунистический манифест» лишь отразил взгляд на этот вопрос масонства.

    «Оправдание плоти», экономизм и «прогресс» делают ненужным брак, как и само христианство и его духовные и моральные ценности. Интересы процветания Вида, Коллектива требуют слияния всех в одно тело с одним сознанием и волей. Какая тут семья и какая тут личность? Ей просто нет места в этом мире Талмуда и религии Вида во главе с Кнесет Исраель (см. Штайнзальц, с. 126).

    Один из студентов комнаты № 10, «закатывая глаза, скрежеща зубами», вопит, обращаясь к самодержцу:

    Тебя, твой род я ненавижу,
    Твою погибель, смерть детей
    Я с злобной радостию вижу…

    В логическое довершение кто-то из студентов кричит, что он масон и что правительство — «ну его к черту».

    Николенька быстро усвоил уроки практического атеизма, тем более что оно так густо было замешено на передовых идеях свободы половых отношений и на обыкновенной матерщине. Теперь он «глумился над повествованием из Четьи-Минеи», объяснял маменьке, что «религия везде, дня всех народов была только уздой, а попы и жрецы помогали затягивать узду». В ответ маменька весьма проницательно спросила: «Уж не хочешь ли сделаться масоном?»

    «Бога не нужно было» для этих проектистов, будущих нечаевцев и народовольцев, цареубийц и осквернителей святых истоков народной жизни. Тут одно из двух: или Церковь, или пьянство, похабщина, разврат с их ментальной завесой — «научным» атеизмом и материализмом.

    Общая обстановка в это, как до сих пор утверждается, «деспотическое» время «аракчеевщины» была таковой, что «болтать, даже и в самых стенах университета, можно было вдоволь, о чем угодно и вкривь, и вкось. Шпионов и наушников не водилось; университетской полиции не существовало… это было время тайных обществ и недовольства». (Цит. по кн.: «Московский университет в воспоминаниях современников». М., 1989, с. 80–89.)

    Эта когорта «недорослей реализма и классицизма да промотавшихся и проворовавшихся червонных валетов» и стала подлинной наследницей идей пророков иудаизма Сен-Мартена и Новикова, идей практической каббалы, вошедшей своей отравой мёртвого символизма и примитивной чувственности в сердца юношей ещё в том возрасте, когда знаний в голове меньше, чем молекул в торричеллиевой пустоте.

    Проповедь либерализма, отказа от исторических и религиозных ценностей, шедшая из-под печатных станков Типографической Компании братьев-розенкрейцеров, делала своё дело. Сочинения западных мистиков, Вольтера, Руссо, наполненные «обличением» богатых и знатных, прямыми намёками на незаконность власти Самодержца и воспоминанием прелестей «республиканских» свобод, давали обильные плоды в подрастающем поколении учащейся молодёжи. Отвержение Церкви, издевательства и кощунства гарантировали будущему России страшный ад большевистского террора. Уже в 20-е годы XIX века сформировался тип нигилиста, как мы видим из описания Пироговым своих однокашников. Другой тип, более «культурный», можно увидеть из анонимных записок — «Лицейский дух» и «Общество Арзамас», написанных в 1826 году («Русская Старина», 1877, т, 18, № 4).

    В обществе «Арзамас», как известно, участвовали деятели культуры, представители бюрократии, высшего света Петербурга. Общество, как известно, было побочной управой масонского Ордена. Известный мемуарист Ф. Ф. Вигель пишет, что именно участие в «Арзамасе» привело его к мысли вступить в масоны. Общество, таким образом, было светским филиалом Ордена, его преддверием, рупором его идей в литературе и политике. Оно распространяло необходимые ему понятия и представления, создавало нужное «братьям» общественное мнение. На масонском поприще в качестве литератора прославился более всех Василий Львович Пушкин, песни которого распевались в ложах «Избранного Михаила», членом которой он был, как и общества «Арзамас». Членом «Арзамаса» был и будущий министр народного просвещения С. С. Уваров, член ложи для избранной бюрократии «Полярная Звезда», руководимой иллюминатом Фесслером, преподававшим одно время еврейский язык в Петербургской Духовной Академии.

    Автор записки «Общество Арзамас» пишет, что «главная характеристичная черта членов Арзамасского общества, по которой можно их отличить между миллионами людей, есть: чрезвычайно надменный тон, резкость в суждениях, самонадеянность. Сергей Семёнович Уваров и Николай Тургенев суть два прототипа духа сего общества. Все, что не ими выдумано, — дрянь; каждый человек, который не пристаёт безусловно к их мнению, — скотина; каждая мера правительства, в которой они не принимали участия, — мерзкая; каждый человек, осмеливавшийся спорить с ними, — дурак и смешон. Этот несносный тон заразил юношество, которое почитало себя рождённым не в своё время, выше своего века». Автор записки приходит к мнению, что «некоторые члены, отдельно, приготовляли порох, который впоследствии вспыхнул от буйного пламени тайного общества». В другой записке, под названием «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного», мы видим портрет будущего либерала во всех своих характерных подробностях.

    «Что значит лицейский дух? — спрашивает автор записки и отвечает: — В свете называется лицейским духом, когда молодой человек не уважает старших, обходится фамильярно с начальниками, высокомерно с равными, презрительно с низшими, исключая случаев, когда для фанфаронады надобно показаться любителем равенства. Молодой вертопрах должен при сем порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные места, все меры правительства, знать наизусть или самому быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на русском языке, а на французском — знать все дерзкие и возмутительные места, самые сильные из революционных сочинений. Сверх того, он должен толковать о конституциях, парламентах, казаться неверующим христианским догматам и, более всего, представляться филантропом (синоним масонского общества, как „общества филантропического“, см. у Лессинга в „Разговоре для масонов“. — В.О.) и русским патриотом».

    Любопытен идейный багаж юных сверхчеловеков, воспитанников лицея, и их последователей, «патриотов»:

    «К тому принадлежит, — пишет далее автор записки, — также обязанность насмехаться над выправкой и обучением войск, и в сей цели выдумано ими слово шагистика. Пророчество перемен, хула всех мер и презрительное молчание, когда хвалят что-нибудь, — суть отличительная черта сих господ в обществах. Верноподданный — значит укоризну на их языке; европеец и либерал — почётные названия».

    Власть не признается за авторитет, армия подвергается насмешкам, быть верным присяге и долгу — значит быть несовременным, идти не в ногу со временем. Автор записки задаётся вопросом: «Откуда и как он (дух либерализма) произошёл?»

    И отвечает вполне логично: «Первое начало либерализма и всех вольных идей имеет зародыш в религиозном мистицизме секты мартинистов, которая в конце царствования императрицы Екатерины II существовала в Москве под начальством Новикова и даже имела свои ложи и тайные заседания». Новикову помогали, пишет автор, Тургенев, Лопухин, Муравьев («отец Никиты, осуждённого») и другие; они «сильно содействовали Новикову к распространению либеральных идей посредством произвольного толкования Священного писания (по каббалистической системе восприятия Библии, как книги символической. — В. О.), масонства, мистицизма, размножения книг иностранных вредного содержания и издания книг чрезвычайно либеральных на русском языке».

    Социология масонства, распространение его в обществе через захват чиновничьего аппарата, также объяснена автором записки: «Тургенев (правая рука Новикова и Шварца, до 1784 г. возглавлявшего Орден розенкрейцеров в России. — В.О.) был попечителем Московского университета, находился в дружбе с Мих. Никитичем Муравьевым и рекомендовал ему многих молодых людей своего образования, которых сей последний пускал в ход по своим связям. Другие делали то же, и вскоре люди, приготовленные неприметно, большая часть сами не зная того, взяли перевес в свете, и по службе, и по отличному своему положению стоя, так сказать, на первых местах картины, сделались образцами для подражания. Новикова и мартинистов забыли, но дух их пережил и, глубоко укоренившись, производил беспрестанно горькие плоды».

    Связь либерально-масонского просвещения с революцией не осталась незамеченной современниками. Автор записки пишет: «Должно заметить, что план Новиковского общества был почти тот же, как и „Союза благоденствия“…» Была связь и личная, преемственность поколений непосредственная, так как «сие (Арзамасское. — В. О.) общество составляли люди, из коих почти все, за исключением двух или трёх, были отличного образования, или в свете по блестящему пути, и почти все были или дети членов Новиковской мартинистской секты, или воспитанники ея членов, или товарищи, друзья и родственники сих воспитанников. Дух времени истребил мистику, но либерализм цвёл во всей красе».

    Правительство бездействовало, а мартинисты заполняли чиновничьи палаты, создавали общественное мнение, навязывали своё понимание событий. «Во всех учебных заведениях подражали лицею». Награды и почести, продвижение по службе зависели от потакания либеральному духу. «Свои люди» занимали высокие места в правительственном аппарате. Россия шла к падению, и влекли её к ГУЛАГу господа просветители, либералы и прогрессисты. Оформившись в кадетскую партию, они и произвели февральский переворот 1917 года. Одни иудействующие прокладывали дорогу другим, более последовательным и жестоким.

    Любая революция начинается сверху, когда власть имущие постепенно проникаются новым видением мира, новым пониманием причин и следствий, должного и сущего. Любое устройство государства имеет сакральный характер. И вопрос только в том, на каких заветах оно построено — христианских или языческих, поклоняются ли в нем богооткровенным истинам и Святой Троице или же Натуре, её Огненной Душе — Люциферу, великому Гермафродиту. Третьего не дано.

    В конце XVIII века в масонских ложах мы видим иностранных купцов, врачей, аптекарей, и среди них в обилии представлены знатные рода аристократии и высшее чиновничество. Оно и прикрывает сверху, своей административной властью, и обеспечивает деньгами масонские предприятия литературно-пропагандистского характера, создавая в России «новый народ» на началах иудо-языческого миропонимания. Бескрылая житейская мудрость эпикурейства одевается в изящные одежды художественной литературы и глубокомысленных философских систем.

    Нельзя не привести один яркий пример, показывающий, насколько масонство внедрилось в правительственные сферы России.

    Г.Р. Державин в своих «Записках» рассказывает об одном любопытном эпизоде, случившемся в заседании Сената, где он председательствовал в качестве генерал-прокурора высшего судебного органа страны. Гаврило Романович начинает свой рассказ так: «…сзывается Сенат для выслушания некоторого государственного дела. Почему и велел Державин приготовиться канцелярии Сената с возможным уважением и припасти нужное, а между прочим и молоток деревянный Петра Великого, хранящийся в ящике на генерал-прокурорском столе». Когда начиналось слушание важных дел, то Пётр I ударял по столу молотком, «давая чрез то знать, чтоб обращено было внимание к выслушанию читаемаго». Через час, даваемый на обсуждение вопроса, он снова ударял молотком по столу, «давая тем знать, чтоб перестали спорить, садились бы на места свои». Так было при Петре I.

    Во время заседания под председательством Державина «сделался великий шум: сенаторы встали с своих мест и говорили между собою с горячностию, так что едва ли друг друга понимали, и прошёл час… Державин несколько раз показывал часы, прочил, чтобы садились на их места и давали свои голоса, но его не внимали. Тогда, седши на своё место за генерал-прокурорский стол, ударил по оному молотком. Сие как громом поразило сенаторов: побледнели, бросились на свои места, и сделалась чрезвычайная тишина. Не знаю, — пишет Державин, — что было этому причиною… по городу были о сем простом и ничего не значащем случае многие и различные толки…» (Державин Г. Р. Избранная проза. М., 1984, с. 224–225).

    Что же могло так подействовать на господ сенаторов? Они при звуке молотка побледнели, испугались, покорились удару сего предмета… Известно слишком хорошо, что сенаторы А.Н. Голицын, гр. В.П. Кочубей, гр. П.А. Строганов, гр. В.А. Зубов были масонами. Да и не только они.

    Разгадку поведения сенаторов находим в артикуле 12 Законов Шотландской Директории для андреевских братьев, хранящихся в Отделе рукописей РГБ (ф. 147, № 69, л. 84) и относящихся примерно к этому времени. Здесь читаем: «Молоток в руках Великого Мастера есть орудие начальства, когда звук онаго слышат все братья, какого бы достоинства и звания в Ордене ни были, должны молчать. Кто, несмотря на сей знак, не повинуется и начнёт говорить, накажется яко возмутитель, а особливо есть ли дерзнёт возражать при втором ударе».

    Понятно, что эпизод, описанный Державиным, ставит вопрос и о распространённости масонства уже во времена Петра, и о возможности того, что многие отделы государственного управления представляли собой практически масонские ложи.

    Что же можно было ожидать от правительства, представлявшего секту иудействующих в православной стране? Чего можно было ждать от людей, подчинивших себя не велениям национального долга и обязанностям христиан, а удару молотка Великого Мастера, усвоивших, что Родина — это масонская ложа величиной со Вселенную, что добро и зло есть понятия чисто человеческие и относительные, что св. Евангелие — выдумка для тёмных и невежественных и что подлинная мудрость скрыта в Талмуде?

    Вполне понятно, что такая власть могла плодить только революцию постоянную и неуклонную, ибо революция есть материализм в действии. Это прекрасно понимали и Ю. Самарин, и К. Леонтьев. «Одним словом, что может противопоставить революционному материализму весь этот пошлый ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ?» — проницательно спрашивал самого себя Ф.Тютчев, глядя, как механические воззрения секты социал-революционеров, отрицающих в принципе моральные устои, расползаются по России.

    …Когда в 1831 году вспыхнуло польское восстание, Герцен и его юные друзья с радостью ждали сообщений о поражении… русских войск. Но и в 1812 году уже обнаружились первые «патриоты» — космополиты, которые ждали Наполеона с радостью в Москве. Наполеон стал для многих кумиром, апостолом просвещения и «свободы». Гиляров-Платонов пишет по этому поводу: «Сличая с настоящим временем, приравниваю тогдашних поклонников Наполеона к теперешним либералам-космополитам. То были тоже либералы и тоже космополиты» («Пережитое», кн. 1, с. 83).

    Университеты, школы и печать в XIX веке выпекают на свет новую породу людей — стесняющихся своей исторической родины, своего народа, своей религии и жаждущих ВСЕ разрушить и начать снова. Сочинения воспитанника Московского университета Герцена звали к бунту, причём именно тогда, когда Россия и вступила на путь радикальных реформ. Начались «хождения в народ» недоучек, желавших построить мир на основе худосочных брошюр всевозможных западных социалистов. М. Н. Катков имел все основания писать в то время («Современная летопись», 1862, № 23): «Люди, загубившие свой ум и сердце в фразе, способны на всякие эксперименты… и доказывают, что Россия есть обетованная страна коммунизма, что она стерпит все, что оказалось нестерпимым для всех человеческих цивилизаций».

    Сформированные за годы «дней александровых» кадры чиновников, севших в кресла цензоров и руководителей народным образованием и печатью, птенцы «гнезда» братьев-розенкрейцеров выпустили на волю печатное слово, проповедовавшее разрушение. Б. Н. Чичерин назвал русскую периодическую печать «мутным потоком, куда стекаются всякие нечистоты, вместилищем непереваренных мыслей, пошлых страстей, скандалов и клеветы». «В России, — писал он, — периодическая печать в огромном большинстве своих представителей явилась элементом разлагающим; она принесла русскому обществу не свет, а тьму. Она породила Чернышевских, Добролюбовых, Писаревых и многочисленных их последователей… всякий, умеющий читать, видит сквозь либеральную маску всюду прорывающиеся социалистические стремления» (см.: «К. П. Победоносцев и его корреспонденты, письма и записки», т. I, полутом 1, М. — Пг., 1923, с. 107).

    Религиозное образование подрастающего поколения было поставлено из рук вон плохо. Хорошо известно, с каким бешенством встречала либеральная интеллигенция проекты Александра III о расширении сети церковно-приходских школ. В школах Министерства народного просвещения преподавания религиозного практически не было. О системе высшего образования и говорить не приходится. История русская и в университете преподавалась слабо, как отмечают в один голос современники. Герцен был до конца жизни убеждён и убеждал в этом других, в том числе своих западных читателей, что русские до Петра своей письменной культуры не имели, кроме разве «Слова о полку Игореве». Он писал: «До XVIII столетия никакого движения в литературе не было. Несколько летописей, поэма XII века („Поход Игоря“), довольно большое количество сказок и народных песен, по большей части устных, — вот и все, что дали десять веков в области литературы». И делал заключение: «…в рабстве или анархии русский жил всю жизнь, как бродяга, без очага и крова, или был поглощён общиной» («О развитии революционных идей в России». — В кн.: Герцен А. И. Эстетика, критика, проблемы культуры. М., 1987, с. 215, 217). Но если таков был уровень у прошедших университетскую подготовку, то каков же он был у остальных, не имевших высшего образования молодых людей? Даже по приведённым строкам из Герцена уже виден исток нигилизма. Нечувствие к русской культуре, истории русского народа дало возможность возрасти плеяде революционных разрушителей.



    * * *


    Русский либерал, сформированный уже к середине XIX века, существенно отличался от западного. Среди наиболее характерных его качеств следует назвать следующие:

    во-первых, российский либерал был тесно связан с революционным подпольем;

    во-вторых, склонен к социалистическому идеалу. Социализм исповедовали из десяти интеллигентов девять, если не более. Кадетская партия, идейные начала которой были положены во времена земских реформ Александра II, предлагала необходимость полного отчуждения земли от крестьянина и распределения земли равными кусками в «долгосрочное пользование». Капитализм как таковой себе сторонников не находил нигде, кроме среды убеждённых монархистов;

    в-третьих, принципиально антирусский настрой, неприятие русского, как чего-то отсталого и подлежащего уничтожению;

    в-четвёртых, атеизм российского либерализма,

    лежащий в русле социалистической доктрины. Богоборческий пафос был едва ли не главной движущей силой отрицания всего культурного и исторического наследия русского народа;

    в-пятых, антимонархическое настроение, мечта на месте России увидеть Францию;

    в-шестых, двойная мораль, склонность ко лжи, оценке по двойной шкале всех событий. «Революция» или «прогресс» требовали отмены всех христианских норм чести и нравственности.

    Первая Дума и Вторая наглядно обнаружили все эти черты. При сообщениях об убийствах солдат, городовых, губернаторов или тех, кто был случайно рядом и был разорван бомбой террористов, интеллигентная либеральная Дума буквально вопила и скандировала — «Мало, мало!» и тут же требовала амнистии убийцам. Николай Алексеевич Маклаков в своей записке Царю (1914 г.) совершенно правильно указывал, что в России может быть только социалистическая революция и никакой другой. Министр внутренних дел знал настроение интеллигенции, в том числе и самой либеральной…

    Что принёс нам социализм — говорить не приходится. Но он пока ещё не ушёл никуда. Он, этот мечтательный рай, живёт в наших оценках и привязанностях, в нашем аморализме.

    Социализм, по определению его теоретиков, — это когда место духовной веры в личного Бога занимает «сознание бессилия отдельного человека, который для своего усовершенствования нуждается в общественной организации и в силу этого подчинён ей» (Иосиф Дицген). Это когда самым главным становится «постоянный рост чувства связи всего Вида. Чувство это идёт параллельно с чувством коллективного строительства» (А.В. Луначарский). Отрешиться от себя, конкретного, призывал Маркс, чтобы почувствовать себя человеком абстрактным, родовым.



    Каббалистическая доктрина революции

    В основе масонства лежат легенда, ритуал и символ. Учение даётся не столько словами, сколько в образах и «иероглифах». Одним из основных тезисов каббалистического оккультизма, лёгших в основу многих общественных и политических движений и теоретических построений, является представление о тёмной, пассивной массе, символизированной в ложах «диким камнем», которой противостоит Огонь, пламень мощного преобразующего Разума, символизированного солнцем, пятиконечной звездой, пентаклем Соломона.

    Масон сбрасывает с себя «ветхого Адама», то есть предрассудки своей Родины, своего народа, отказывается от исторических заветов своих отцов. Прошлое для него проклято и есть мрак и невежество. Он стал тем, в ком владычествует «разум». Символически — он стал кубическим камнем, в котором загорелся свет «центрального, универсального Огня» — пятиконечная звезда. Теперь можно заняться и остальным человечеством: «Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся исправлять и весь человеческий род», — говорится в масонской рукописи. (ОР РГБ, ф. 147, № 14, л. 5). Разум внедряется в тёмную стихию народных масс, чтобы освободить скрытые в ней искры духа из коры, темницы предрассудков. Луч света в тёмном царстве… Преобразователь, который есть «един с Иеговой», смело берётся за дело, ведь «деятельный исполнитель орденского учения ходит в небе и претворяется ещё в жизни сей в небесного обитателя» (там же, № 3, л. 5). Любопытно, что своё просвещение люциферианским светом Разума и очищение он получил частию от начальников, а «частию от Сатаны, коего употребляет Бог для очищения душ» (там же, № 2, л. 37).

    Как эта доктрина осуществлялась в учении социалистов, можно видеть из следующего отрывка, взятого из газеты «Искра» (№ 1, 1900 г.), органа российских социал-демократов: «Социал-демократия есть единение (выделено здесь и далее мною. — В.О.) рабочего движения с социализмом, её задача… представительство интересов всего движения в целом, указание этому движению его конечной цели», «задача, которую призвана осуществлять русская социал-демократия: внедрить социалистические идеи и политическое самосознание (внедрить самосознание! — век думай, не додумаешься. — В.О.) в массу пролетариата и организовать революционную партию, неразрывно связанную с стихийным рабочим движением».

    Разум формирует материю и, реализуя себя, совершенствуется. В тёмной массе загорается огонь самосознания. Масонская эмблема — роза на кресте выражает именно этот смысл основного догмата вольных каменщиков. Не менее интересным представляется и идейная установка программы российских социал-демократов, принятой на II съезде этой партии: «Ставя себе задачу сделать пролетариат способным выполнить свою великую историческую миссию (кем, интересно, на него возложенную? — В.О.), международная социал-демократия организует его в самостоятельную политическую партию, руководит всеми проявлениями его классовой борьбы, разоблачая пред ним непримиримую противоположность интересов эксплуататоров интересам эксплуатируемых и выясняет ему (бессознательному несмышлёнышу. — В.О.) его историческое значение и необходимые условия предстоящей социальной революции».

    «Внедрение самосознания» в тело, массу, плоть, с тем, чтобы эту массу выстроить в ряды работников, распределённых по профессиям и способностям на строительстве храма новой общности людей. Строительство ведётся по чертежу Великого Мастера Вселенной потомком Люцифера и Каина Хирамом. Эта масонская легенда, даваемая в различных вариантах, формировала сознание не одного поколения революционеров, «сознательных интеллигентных работников» всего мира.

    Обратимся ещё раз к эмблеме Креста и Розы. Крест в этой символике — это число «четыре», и означает Иегову (в написании — ИХВХ), знак реализации Единого мирового Духа в материальном мире, того самого универсального гермафродитического Огня, о котором уже шла речь.

    Рождение масона-революционера в одной масонской рукописи описывается так: «Из образования дикого камня в кубический произойдёт квинтэссенция (пятая сущность — огонь Разума, оживотворяющего природу. — В.О.)… ИЛИ от проклятия освобождения пятая стихия мудрых». (ОР РГБ, ф. 147, № 114, л. 5 об.) Нельзя не вспомнить слова песни — «вставай, проклятьем заклеймённый». Это не случайное совпадение, а один строй мысли. Далее следуют рабы…

    Надо ли говорить, что все основные понятия в социал-демократических документах имеют двойное толкование: рабочий, пролетарий, сознательный, освобождение, равенство, власть народа и пр.

    Мысль о том, что российская социал-демократическая партия как-то соотносится с масонским орденом, приходила в голову не только черносотенцам. В мае 1906 г. «Насьональ ревю» писала, что в России «социал-демократы владеют сплочённою, дружно работающей организацией и подобно иезуитскому ордену и итальянским масонам образуют олигархическое учреждение, управляемое группой немногих лиц».

    Содержание учения социалистов-демократов, лексика, символика и весь строй мысли их доктрины позволяют думать о самой тесной связи с упомянутыми организациями. Опубликованные воспоминания и документы говорят об этом прямо и недвусмысленно. (см.: Николаевский Б. Русские масоны и революция. М., 1990).

    Не следует забывать при этом, что в масонстве «всякий Ритуал соответствует всегда либо политической, либо философской необходимости» (Папюс. Развитие масонских символов. Спб., 1911, с. 11). Таким «ритуалом» может быть большевизм, демократизм, плюрализм и любой другой «изм», скрывающий за подобранной на злобу дня внешней оболочкой сущность своей безбожной, антихристианской власти, власти меньшинства безродной и безбытной организации над коренными, историческими и христианскими началами. Речь идёт о власти не просто «малого» народа над «большим» и коренным, что бы ни скрывалось за этими эвфемизмами, иносказаниями, а о власти безбытности, безродности, злобности, ненависти ко всему исторически сложившемуся и самобытному.



    Заключение

    Революция в России имела три этапа от Петра I до прихода к власти большевиков. Первый этап: оттесняется и вытесняется из государственной и общественной жизни церковь. Она низводится постепенно на роль обряда государственных ритуалов и «моральной школы» для простонародья. Школьная программа строится таким образом, чтобы воспитать атеиста и материалиста, то есть — социалиста.

    Второй этап: низведение дворянства с пьедестала правящего слоя и его неуклонная дискредитация органами печати. Как известно, и книгоиздательство, и периодическая печать с XVIII века находились в руках людей, объединённых в масонские ложи. Это было идеологическим предприятием. Дворянин становится «крепостником», «реакционером», «эксплуататором» и «кровососом» и даже «паразитическим классом», давая едва ли не половину всей сельхозпродукции в стране. Дворянство с реформами Сперанского постепенно вытесняют из сферы управления государством. Реформы 60-х годов XIX века его целенаправленно разоряют. Крестьянство, потеряв опору духовную в церкви и культурно-хозяйственную в дворянине, постепенно, но довольно быстро дичает и становится лёгкой добычей демагогической пропаганды социалистов всех оттенков. В деревнях к началу XX века нарастает хулиганство, уголовщина становится обыденным явлением.

    Третий этап: ограничение Самодержавия сословием чиновничества. Его растворение во власти министерств, подмена Государственной Думой, созданной недоброй волей канцелярского масонства, и его падение в феврале 1917 г. А вместе с ним, как и предсказывали представители правых монархических организаций, пала и сама Русская государственность и начался непрекращающийся судебный процесс над русским народом и его казнь из года в год: лагерями, пулями, голодом, а главное, развращением. С позиций иудаизма судится русское Православие и Самодержавие, то есть сама суть русской народности.

    Большевики обвиняют русский народ в том, что он угнетает другие народы и должен за это ответить в будущем. (См.: Ленин В.И. ПСС, т. 23–24, в т. ч. «Критические заметки по национальному вопросу».)

    Православие обращено к личности, ибо мир создан личным Богом, источником нравственной правды. Иудаизм и масонство не знают личности, но знают лишь клетку, часть коллектива, вида, класса. Этот взгляд на мир и на все, что в нем, как на некий механизм с шестерёнками, шкивами, «энергиями» и «каналами», по которым она истекает на мир благодаря «святому народу Израиля», и стал внедряться в сознание русского общества, и небезуспешно. Исчезли морально-религиозные устои. Следствие — шкурничество, лживость и трусость стали всеобщими.

    Когда Луначарский писал о К. Марксе: «Он стал на сторону Сатаны. Он отверг справедливость… Он признал рост экономических сил за самое главное, всеоправдывающее, за единственный путь» («Религия и социализм». Спб., 1908, т. 1, с. 188), — то выразил саму суть и иудаизма, и социализма, и масонства.

    Путь жизни — это жизнь в церковной ограде. Что такое «ересь утопизма»? Это и есть иудаизм, проводимый масонством в жизнь других народов и стран. Что такое подлинная реальность? Это благоухающее Православие, луг духовный.


    «Слово», №№ 6, 7, 8, 9, 10, 1992

    Статья публикуется с сокращениями

    «Новый порядок» в России и национальный вопрос


    Любая общественная группа, лишённая пропорционального представительства в органах власти, должна считаться дискриминированной. Если же под общественной группой иметь в виду нацию, то попытка проанализировать положение русских приведёт к любопытнейшим результатам. Правда, точных данных нет, ибо данные о национальном представительстве в органах власти в России тщательно засекречены. Со времён СССР. Положение нации в стране было всегда под грифом секретности. Сколько на тысячу человек русских, татар, грузин, евреев, армян приходится материальных благ в виде жилплощади в Москве? Дохода в рублях? Сколько среди них на тысячу человек имеет высшее образование? И пр. Не менее интересно, сколько русских в административном центральном аппарате страны? Сколько на телевидении русских, татар, армян, грузин, чувашей и мордвы? Как отражено национальное представительство в системе культуры и образования? Но даже при отсутствии точных данных вполне очевидно, что русских во всех этих сферах очень и очень мало.

    Что касается послереволюционного периода, то современники тех лет оставили свои впечатления. Имеются и статистические данные, приведённые, например, в книге Андрея Дикого «Евреи в России и СССР». Автор поимённо перечисляет правительственный аппарат СССР, и эти данные свидетельствуют: этот правительственный аппарат состоял исключительно из евреев. Что касается местных органов власти, то и здесь воспоминания современников не оставляют сомнений — местные власти говорили исключительно на плохом русском языке с сильным еврейским акцентом. Публикации на эту тему столь многочисленны, что наугад могу сослаться как на воспоминания князя Жевахова, так и на публикацию архивных материалов в книге «Неизвестная Россия», т. 2 (Москва, 1992 г.). Впечатления современников тех лет гражданской войны были примерно таковы:

    «Советским правительством недовольны… слишком большой процент евреев… крестьяне восстают на жидов». «Рабочие говорят, что они дальше это жидовское правительство не хотят защищать». «У нас хлеб был 5 рублей, а теперь 15 рублей, а все из-за жидов, потому что они заняли все учреждения. Был крестьянский съезд, и крестьяне кричали против коммун и евреев, чтобы они не находились в учреждениях, но их не выгнали, они сильнее укрепились и от крестьян стали брать хлеб и скот… многие крестьяне против жидов и коммун; много деревень выступили с оружием и кричали: „Долой жидов и коммуны!“» А почему выступили против евреев? Здесь можно увидеть вполне ясную причину:

    советская власть выступила тогда в еврейском обличье, а сама эта власть представилась в таком виде: «У нас в деревне каждый день людей казнят смертной казнью, а сами сидят и кушают белый хлеб с маслом и ветчиной, что отняли у крестьян, вином заливая. Собственными глазами вижу, как по полу бросают, когда пьяные, а на фронт не идут, говорят ято фронт для дураков» (Нижний Новгород. 23.08.1919)

    Исторические реалии важны для нас особенно сегодня, когда целая армия демократических фальсификаторов стала вопить о «зверствах русского большевизма». Многие из ныне всплывших идеологов сделали карьеру именно идеологической фальсификацией подобного рода, вроде политолога Ципко, разразившегося в одном журнале в разгар «перестройки» серией публикаций, из которых следовало, что революцию делали русские и что им присущ инстинкт разрушения. Между тем, весь смысл революции, т. е. разрухи и развращения народов, заключался в смене религиозно-этнического господства на территории бывшей Российской Империи. Для того, чтобы сделать этот вывод, достаточно просто выяснить исторические конкретности тех лет.

    Политические фальсификации, игнорирующие факты истории разрушения России, сыграли в сегодняшнем разрушении страны громадную и трагическую роль. Под идеологическое творение врагов русского народа, сведённое в короткую формулу «русский большевизм», началось преследование русских в так называемых республиках бывшего СССР. Ещё раньше, в 1983 г., американский сенат, которому до всего есть дело, определил русских, как народ-угнетатель. Вот так, ни много, ни мало! И как только начали дискредитацию СССР и большевизма, стали кричать о тоталитаризме и сталинизме, так тут же привязали к этим определениям слово «русский»

    Тогда вся эта подзаборная сволочь из рати идеологов «демократической перестройки» постаралась внушить всем «самостийникам», что большевизм был создан и поддерживался именно русскими. При этом игнорировали факты: среди революционного большевистского сброда, в руководстве партии не было практически ни одного русского! На 1919 г. из 32 тысяч комиссаров 28 тысяч были евреями. Проигнорирована была сама идея большевизма, как абсолютно идентичная идее иудаизма, из-за чего она и была поддержана всеми западными странами, помогавшими становлению большевиков.

    Когда в 1991 г. вышла моя брошюра «Красная сотня и чёрная сотня», группа демократических депутатов (Старовойтова, Ковалев Сергей Адамович. Басилошвили, Мостовой и др.) обратилась в Прокуратуру СССР с требованием наказать автора за разжигание межнациональной вражды. А вся вина автора сводилась к тому, что он написал о ведущей роли еврейства в истории большевизма, и о зверствах, творимых теми «перестройщиками» и творцами «нового мирового порядка». Ещё больше авторов политического доноса обидело то, что он посмел провести мысль о праве русского народа на самоопределение. В этом, и вполне основательно, увидели угрозу своему инонациональному господству, Мыслимое ли дело — угнетённый хочет свергнуть твоё иго!? Ату его!

    Но в это время СССР приказал долго жить, а преследования русских во всех полупаразитических республиках пошли по нарастающей под улюлюканье телевидения. Вдруг выяснилось, что русские — «некоренные». Везде, где они живут. А вот евреи — везде коренные, даже там, где никогда фактически не жили, вроде Биробиджана. «Зверства русского большевизма» не разжигали межнациональной вражды. Преследование русских там, где они возводили заводы и фабрики, рыли каналы и пахали земли, выращивали скот и учили других грамоте, лечили и создавали города, было признано за пробуждение национального сознания. Крепко постарались идеологи из демлагеря в те годы, чтобы создать атмосферу вражды и ненависти к русским. И создавали они её, сидя в русском городе Москве! Не случайно же нынешний президент России, избранный меньшинством населения, ни разу не произнёс слово «русский».

    Созданная в 1917 году советская империя была и по духу и по кадровому составу чисто иудейской. Читать основы иудаизма — то же, что читать партийные документы КПСС. Разница лишь в том, что эти основы созданы за много веков до создания этой самой эфемерной партии. Идеологическим обеспечением нового большевистского режима занялись Дунаевские, Исаковские, Эйзенштейны. Роммы и пр., иногда с русскими фамилиями, приобретёнными в смутные революционные годы или несколько позже.

    Имели ли русские когда-нибудь за время существования СССР пропорциональное представительство в органах пропаганды, кино, книгоиздательстве, театре и музыке? Ничего кроме улыбки этот вопрос вызвать не может. Верхний правящий слой во всех инфраструктурах общества как был сформирован в те послереволюционные годы, так и остался на все последующие годы. С тех пор русские лишены своей самостоятельности.

    Этот слой, в сущности, и формировал руководящие кадры партии и административные органы власти. Целая армия писателей и сценаристов создавала враждебную русскому народу идеологию: прошлое России представлялось сплошным деспотизмом и тупостью, а затем приходят еврейские комиссары, и поднимается заря всеобщего счастья. Она, эта заря, осветила даже тех, кто попал в лагеря и умирал там от голода и холода. Она пришла и в русскую деревню, что бы «в корне преобразить её», т. е. уничтожить под корень. А тысячи идеологов насилия и апологетов разрушения, все эти писаки в орденах и почётных степенях жадно и пристально смотрели в глаза власть имущим. Кто из них, в том числе и ныне живущих, не сочинял всевозможных «Лениниан», не прославлял «карающий меч ЧК», получая за это лауреатские звания? Все культурное поле русского общества заняли «советские» писатели, т. е. в большей части еврейские.

    Сформировалась культура с главным признаком иудаизма — она не знает что такое грех, что такое вырождение, что такое порок. Она знает только стремление к удовольствиям во всех видах. И среди этих удовольствий — вражда! Классовая или национальная — не важно! Главное, чтобы шло взаимоистребление. Посмотрите, как активно сегодня пропагандируется американское кино. Смотреть тошно. Это апофеоз насилия и умственной деградации: маньяки, психопаты, дебилы, грабители, извращенцы почти круглосуточно смотрят на нас с телеэкранов. Они нужны сегодня, как вчера — комиссары в курточках резников. Большевистское и американское искусство объединяет эта патологическая потребность ненависти и насилия. Когда узнаешь, что американские богачи на заре века создавали фонды помощи революционерам в России, помогали большевикам грабить Россию и укреплять режим террора, то понимаешь, что за этим стоит кто-то очень властный и влиятельный, кто поработил и Америку, и Россию.

    Одна и та же религиозно-политическая организация овладела всем миром. Как СССР был пронизан парткомами, так Америка в каждом маленьком городке имеет масонскую ложу, куда входит вся администрация района, все банкиры и дельцы. Здесь отбирают в свои ряды кандидатов из числа молодёжи, здесь решают все важные политические и общественные дела. И здесь дисциплина не ниже, чем в своё время в КПСС. Не только структура, но и символика (пятиконечная звезда) этих двух «демократий» одна и та же.

    Антирусская направленность американской политики очевидна. Но тамошние демократы оказались удивительно снисходительны к творцам «империи зла — СССР» Многие из них живут сегодня в Америке. Еврейская община Америки издавна поставляет своих выходцев во все страны мира, а после решения поставленных задач, принимает их обратно. Откуда приехали творцы «русской» революции во главе с Троцким, туда и возвращаются их потомки, потрудившиеся во славу уничтожения России. Эта община выверяет все режимы в мире только с одной стороны, — сколько евреев находится у власти, в политике, экономике и культуре.

    Когда кто-то говорит о пропорциональном представительстве наций в органах власти, в культурной и информационной сферах, то он должен ясно себе представлять, на что он замахивается. Кто и где уходит от власти добровольно? Отсюда вопли о «русском фашизме» и «черносотенстве». Сформированный этнический господствующий класс никуда не уйдёт добровольно. Он заинтересован в разжигании всевозможных национальных конфликтов с тем, чтобы все время подставлять русских, методично уничтожая их чужими руками. Подтверждение тому: и Чечня, и Приднестровье, и Абхазия, и Таджикистан, и пр. Если уж еврейской революции 1917 г. умудрились приписать русский характер, то уж за более мелкими мифами антирусского характера дело не станет. Но не страх перед русскими черносотенцами испытывают нынешние властелины мира, побившие все мировые рекорды по уничтожению людей на Земле своими «Томагавками», «Миражами» и напалмом. Они боятся ПРАВДЫ О СЕБЕ.

    И когда кто-то обнародует эту правду, ими овладевает злость и ненависть, которые делают человека глупым. Обрушившись на мою брошюру «Красная сотня и чёрная сотня», демопечать («Огонёк», «Литературная газета» и пр.) раздражённо отмечала, что самое плохое в брошюре — это то, что она опубликовала подлинный устав «Союза Русского Народа». Радоваться бы надо — в эпоху гласности и свободы слова опубликован исторический документ. Читайте, обсуждайте… Ан нет. Вот если речь идёт о каком-то головорезе или палаче русского народа еврейской национальности, тогда следует формула: «Но ведь это же наша история!», И когда речь заходит о конкретных исполнителях с еврейскими фамилиями — требуют выбросить из истории во что бы то ни стало! Почему? Видимо потому, что одни лица — это ИХ ИСТОРИЯ, а другие — это НАША РУССКАЯ ИСТОРИЯ. Поэтому наша история выбрасывается и искажается, а их история идеализируется и облагораживается. И вместо истории НАШЕГО УНИЧТОЖЕНИЯ, мы читаем ИХ ИСТОРИЮ о нашем холуйском послушании господству Интернационала, в котором не было ни одного русского, немца, чуваша, ханта и т. д.

    А глупость, порождённая ненавистью, выразилась в том, что крикуны из демпрессы возмущались Уставом Союза Русского Народа: вот, мол, какая черносотенная организация, там даже пункт был: евреи не допускаются в члены Союза. Они видно забыли, что союз так и назывался — Союз РУССКОГО народа. Т. е. союз — для РУССКИХ! Они забыли об уставе сионистских организаций, куда вообще кроме евреев в энном поколении вообще никто не допускается. А тут их возмутило, что в уставе говорилось о том, что русские хотят жить своей национальной жизнью, самоопределяться, т. е. иметь своё национальное правительство, свою культуру, свою экономику.

    «Чего захотели», — примерно так можно было перевести эмоциональный задор демпрессы. Им не хочется отказываться от претензий на право мирового учительства одним «избранным» народом всех народов мира, когда это учительство основано на гибельных постулатах о земном рае для немногих избранных, фундаментом для которого являются кости миллионов «недочеловеков», на делении народов на рабов и судей-вождей, обрекающих миллионы на голод и нищету ради «золотого миллиарда»..

    И если сегодня нам удалось бы получить данные о национальном составе правящего слоя в России во всех сферах политики, экономики, культуры и информации, нам пришлось бы воскликнуть: «Братцы! Так это же — иноземное иго!» Но к чему ломиться в открытые ворота? Включите телевизор. Кого вы видите в роли политиков, экономистов, бизнесменов, поэтов, референтов президентов и начальников всевозможных департаментов? Кого угодно, только не русских!

    В какой стране мы живём? Может в капиталистической, может в социалистической, может в рыночной? В какой угодно, только в НЕРУССКОЙ! И правительство, и Дума демонстрируют нам столь откровенное презрение к судьбе русских, что нет необходимости писать подобные статьи. Какую же историю мы сегодня пишем? Историю трусости и подлости, историю забвения памяти предков, историю животного страха ради иудейска? Можно подумать, что те русские, которые предают свой народ и своё Отечество, намерены прожить тысячу лет с помощью трусости и предательства, не задумываясь об ответственности внуков и правнуков за свои деяния?! Опомнитесь, Люди Русские! Нельзя же делать вид, что вы ничего не знаете и ничего не ведаете! Неужели вы не понимаете, что нас губит подлость и трусость наших соотечественников? Или вам безразлична судьба ваших внуков?


    «Русское воскресенье», 1995

    Реакционеры и революционеры или откуда на Руси появилась интеллигенция


    По истории России написаны тысячи тысяч всевозможных книг, статей, исследований, популярных рассказов и романизированных повестей. Кажется, исследовано в прошлой России все до последней молекулы, до самого последнего знака препинания в историческом тексте. А между тем, не прекращаются дебаты, споры и «уточнения», после которых все окончательно запутывается и надо начинать сначала.

    Самой неисследованной частью в дореволюционной истории России остаётся вопрос о черносотенцах, то есть сюжет о месте и роли монархистов в общей политической картине предреволюционной России. Но с другой стороны, этот вопрос нас выводит на другие проблемы и вопросы. Самый важный из них — это отношение правительства к монархистам и монархистов к правительству. И если этот вопрос возникает, то он сам по себе может вызвать и некоторое недоумение. Какие же отношения у монархического правительства могли быть с теми, кто это правительство всячески поддерживает? Наверное самое замечательное? А между тем, такой вывод могут сделать только люди, не имеющие ясного представления о политической ситуации в России конца 19 и начала 20 века. То, что представляется логичным, очень часто оказывается исторически неверным.

    Реально глядя на возможности нынешнего читателя понять происходившее в России в последнее двадцатилетие Российской Империи, надо признать, что вопросов у него, читателя, должно быть намного больше, чем ответов. И вряд ли можно ожидать, что эти вопросы носят конкретный характер. Большинство из нас имеют в своей памяти, признаем это честно, лишь отдельные имена политиков, наиболее часто повторяемых в исторических текстах, предназначенных для популярного чтения. Два-три имени, в безвоздушном пространстве, несколько идеологических штампов, плюс «столыпинская реформа» и представление о том, что в 1905 году была революция. Многие сегодня знают, что эту революцию уже современники называли еврейской. Большинству известно и то, с 1906 года в России воцарилась «думская монархия», то есть рядом с троном Самодержца появился парламент, Государственная Дума, законодательный выборный орган власти. Отныне ни один закон не мог «восприять законной силы без утверждения его Государственной Думой, кроме случаев, предусмотренных законом», в новой редакции основных законов. (23 апреля 1906 г.)

    Надо заметить, что в последнее время появились и новые материалы по истории правого движения в России в предреволюционный период. Эти материалы, доступные специалистам, остаются в целом вне общеисторического контекста эпохи. В целом же, библиография вопроса о черносотенцах крайне скудна. И если более или менее изучено левое движение и отношение кадетов и октябристов к правительству, то этого никак не скажешь о теме «монархисты и Верховная власть».

    Но именно в этой теме и скрываются самые большие парадоксы и тайны. Здесь скрыт и ответ на самый главный вопрос, который, как тень отца Гамлета, незримо присутствует рядом с каждым думающим русским человеком: отчего же Россия монархическая рухнула на пике экономических и культурных успехов и как раз за несколько недель до победоносного наступления на фронте.

    Какие же ответы обычно даются историками и публицистами на этот кардинальный вопрос в истории нашей судьбы? Самый общий ответ, наиболее распространённый, прост как сермяжная правда. Было хорошее Самодержавие и была очень скверная интеллигенция. Эта последняя вся продалась западу и была пропитана к тому же и западническими идеями. Она вся целиком оторвалась от народной почвы и потому нет ей, слепой и подлой, прощения. Итак, во всем виновата интеллигенция. Не оторвись она от народа, будь она с ним рядом и думай она о его судьбе — все было бы по-другому.

    Все это верно. Была бы другая интеллигенция, и судьба России была бы другой. Но вот беда: ведь эта интеллигенция не падала на русскую землю с неба, наподобие метеоритов. Она выпекалась поточным методом в гимназиях и высших учебных заведениях по рецептам Министерства Народного Просвещения, по его учебным программам. А эти программы, в свою очередь, утверждались Государем. Если мы возьмём многочисленные воспоминания окончивших, к примеру, Московский Императорский университет, то увидим более или менее однообразную картину, отмечаемую самими современниками: в университет юноши приходили из богобоязненных семей, приученные маменькой и папенькой к исполнению всех правил, кои полагает Святая Церковь для своих верных чад. А уже через два — три месяца от уважения к учению Церкви не оставалось и следа. Об этом факте писалось много и постоянно и в далёкие годы середины 19 века. Этот факт слишком был хорошо понятен и много обсуждался, хотя и без всякого практического результата.

    Уже в 1911 году, как бы подводя итог такой просветительской деятельности Министерства Просвещения, вышла книга под названием «Школьная революция в России», принадлежавшая перу небезызвестного Пуришкевича. Книга наполнена богатым фактическим материалом из разных учебников, и из неё явствует, что само правительство поощряет революционную пропаганду. Между прочим, об этом ещё в 1814 году писал новый министр Просвещения А.С. Шишков Александру Первому. Таким образом, любой противник Самодержавия и исторических форм русской государственности может с полным основанием ехидно спросить нынешнего приверженца монархии и Самодержавия в нашем историческом прошлом: «Как же так получается, что ваше хорошее Самодержавие само же породило плохую интеллигенцию?»

    Впрочем, положение тех, кто уверен в зловредности Самодержавия, в том, что оно сосало все соки из трудящихся людей, и держало народ в темноте, ни чем не лучше. С такой позицией мы все имели дело, когда учились в советской школе, и вся наша история была разделена на две совершенно не соприкасающиеся части, — историю царского «деспотизма», угнетения народных масс и их беспощадной и всё растущей из года в год, из столетия в столетие эксплуатацией с помощью «поповщины»; а с другой стороны мы изучали историю русской культуры с её Ломоносовыми, Пушкиными, Менделеевыми и проч. и проч. И тоже получалось как-то странно. Плохое Самодержавие порождало своими правительственными программами просвещения, своими законами о печати, о «вольных типографиях», о цензурных правилах и проч. и проч. очень хорошую и благородную интеллигенцию. Этот «деспотизм» умудрился за сто с лишним лет запретить не более чем с десяток книг, да и то они печатались под разными другими видами, умудрился разрешить ведение в подцензурной печати революционной пропаганды на всю страну… Ведь все произведения Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Зайцева и других наших разлюбезных революционных демократов вышли в свет вполне легально, да ещё в Петербурге, в двух шагах от Зимнего дворца. И что же получается? Плохое Самодержавие родило хорошую интеллигенцию? Получается что так, Но можно, как мы видели, сказать всё то же, но наоборот. Где же правда? Откуда в русской истории такая раздвоенность — вот в чем самый важный вопрос, который в своём разрешении открывает как целый ряд других вопросов, так и ответы на них.

    Для тех, кто хочет изобразить царское правительство как носителя западноевропейского просвещения, не представит труда увидеть факты, вполне подтверждающие эту точку зрения. Конечно, наши гимназии и университеты имели совершенно обычную для западноевропейского учебного заведения программу, не исключая и преподавания политических наук и философии. Все три составных части марксизма пропагандировались в Императорской России: и французский материализм, и английская экономика, и немецкая философия. Россия не знала запретов на те или иные научные, политические и экономические теории и учения. Какой-нибудь профессор московского университета И.И. Янжул мог не скрывать вовсе, что он сторонник государственного социализма и в соответственном духе вести преподавание среди студентов. Можно было любому подданному Его Императорского Величества быть или позитивистом, или шеллингианцем, или социалистом, или ещё кем ему угодно.

    Внутренняя жизнь страны не была предопределена никакой научной или философской доктриной. Но, что касается Царской власти, то она имела свои полномочия только через Церковь и через её Таинства венчания и миропомазания. Её смысл был определён соответствующей статьёй Основных законов, а обязанности Царя были в своё время определены в ясных словах преподобного Иосифа Волоцкого. Общий смысл этих обязанностей сводится, в главном, к защите стада Христова от врагов Православия. В свою очередь, преподобный Иосиф Волоцкий обращался к царям словами Иоанна Златоуста: «Слышите, цари и князья, яко от Бога дана бысть держава вам, яко слуги Божии есте; сего ради поставил есть вас пастыря и стража людям Своим, да соблюдёте стадо Его от волков невредимо…» Далее Иоанн Златоуст и Иосиф Волоцкий его устами напоминают, что цари не должны давать воли «зло творящим человеком». Царь должен быть отомстителем Христу на еретиков.

    Однако с Петра Первого до Николая Второго проповедь антихристианских идей шла по инициативе самого правительства, что признавал даже Герцен.

    Из всего выше сказанного возникает вопрос — откуда же, из каких полномочий следовал тот правительственный курс плюрализма, который реально проводился русским правительством, начиная от Петра Первого? Рассмотрение этого вопроса ещё в конце прошлого века заставляло некоторых серьёзных историков церковных вопросов говорить о том, что русское правительство совершало такой вот либеральной политикой в области печати и просвещения апостасию, отступничество от Христа и своего долга защищать стадо Христово от врагов Церкви (см. Зызыкин. «Патриарх Никон.», кн. 2, с. 78).

    Когда-то Господь сказал, что горе тому, кто соблазнит одного из малых чад церкви. Между тем, если сегодня захотеть узнать историю социал-демократического учения во всех его оттенках и во всех его разновидностях, от Карла Либкнехта до господина Берштейна, не исключая и господина Каутского, то для этого надо обратиться исключительно к дореволюционной литературе. К советской в этом плане обращаться бессмысленно. Эта последняя издавала только «классиков». Дореволюционная же печать самая богатая на счёт распространения социалистических учений. Тут не то что отдельные чада, а целые поколения сознательно революционизировались под покровом правительства. Возможно, не все знают, что и само правительство субсидировало первый марксистский журнал, увидя в марксизме противоядие терроризму, а не в Православии. И это очень характерно для правительственной идеологии. В этом смысле обращаю внимание уважаемого читателя на воспоминание генерала Спиридоновича, а равным образом на «Письма ближним.» М. О. Меньшикова (16 томов), как и на «Мои дневники» Архиепископа Никона Рождественского.

    Но, в то же время, конечно, найдётся оппонент такой точке зрения и скажет, что только в последнее пятидесятилетие перед революцией в Российской Империи выходили десятки, сотни всевозможных Православных изданий, журналов, брошюр, масса житийной литературы и литературы по истории Церкви. А сколько творений Святых отцов… А церковно-приходские школы! Действительно, возникнув по воле императора Николая Первого в 1836 году, они быстро стали распространятся в сельской местности. В 1861 г. число учащихся в церковных школах достигло почти полумиллиона человек в 22 тысячах школ.

    Впрочем, за время царствования Александра Второго это число упало почти в пять раз и составило к 1881 году около 106 тысяч учащихся. Но надо сказать, что за это время сократилось и число самих церковных приходов (их сократили в целях финансовой экономии). Не будем, впрочем, вдаваться во все подробности этого дела, скажем лишь, что в целом отчёты по состоянию Православной церкви к концу 19 века вполне внушительны и впечатляющи.

    Если судить по этим отчётам, то действительно Россия была совершенно Православным государством. Во время же последнего царствования — Государя Николая Второго — открывались новые приходы, расширялась сеть церковных школ, выходило множество церковных изданий, но одновременно были сняты все цензурные ограничения с печати, и на страну, на Православный люд обрушился невиданный поток богохульства, революционной пропаганды, откровенной порнографии и оккультизма… Правительство как бы самоустранилось.

    Таким образом, Россия являлась стороннему взору как бы в двух ипостасях. Уже Праведный светоч, кронштадтский батюшка Иоанн Сергиев в одном из своих поучительных слов в 1905 году задумывался вместе с паствой над этим вопросом: какое же у нас царство — Православное или безбожное. И то, говорил праведник, верно, но и другое, увы, тоже верно. Другой замечательный человек, Н.П. Гиляров-Платонов, выходец из семьи священника не в одном поколении, сам выпускник Московской Духовной Семинарии, близкий сотрудник святителя Филарета, точно также стоял в нерешительности перед этим вопросом. И это тем более симптоматично и значительно, что Гиляров-Платонов был сам ещё и духовным цензором. Он видел перед собой два совершенно различных потока печатной продукции, рассчитанной на людей совершенно противоположных воззрений. Его умственный взор пытался охватить эти потоки и понять, что же происходит в стране. А происходили вещи воистину загадочные и курьёзные. Семинаристы во времена Аракчеева и святителя Филарета изучали, к примеру, трактат «О свободе», в котором провозглашались принципы Французской революции, в том числе известную декларацию «О правах человека». И в то же время кто-то из цензурных мудрецов предложил запретить правила Василия Великого «О монашестве», усматривая в них «опасный коммунизм». Впрочем, некоторые из творений Василия Великого были запрещены к печатанию ещё во времена Павла I — по той же причине. Но в то же время совершенно спокойно, без особых волнений печатались всевозможные социалистические произведения, и апологетика самого вульгарного материализма занимала умы учащейся молодёжи. Читали Фурье, Кабе, Молишота и Бюхнера. Само собой, изучали алгебру революции — Гегеля — даже в Духовной Академии. Самые гнусные романы мадам Жорж Санд не встречали никаких препятствий к продвижению на рынок русской книжной продукции. Гиляров-Платонов замечает по этому поводу: «Вот наглядно два течения, идущие с разных точек, каждое своим руслом, и при встрече неизбежно возбуждающие о себе недоумение».

    Беда была только в том, что антихристианский поток литературы формировал идеологию господствующих классов России, а Православие в его исконно-мужичьем обличье оставалось принадлежностью нижних слоёв населения, к департаментам министерств не имеющих никакого отношения. Высшее образование было целиком в руках людей, действительно воспитанных на названной выше «декларации прав человека». Страна, попросту говоря, оказалась расколотой, и этот раскол только с годами усугублялся. Верховная власть имела таким образом две ипостаси: с одной стороны интеллигентскую, с другой — христианскую, обращённую к простолюдинам.

    Однако не следует думать, что люди, прошедшие наши российские университеты, были обязательно плохими людьми в силу своего образования и воспитания — интеллигентского. Действительно, не представляет труда увидеть, что все, даже самые черносотенные деятели, в молодости были либералами. Иногда этот факт радостно подчёркивается в биографии того или иного лица. И совершенно напрасно. Другого среднего и высшего образования, кроме либерального с социалистическим уклоном, в России не существовало. Но ведь, в конце концов и мы, ныне живущие, все учились в советских школах и проходили одну и ту же школьную программу, а затем все учили диамат и истмат. Между тем, у нас разные точки зрения на существенные вопросы политики, религии и истории. Одни радуются развалу страны и верят в то, что мы идём по западному пути. Другие… Впрочем, большинство читателей этой статьи и есть «другие» и значит об этом незачем долго толковать.

    Пока в стране было относительно спокойно, большинство из тех, кто кончал высшие учебные заведения и тем самым уже попадал в разряд интеллигенции, мало интересовалось политикой, а больше своими житейскими делами. Такое положение дел, спокойное и сытое, продолжалось до самой смерти Императора Александра Третьего. В это время даже бывшие революционеры занялись вдруг своими гражданскими обязанностями и превратились кто в судей, кто в инженеров, а кто стал и банкиром. Действительно, по каким-то странным прихотям бюрократических ведомств, как вспоминал бывший землеволец Л.Ф. Пантелеев, бывших революционеров особенно охотно брали на работу в судебное ведомство. Но надо сказать и то, что это ведомство было самым либеральным из всех прочих, от чего и борьба с революционерами велась как-то неохотно, ни шатко ни валко, по законам «правового государства».

    Прежде, чем мы перейдём к временам, нас интересующим, надо сказать ещё несколько слов о тех особенностях реального государственного строя, что был в России. Из этих особенностей самой роковой для судеб страны было положение с периодической печатью. Или, если угодно, отношение правительства и Верховной власти к печатному слову. Дело в том, что власть в Императорской России не имела никакого существенного влияния на издававшиеся в России газеты и журналы. Кроме, разве, официальных «Губернских ведомостей» и «Правительственного вестника», предназначенных для печатанья государственных актов — указов, манифестов и прочее в том же роде, и ведомственных органов печати. Правительство имело, правда, цензуру. Но цензура могла что-то не пропустить, что-то запретить, могла арестовать номер — теоретически. Но создать направление, как выражался Победоносцев, правительство не могло. А после новых правил о печати, изданных в апреле 1865 года, и сама предварительная цензура была по большей части ликвидирована. Россия в этом отношении копировала во всём законодательство Франции. Причём, если там только ещё что-то предполагали, то в России уже делали. В результате весь форум общественной жизни в России уже к началу восьмидесятых годов был захвачен еврейской газетой, по-разному называющейся.

    Журнал «Странник» за 1898 год: «Наша печать, облыжно называющаяся „русскою“, но по-существу еврейская пресса…»и так далее. И далее с горечью замечается, что даже «Сын Отечества», газета, основанная в героическом 1812 году, и которую «так любили читать наши отцы и деды», перешла в руки еврейской кампании. И вот «теперь она издаётся и редактируется, как говорят, жидами, и, значит, жиды — настоящие заправские жиды — через неё получают и научают русских Православных людей истинам веры и нравственности, разъясняют законы и действия правительства, внушают любовь к Отечеству и к русской народности, к началам русской общественной и семейной жизни» (стр.777)

    Таким образом, самосознание нации было отдано правительством в плен совершенно чужому племени, по своим религиозным установкам враждебному русской государственной и религиозной жизни. Отдано просто так, по сочувствию к целям прогресса. Уже этот факт сам по себе предопределил будущую катастрофу России. Остаётся загадкой такое странное отношение правительства к такому могучему средству воздействовать на общественное мнение страны и такое безразличие к суверенной свободе нации, к её духовной и умственной независимости. Но, конечно, ничего случайного в политическом мире не бывает. И высшие бюрократы той эпохи были не глупее сегодняшних. Частичный ответ на поставленный вопрос даёт записка графа Николая Павловича Игнатьева, поданная им в марте 1881 года Министру Внутренних Дел Лорис-Меликову, пост которого он сам вскоре займёт. В этой записке, написанной им после за убийством Александра Второго, граф Игнатьев пишет в частности:

    «В Петербурге давно существует еврейско-инородческая группа, весьма сильная, она держит в руках адвокатуру, биржу, другие отрасли общественной деятельности и большую половину печати. Не чуждая в своих разветвлениях ни крамолы, ни казнокрадства, группа эта выставляет вожаков умеющих сохранять голубиную чистоту и имеет громадное влияние на служебный мир». «Источник» 1995, № 2, с. 12).

    Пикантно в этой ситуации с запиской то, что направлена она инородцу Лорис-Меликову, связанному как раз с еврейскими кругами, и, вероятно, масону. С точки зрения системы управления страной, исключительно централизованной, нельзя найти разумного объяснения такому бессилию Верховной власти в самом важном вопросе сохранения свободы и суверенности народного ума и совести и его души. Бессилие проявляло не только правительство, но и Священный Синод, который не мог прекратить печатания богохульных произведений.

    У многих читателей сложилось, наверняка, впечатление, что К.П. Победоносцев, обер-прокурор Священного Синода, был твёрдым защитником Православия и настоящим реакционером в лучшем понимании этого слова. Такое впечатление складывается неизбежно из знакомства с его публицистическими произведениями, а также из характеристик, даваемых ему либералами-историками. Правые же, монархисты, его деятельность оценивали по-другому. Здесь мы не будем разбирать этот вопрос, но затронем другой — бессилие Священного Синода и покажем это бессилие в живой картинке, схватившей суть затронутой темы.

    Вспоминает о своей работе в Священном Синоде Архиепископ Херсонский Никанор…

    1887 г. Речь идёт о заседании Священного Синода. Разговор о кощунственном стихотворении господина Фофанова «Таинство любви». «Оставляя все эти антихристианские проявления, — говорю я, — которые со дня на день растут всё больше и больше, и без всякого воздействия, мы сами как-то расплываемся среди этой повальной заразы. Отчего же это всё так расслабело в два последние царствования?»

    «В следующее заседание, 11 мая (1887 г.) К.П. Победоносцев присутствовал. Начинает речь Владыка Московский, что вот откуда-то он получил это стихотворение. „Боже мой! Что же это? Может ли что-либо быть ужаснее, нахальнее, подлее! Что же мы? Ужели все это должны сносить молча?“

    „Да что же делать?“ — возражает К.Победоносцев. Я спрашиваю Ф.: „Как это они пропустили?“ А он и говорит, что обращал на это внимание своего цензурного комитета, а они все говорят, что ничего, можно». «Да Бог с ними со всеми, — возражает владыка Московский, — не нужно нам гражданских казней. Государство не может или не хочет, это его дело, но мы должны сделать своё, чтобы отрёкся от своего богохульства и отрёкся публично, что должен и заявить. Если же не захочет, то предать его отлучению, что ли? Я знаю, что нас ругать за это станут. Но Бог с ними, пускай ругают!». «Но подумайте, — говорит К.Победоносцев, — что вы сделаете? Чего достигнем? К чему это приведёт? Вы не следите за всем, что пишут. А подумайте, ведь все так пишут. Все идут против веры».

    Эта маленькая зарисовка маленького случая, вполне банального для того времени, говорит больше, чем тома учёных исследований или «патриотических» фраз о «заговоре интеллигенции».

    И уже снова и снова возникают те же вопросы: как же дело дошло до того, что в Православном государстве богохульства шли широким потоком в подцензурной а не в подпольной печати. Почему Священный Синод в лице оберпрокурора даже не имел ни энергии, ни власти, чтобы выполнить свой долг. Откуда эта безнадёжность тона у К.П. Победоносцева? Складывается впечатление, словно чья-то посторонняя рука держала в плену само правительство.

    Пройдёт какие-нибудь тридцать лет после описанного здесь эпизода и новая власть покажет, как надо разговаривать с интеллигенцией, как надо управлять печатью и как надо уметь заставить верить в то, во что верить не хочется. Кажется та же страна, те же люди, а какая разница! «Независимые» журналисты, писатели, поэты, актёры за честь будут считать любое внимание правительства, с преданностью дворового Полкана или Шарика станут служить любому палачу. С холуйской радостью будут выполнять любой приказ сверху.

    В 1911 году, в ноябре-декабре еврейские газеты «Речь» и «Русское Слово» и некоторые другие начали печатать грязные инсинуации по поводу Распутина и Царской Семьи. Для престижа власти эти сплетни были хуже сотен забастовок и московских вооружённых восстаний. Премьер-министр того времени В.Н. Коковцев прекрасно это понимает. Ведь сам престиж власти Самодержца, замечает он, «держится, главным образом, обаянием окружающего его ореола, и с уничтожением последнего рухнет и самый принцип власти.»

    В данном случае мы видим, что и глава правительства Его Императорского Величества понимает, что речь идёт не просто о каких-то слухах о ком-то вообще. Для монархии моральная незапятнаность в глазах подданных — обязательное условие существования самой монархии. Демократию на такие всякие там разоблачения не возьмёшь. Она безлична, демократия, и изначально безнравственна. О монархии, тем более, Самодержавии Православном, этого никак не скажешь. Что же дальше последовало? Государь Николай Второй сначала заговорил с министром внутренних дел А.А. Макаровым на тему: «Нельзя ли как-нибудь обуздать печать?» А.А. Макаров ответил, что закон не позволяет ему повлиять на прессу. Тогда Государь имел разговор на эту тему с премьер-министром В.Н. Коковцевым. Но и он сказал Царю, что у правительства нет рычагов влияния на печать. «Нам было очевидно наше бессилие повлиять на газеты в этом злополучном вопросе», — пишет он сам. Коковцев объяснял Государю, что для возможности влияния на печать надо принять соответствующий закон, но Дума такой закон не пропустит.

    «Государь как-то незаметно прекратил этот разговор и перевёл его на другие менее острые темы,» — заключает В.Н. Коковцев.

    Престиж Царя падал не по месяцам, а по дням. Еврейская печать готовила страну к анархии. В стране ещё был Самодержец, ещё было правительство, но был и странный паралич власти. Ведь и сам Коковцев понимал, что речь идёт о судьбе России. Не мог этого не понимать и Государь. Кто же должен был защищать сердца и умы простых русских людей от этой газетной грязи? Если не глава правительства, то кто же? Тут интеллигенцию нечего об винять. Тут была обязанность правительства. Оно несло ответственность за судьбу страны.

    Через несколько лет будут воевать с немцами, миллионы людей уйдут на фронт, будут убиты и искалечены. Но фронт настоящий был в тылу. Целый народ оказался в плену у еврейской прессы и должен был на всё глядеть её глазами. И мы который раз снова останавливаемся в не доумении, видя это странное бессилие у правительства при наличии у него всей полноты власти и всех материальных средств к исполнению её решений.

    И здесь мы вплотную подошли к тем мыслям и раздумьям, которые занимали умы русских людей, недоумевающих как раз над этими вопросами и так и не получившими на них ответа. Чтобы понять судьбу монархиста в России, чтобы понять смысл черносотенного движения и его неудачу в то время, надо увидеть политическую ситуацию такой, какой она являлась ему, обычному крестьянину, рабочему, инженеру, врачу или сенатору, губернатору и генералу.

    Новое царствование начиналось в тот самый день, когда умер Император Александр Третий. Он умер в Ливадии 20 октября 1894 года. И всем стало ясно, что кончилась целая эпоха в жизни страны. Все, и простые люди, и знатные, почувствовали, что что-то оборвалось, ушло навсегда. И сразу потянуло новым ветром, ещё неясно откуда, и куда могущим повлечь громадную страну. Но что-то уже сдвинулось. Было грустно и тревожно. В этот день видели слёзы на глазах многих приближенных умершего Императора. Плакал и вчерашний наследник престола, а ныне уже новый Царь Николай Александрович.

    Поставив вопросы, бегло осветив какие-то проблемы государственной жизни России в её противоречиях, роковых и потому тягостных, что они осознавались современниками, мы закончим эту часть публикации по заявленной теме, чтобы перейти к ней в дальнейшем и начнём её с вопроса, что было бы с нашим современником, если бы он, по-нынешнему монархически настроенный, оказался в России в начале 20 столетия.

    Что могло бы его там ждать?

    Реформы Петра разрушили сословное деление русского общества и сделали его более социально мобильным. С введением табели о рангах всего четырнадцать ступенек отделяло последнего лапотника от вершины правительственной власти — должности министра или канцлера. Теоретически каждый, поступивший на государственную службу, мог стать генералом. В этом смысле реформы Петра были демократическими. И, надо сказать, в двухсотлетней истории петербургской империи такие случаи бывали.

    Чиновничий класс складывался под влиянием просветительской идеологии и на её началах. Достаточно быстро в русском обществе сложилась психология престижа не рода и знатности, а чина. Ко временам Екатерины Второй чиновничество сложилось в единый по своей идеологии корпус. И эта идеология складывалась на началах универсальности и либеральных свобод. Консервативной силой русского общества оставалось дворянство и духовенство. Духовенство имело сильное влияние на крестьянство, а дворянство определяло лицо армии. Но в системе управления страной роль дворянства неизменно падала. Реформы Сперанского (1810 год) нанесли дворянству тяжёлый урон. В результате реформ этого злого гения бюрократизма на первое место выходила не преданность Престолу и родной Церкви, а диплом, университетская образованность. С этого момента открываются двери для разночинцев самых разных национальностей и доступ их на высшие правительственные должности. Дворянство по условиям того времени не могло в той же мере давать своим детям среднее и высшее образование и оказалось оттёртым от управленческой машины. Карьера стала единственной путеводной звездой нового типа чиновника времён Александра Первого и последующих царствований.

    Конечно, эти процессы происходили постепенно, не сразу. Более того, вчерашние разночинцы, поступив на государственную службу и достигнув определённого класса по табели о рангах, становились дворянами. Само дворянство расслаивалось на выслужившееся, чиновничье и землевладельческое.

    Вообще же, по российским законам все дворянство было разбито на шесть «классов». Одним концом оно упиралось в царский Престол, а другим уходило в крестьянскую избу (однодворцы). Выпускники высших учебных заведений, награждённые определёнными правительственными орденами также приобретали дворянство. И надо сказать, что это был путь для многих инородцев, в том числе и евреев. Многие аристократические фамилии к концу 17 века уже мягко картавили, приобрели отчётливые семитские черты, курчавые волосы и обнаружили влюблённость в «избранную нацию», вечно «гонимую» и оглашавшую воплями о своей несчастной судьбе все окрестности Вселенной.

    Родовое, землевладельческое дворянство, в кодексе чести которого была беспримерно служба Царю и Отечеству, оттиралось на задний план не «ходом истории», как учит марксизм, а целым рядом правительственных актов. И это очень важно представлять себе для понимания происходящего в то время в России и именно того процесса, что привёл к революции.

    Любопытно, что когда говорят о черносотенцах, монархистах, правых, то вовсе не имеют в виду ни русскую аристократию, ни даже сословные дворянские организации, которые по исторической логике и должны были бы первыми встать на защиту Престола и Отечества от еврейских террористических банд. Как-то меньше всего задаётся вопрос: а где была русская аристократия и русское дворянство в последнее двадцатилетие перед революцией?

    Почему не оно стало во главе черносотенного движения? Что касается аристократии, то она в сущности прекратила своё русское происхождение ещё в 18 веке и превратилось в космополитическое изделие даже по крови. Все эти Трубецкие, Юсуповы, Волконские и проч. и проч. уже к царствованию Александра Первого представляли из себя помеси еврейско-немецких кровей, плохо говорившие по-русски.

    Среди них были, конечно, и вполне порядочные люди и даже представители правых взглядов, как они были и среди немцев, и среди поляков и даже, как ни странно, среди евреев. Но правость правости рознь. Историк Карамзин, к примеру, может считаться человеком правых убеждений. В своей известной записке Александру Первому «О старой и новой России» он выступает, как государственник. Он категорически против ограничения власти монарха и заклинает Александра Первого ни в коем случае не идти на дарование стране конституции. Он за единство и неделимость России и так далее. Вместе с тем не случайно его политические взгляды некоторые историки определяют, как либеральные. Например, В.В. Леонтьев («История либерализма в России. 1762–1914». М, 1995 г.). Что касается религиозных воззрений Карамзина, то и они однозначно определяются, как деизм. Не будем вдаваться в определение этого термина, поскольку это определение можно найти в любом энциклопедическом словаре. Не мешает также знать, что историк масонства прошлого века, немецкий масон Финдель считал, что именно для проведения идей деизма и было создано масонство нового времени. Так в чем же дело? Одни говорят о реакционных взглядах на природу власти в России, другие — о его либерализме. Дело в том, что в своих взглядах на природу власти в России, на власть самого монарха Карамзин — рационалист. Для него монарх это нечто вроде пожизненного президента, это просто единоличная власть, символ самого государства. Государство воплощено в лице одного человека, персонифицирующего всю его мощь. Но такого рода учения о государстве и его главе были характерны как раз для просветительской философии, и в том числе для масонства в его оккультно-теософских теориях. Эта точка зрения нашла своё выражение и в известном сочинении Сен Мартена. Здесь мы находим и воззрение на главу государства, как на «святого царя».

    Все это необходимо знать, чтобы не попасться на удочку «патриотической» демагогии нашего времени. «Правость» имеет свои степени свои градации, свои оттенки и тона. И палитра этих сочетаний всяких тонов, степеней и взглядов на разные вопросы политического и государственного устройства могут быть самые причудливые. По крайней мере, надо иметь в виду, что и «правость» имеет свои правые и левые фланги, и «левость» имеет точно также свой правый и свой левый край.

    Если мы теперь вернёмся к вопросу о дворянстве и аристократии, то должны учитывать наличие в этой среде и своих левых и своих правых. Было бы легкомысленно, понятно, записывать всех решительно представителей знатных родов исключительно в левый лагерь. Были и правые в этой среде. Были и по-настоящему правые. Но надо сказать, что значит «по-настоящему». Эталон правости несложен: неограниченное никакой конституцией, никакими представительными органами Самодержавие. Рядом с Самодержцем должен находиться Патриарх, как выразитель интересов Церкви, первый среди архиереев. Законы государства не должны расходиться с церковными канонами, а в случае такого расхождения приоритет должен отдаваться церковным канонам. Государь не вмешивается в собственно церковную область, так как Он есть сын Церкви, поставленный для охраны её вероучения среди народа. Государь не назначает епископов, не перемещает их с кафедры на кафедру, вовремя собирает соборы, архиерейские и поместные, и так далее и тому подобное. Во внутренней политике Царь следит за тем, чтобы никакое учение, враждебное Церковному, не могло иметь место для своего распространения. Все просвещение народное должно находиться в руках и под контролем духовенства. Все Церковные праздники в то же время являются и государственными. На все государственные посты должны назначаться только Православные, что ни в коей мере не нарушает местной национальной жизни других народов и их религии.

    Власть Царя не только не может быть ограничена, но она в своём принципе неограничима, так как она есть дар Божий, а не создание человеческого ума и его воли. Царь невластен что-то отрезать от этого дара и передать его другим, каким-нибудь «народным представителям». По этому воззрению, любое ограничение власти Царя незаконно.

    Можно и дальше разворачивать формулу правости, но смысл её очевиден из уже указанного. По этой формуле, кстати, большинство нынешних наших публицистов, считающих себя правыми, могло бы вполне, в те времена, когда правость была формулой самой повседневной жизни, угодить «в железа», «в сруб», а то и просто «в жидовствующие».

    Но уже в XX веке и среди аристократов и среди дворян русских немного можно было найти людей, целиком придерживающихся эталонной правой русской мысли.

    «Гуманизм» своим угаром капитально отравил сознание русского общества. И это тем более легко было сделать, что не менее одной трети высшего чиновничества состояло из «немцев». Сколько среди этих «немцев»… было действительно немцев, а сколько иудеев, выходцев из Германии, сказать никто не может. В правительстве Николая I по крайней мере два министра были евреями — Канкрин и Нессельроде. Еврейская кровь присутствовала в роде Вяземских (от Шафирова через дочерей) и у Самариных (оттуда же, от Шафировых). Такая пестрота русского высшего дворянства и знати в смысле подлинной этнической принадлежности изначально предопределяли внутреннюю слабость Империи. Пётр Первый открыл ворота не Европе, а колонизаторам, причём, не европейским, строго говоря, не немцам… И «Европа», и «немцы» — все это лишь иносказательные термины. В конце 20 века мы имеем возможность подвести какие-то итоги, сделать какие-то выводы. И эти выводы, эти итоги очевидны даже для малолетних детей дошкольного возраста. «Немцами» и «европейцами» можно, конечно, забавляться, если боишься прослыть антисемитом и потерять место в банке или редакции богатого журнала. На самом деле Пётр открыл дорогу иудаизму в виде «просвещения» со всеми его составными частями. А эти составные части в своём многообразии прикрыты философскими и политическими терминами, заимствованными из латинского языка. Что, например, может значить такое положение иудаизма, согласно которому «законы отношения в обществе более важны, чем законы, относящиеся к связи с Творцом» и что «главное в Торе — любовь к другим», а любовь к Создателю имеет лишь вспомогательное значение, а овладеть Торой можно только через любовь к другим, вне отношения к Творцу (Лайтман. Каббала. Новосибирск, 1993, ч. 1, с. 27–28). А это в своём реальном воплощении означает, что все средства для реализации этого фундаментального принципа будут вкладываться в литературу, и художественную, и историческую. Это означает, что будет находить себе место реализация психологизма и экономического материализма. В одном случае в художественной литературе, в другом — через литературу историческую. Ведь надо заметить, что отношение человека к человеку и к самому себе и составляет сам нерв художественной литературы.

    Вероятно, в завязавшейся полемике на страницах «ЧС» немногие заметили именно этот аспект проблемы. Чтобы его понять, надо не столько теоретизировать и цитировать одного мыслителя за другим, сколько терпеливо читать и внимательно перечитывать Жития Святых. Житий много. В них есть все — и история, и география историческая, и материальные отношения людей и тонкая психология внутреннего мира человека. Но все это дано в его отношении именно к Богу. И именно этому отношению подчинены все остальные аспекты жизни действующих лиц житий.

    Пётр, открыв дорогу «просвещению», собственно подготовил торжество иудаизма в России и её превращение в XX веке в чисто иудейскую колонию, в иудейскую провинцию. И этот ход от Петра Первого до власти абрамычей, гусинских и прочих кровососов лично мне представляется совершенно логичным. Вслед за «просвещением» пришли масоны с каббалой в руках, с языческими и сатанинскими обрядами. Именно масонство стало поглощать один дворянский род за другим. В сущности говоря, «дворянская культура» XVIII и XIX веков вся находится под знаками «циркуля и наугольника». Это хорошо видно по архитектуре дворянских усадеб и особняков, с их декоративной лепниной в виде всевозможных масонских символов. Нет даже смысла перечислять эти символы, обычно относимые к античным сюжетам.

    Надо скорее удивляться не тому, что на фоне экономического расцвета произошла революция иудейская, а тому, что она не произошла раньше. Но, с другой стороны, русский человек может произвести бунт, но не революцию. Революция, требующая больших денег, большой лжи, цинизма, хитрости, жестокости совершенно не в натуре русского человека. И не случайно, что пока еврейство не вышло на политическую арену, никакой революции быть не могло. Но именно масонство открыло дорогу еврейству на сцену политической жизни страны, дало евреям образование за государственный счёт, ввело образованного еврея в сферу культуры и экономики, создало сочувственное настроение к «вечно гонимым».

    Чтобы ответить на вопрос, почему монархисты, черносотенцы не смогли одолеть врага русского народа — «революцию» в лице всех этих гоцов и гершуни, в совокупности с русскими пошляками, надо, конечно, представлять себе расклад политических сил в Империи и особенно, в среде среднего и высшего чиновничества. И, конечно, необходимо хотя самым беглым образом посмотреть на положение масонства в России. Тема, самым непосредственным образом связанная и с правым лагерем и левым. Нет смысла вдаваться в подробности, поскольку этому вопросу посвящено немало публикаций.

    Отметим некоторые черты этой темы.

    При Александре Первом масонство расцветает и его идеи входят в правительственные акты и становятся путеводной звездой внутренней политики Александра Первого. И не только внутренней, но и внешней. Реформа Сперанского в системе внутреннего управления дала возможность карьеры разночинцу, о чем уже было сказано. М.М. Сперанский принял самое активное участие в составлении учебной программы для Духовных академий и ввёл богословское образование на началах немецкой философии и мистиков-каббалистов. Все, что было издано Типографической кампанией московских розенкрейцеров (Новиков, Шварц, Лопухин, Тургенев и др.) было введено в библиотеки академии, и чтение этих мистиков среди студентов Духовных академий отныне стало поощряться. С другой стороны — по всей стране открываются отделы экуменического Библейского общества, в котором рядом с лютеранином, англиканом, методистом и квакером восседали Православные архиереи. Характерна сама идея общества: Святое Писание само по себе, минуя Церковь, её таинства и её священство, так будет воздействовать на сердца читателей, что те будут совершенствоваться прямо на глазах. Для достижения земного рая и превращения рода людского в ангелоподобных существ надо просто издавать Библию.

    Во внешней политике идеология масонства нашла себе выражение в акте Священного Союза, которым провозглашалось безразличие к вероисповеданиям вообще, и намерение создать из европейских народов одну «христианскую нацию», которая будет жить по законам евангельским. А эти законы начертаны у каждого человека в сердце. Надо просто сказать — любите друг друга — и все полюбят.

    Правда, в 1822 году Александр Первый запретил масонство, но, несомненно, это запрещение было инициировано самим масонством.

    Просто к этому времени масонству было важно уйти из поля зрения широких общественных кругов и сосредоточиться в научной, культурно-творческой и правительственной сферах. В апреле 1826 года запрещение было повторено. Было бы наивно думать, что во времена царствования Николая Первого масонство действительно ушло из политической жизни страны. Известно о существовании масонских ложи в Москве, и в провинции. Существенно то, что свою принадлежность к масонству в это время — тридцатые и сороковые годы — многие и не скрывали. А. Григорьев признается в этом Фету, кто-то из друзей Григорьева в ответ на его рукопожатие со специальным знаком, громко говорит, что никогда не поверит, что Григорьев — масон. О друге Григорьева, втянувшего его в ложу, было известно всем однокашникам по университету, что тот масон. Бастионом масонства в это время, как и в позднейшее, остаётся московский университет. Среди масонов в этой среде мы видим и Б.Н. Чичерина, и С.А. Муромцева и наставников Вл. Соловьёва — И.И. Янжула и М.М. Ковалевского, а также проф. Д.М. Петрушевского и проч. и проч. В сущности, как и во времена Новикова, весь преподавательский состав университета был одной масонской ложей. Иначе и быть не могло. В 80-е уже годы, по сообщению Маргулчеса, во французские ложи вступило не менее 80 членов учёной корпорации Москвы. Вступали по преимуществу в заграничные ложи во время научных командировок, которые могли длиться по два-три года. И именно в этой, университетской среде вызрела иудейско-кадетская партия, как только для создания политических партий возникли внешние условия. Все наличные силы для создания такой партии полностью созрели к началу 20 столетия. Отсюда дисциплинированность этой «профессорской партии», её прекрасное финансовое положение, её беспринципность и лживость. Эти качества были замечены русскими журналистами уже с первых шагов её. А ведь, опять же, в руководство её, да и в среднее звено, входили всё профессора, народ учёный и начитанный и в разной степени продажный и лживый.

    С конца XIX века начался расцвет масонских лож и всевозможных оккультно-теософских организаций, рекламирующих себя также активно, как и сегодня. В стране начинают действовать с разрешения Столыпина, около двух десятков всевозможных масонских Лиг: Лига образования. Лига Мира и т. д. и т. д. Масонство вообще становится модной, как и сегодня, темой. Читаются лекции, выходят апологетические работы по истории масонства. Не известно ни одного случая административного преследования, не говоря о судебном, кого-нибудь за принадлежность к масонской ложе. А между тем, и правые газеты, и умеренно правые, и иностранные, получаемые в России, содержали многочисленные данные о принадлежности тех или иных лиц к масонству. Мелькают имена Витте, Столыпина, В. Маклакова, Кедрина, А. Белого и многих других.

    На этом-то фоне и происходило вызревание правых сил и их объединение. Происходило медленно, без особой помощи правительства, а то и наталкиваясь на явное противодействие. Было бы неверно считать, что в учёной среде, среди видных чиновников и в среде «творческой интеллигенции» не было людей более или менее правых взглядов. Среди предшественников черносотенцев 20 века надо назвать имя Каткова. Яркий публицист, государственник, он проявил немалое мужество и с большим талантом выступил против разгорающейся во времена Александра Второго революции. Его голос отчётливо прозвучал в связи с восстанием польской шляхты в январе 1863 года. До этого времени все органы печати были исключительно либеральными, а цех пишущих достаточно дисциплинирован. В эти же 60-е годы впервые, как кажется, было употреблено слово. «русофобия». Оставляя вопрос открытым для читателя, чтобы дать ему возможность до следующего номера вспомнить, кто впервые употребил этот термин, думаю нелишним начать следующий очерк с творчества Михаила Никифоровича Каткова.

    Никакие однотипные краски в описании русского общества не могут претендовать на стопроцентную верность. Но без определения общей тенденции нельзя вообще понять ни причин, ни следствий политической обстановки в России. Что касается общественного настроения на протяжении 19 века, то оно часто колебалось, сдвигаясь то вправо, то влево. И дело правительства было уловить эти колебания и использовать их для укрепления государственного режима.

    Увы, мнение декабриста Штейнгеля, выраженное им в записке Николаю Первому, что в недрах самого правительства надо искать корни смуты, осталось злободневным и для времён царствования Николая Второго. Тем не менее, для нас важно знать тех, кто выразил в полный голос свои правые убеждения и ценой своей жизни или материального достатка отдал всего себя русскому делу.


    «Чёрная сотня», № 59–60, 1998

    История ордена Бнай-Брит


    От автора:

    Мне кажется важным сказать читателю о цели этих публикаций. Они носят минимально публицистический характер и преследует цель исключительно информационную. Я полагаю, что читатель сам разберется в материале и сделает свои выводы. Уже в первой публикации говорилось, что история и современное положение этой крупнейшей в мире «общественной неправительственной еврейской организации», как она значится в документах ООН, практически не известна не только нашему русскому читателю, но точно также и читателю любой иной страны, где так любят хвастаться свободой печати. И это более чем странно. Организация, насчитывающая сотни тысяч активных людей и занимающих высокие посты и высокое общественное положение, издающая свои газеты и журналы, информационные бюллетени, имеющая школы и банки и контролирующая тысячи банков, издательств и правительственные учреждения многих стран мира, в то же время отсутствует в общественном сознании. Более того, отсутствует и в трудах историков и публицистов.

    Отсюда на политической арене (и на экране НТВ — ред.) мы видим дергающиеся куклы, но не видим кукловодов.

    С точки зрения автора, редакция газеты «Черная Сотня» делает большое дело этой публикацией, опережая все другие издательства и периодические издания.

    Очень важно в этом деле обойтись без навязывания читателю своих эмоций, без криков и воплей о врагах нашего дорогого Отечества. И очень важно быть снабженным нужными сведениями о тех, кто играет роковую в нашей судьбе роль.


    Появление франк-масонства в Соединенных Штатах
    Зарождение масонства в США

    Минуло всего пятнадцать лет после той реформы франк-масонства, которая привела его к созданию единой всемирной системы, как отец американского франк-масонства Генри Прайс получил в 1733 году от лорда Монтаге, Великого мастера в эту эпоху господства английских лож, поручение объединить «братьев», находящихся на службе британской короне в наиболее важных опорных точках заморских владений. В частности, в штатах Новой Англии, нынешнем Массачусетсе, куда они эмигрировали и где жили в рассеянии. Таким образом, первый Великий Провинциальный Мастер Прайс положил первый камень в основание Первой Великой Провинциальной Ложи 30 июля 1733 года и уже от этой ложи-матери родилась 21 августа 1733 года Бостонская Ложа св. Иоанна, первая ложа Соединенных Штатов, активная и по сей день. Сегодня, когда хорошо известна роль франк-масонства во внезапном появлении освободительного движения в Северной Америке, уже не кажется случайным, что именно в Бостоне был организован тот инцидент, который стал прологом и предлогом к началу войны за независимость Америки, знаменитая Чайная Партия Бостона. Великая Провинциальная Ложа была переименована в 1776 году в Массачусетскую Великую Ложу Древних Каменщиков, ведущую свое начало, таким образом, от английской с 1733 года.

    В то время, как французские ложи и шотландские постоянно полемизируют между собой относительно присущей им древности, другие источники утверждают, что еще в 1730 году по требованию герцога Норфолкского была создана первая Великая Ложа в Штате Новый Амстердам (ныне Штат Нью-Йорк), а затем в Филадельфии (город дружбы в буквальном переводе — название отражает чисто масонские вкусы и идеологии), была создана Ложа св. Иоанна-2, и именно в ней были посвящены в масоны Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин и которую позднее посещал «брат» Ла Файетт. Когда ложи Бостона получили самостоятельность, тогда постепенно маленькие ложи стали объединяться в единую систему лож под одной юрисдикцией. Все эти факты считаются относительно известными для специалистов. Меньше известно другое, а именно то, что ансамбль лож, объединенных Великой Ложей и создаваемый по мере развертывания войны за независимость, получил свою основу (ритуалы, высокие градусы и прочее) от одного из членов Великого Востока Франции Стефана Морэна, имевшего высокую степень «Великого избранного совершенного и древнего возвышенного Мастера», по происхождению еврея. Именно он и ввел 27 августа 1761 года «совершенные ритуалы» для лож высоких градусов посвящения, предназначенных специально для Соединенных Штатов.

    Английские братья проявили высокую активность и так быстро объединили ложи высоких градусов, что потребовалось всего еще восемь степеней к имевшимся уже двадцати пяти, чтобы была достигнута магическая в масонстве цифра 33. Учрежденная система масонства относилась к той самой, что и ныне является самой распространенной в мире, а именно к Шотландскому Ритуалу, древнему и приятному (Е.А.А), ритуалы которого на самом деле почти полностью еврейские. Особенно многозначительно, что, например, Ложа Королевской Арки, насчитывающая восемь высоких градусов посвящения, располагается сегодня в здании синагоги. (Эммануил Ратье, ук. соч.с.18).

    В Америке существуют для лож высоких градусов посвящения две юрисдикции — северная и южная, и граница между ними проходит по линии Мэзон — Диксон (39 43 26). 31 мая 1801 года произошло знаменательное событие. В этот день была основана самая значительная ложа южной юрисдикции в Чарльстоуне. Эта ложа сыграла громадную роль в политических судьбах мира. Ее основателями стали Джон Митчел, Фредерик Дальчо, Абрахам Александер,Т.Б.Боуен, Израель Делибен, Эммануэль Де Ла Мотта, соучредитель знаменитой Конгрегации Милкве Израель после предварительного совещания с Стефаном Морэном. Большинство были израэлитами, то есть исповедовали иудаизм, и принадлежали к тем или иным еврейским конгрегациям. Абрахам Александер (33 градус) стал великим секретарем Совета; Исаак Кантор — членом конгрегации «Бет Элохим», как и большинство других членов Совета. Эммануэль Де Ла Мотта, также имевший 33 градус, становятся Великим казначеям; Якоб Делеон, Израель Делибен — генеральными инспекторами. Другие — Соломон Арби, Мозес С. Леви, Самуэль Мейер, Давид Лаба — принадлежали к Высшему Совету.



    Фигура Бафомета находилась в США

    В многочисленных публикациях по истории масонства многие историки, опираясь на конкретные материалы, указывали на то, что именно здесь, в Чарльстоуне, в первой половине девятнадцатаго века, а возможно и позже, находился всемирный мистический центр мирового масонства и, в частности, фигура Бафомета, известная по многочисленным рисункам и якобы прежде принадлежащая тамплиерам и спасенная во время разгрома этого ордена в четырнадцатом веке.

    В 1875 году эта Ложа была перенесена в Вашингтон, чтобы быть ближе к правительству, и сегодня ее обычно называют не иначе, как «Великой Материнской Ложей Мира». И именно здесь происходили впоследствии согласования между еврейским Орденом Бнай Брит и высокими градусами американского масонства.



    Масонские ложи системы Одд Феллоу

    Параллельно с этим шотландским масонством высоких градусов громадное распространение получили и в Америке и во всем мире ложи системы Одд Феллоу (буквально — эксцентричные), ритуал которых в самой широкой степени был внушен именно Бнай Брит. Эта система с самого начала была предназначена для бедных людей и лиц с маленьким достатком. То есть ложи Одд Феллоу были задуманы как ложи «маленьких людей», членские взносы которых были подчеркнуто символическими — не превышали одного пенни. В системе Одд Феллоу получила свою реализацию идея филантропии — помощь бедным людям. Отвлекаясь от текста книги Французского автора, следует заметить, что именно через эту систему масонских лож, в том числе и через ложи Одд Феллоу, оказывается «гуманитарная помощь» России с Запада. Об этом свидетельствуют масонские журналы, вроде немецкого «Гуманитет», где в отделе хроники значится, какая именно ложа направила эту помощь то голодающим ивановским детям, то голодающим детям офицеров Русской армии в танковый полк, расположенный там-то и там-то.

    Система лож Одд Феллоу имеет, таким образом, очерченный социальный характер и организует детские приюты, кассы по пособиям, помощь больным детям и так далее. Их основателем был в Соединенных Штатах Томас Уилдей, кузнец, который основал первую ложу «Вашингтон-Ложа-1» в Балтиморе 26 сентября 1789 года. Этот день стал знаменитым как годовщина основания ордена Одд Феллоу и празднуется всеми ложами этого ордена во всем мире, за исключением Германии, где Одд Феллоу обосновался только в 1872 году и где этот день празднуется 26 апреля, день, когда идея основать такой орден для «маленьких людей» явилась Уилдею в трактире «Cемь Звезд» в Балтиморе. Задуманные с самого начала как ложи, дополнительные к масонским классическим ложам и выполняющие специальные задачи охвата социальных низов, они насчитывали в 1930-40-е годы около 2,5 миллионов членов только в Соединенных Штатах.


    Согласно американским масонским источникам, орден Одд Феллоу работает в восьми градусах. Существуют в дополнение к мужским ложам и специально женские ложи Одд Феллоу, точно так же, как и в Бнай Брит, а именно ложи Ревекки, которые насчитывали перед Второй Мировой Войной около миллиона женщин.



    Еврейские масонские ложи в Соединенных Штатах

    Согласно различным авторам (например Симону Визенталю), евреи прибыли в Америку вместе с Христофором Колумбом, который, как известно, сам был евреем. Известно, что Колумб отправился в путешествие 3 августа 1492 года и что накануне, 2 августа, согласно королевскому декрету 300 тысяч евреев изгонялось из Испании. Согласно тем же историкам, первым матросом, который заметил первым американский берег был тоже еврей. Реально удостоверено, что первая группа евреев состояла из сефардов численностью в 23 человека, которые покинули на корабле «Ресиф» Бразилию в 1654 году, чтобы плыть в Голландию. Захваченные одним французским судном, они были высажены на западный берег, у Нового Амстердама, экс-Ангулема и будущего Нью-Йорка (это имя город приобрел в 1664 году).

    В 1658 году несколько голландских евреев уже основали ложу в городе Ньюпорт, которую приютил у себя в доме еврей Капюрель и где она находилась до 1742 года. Согласно показаниям бывшего Великого Мастера Великой Ложи Массачусетса Гульда, иудейского исповедания, в документах, происходящих из различных личных архивов, обнаруженных в 1838 году, имеется такой отрывок: «Мы собирались… в доме Мордахая Кампюрелля и производили посвящение во франк-масоны согласно ритуалу Абрахама — Моисея…».

    Официально считается, что масонство было основано в 1717 году в Лондоне, когда трое уважаемых граждан Британии собрались в трактире и составили первый катехизис масонства и тем положили начало «пробуждению Английской ложи». На самом деле, под этим событием следует понимать очередную реформу масонства с целью привести его организацию в соответствии к новым политическим, религиозным и прочим реальностям изменяющегося мира. Указанная дата основания голландскими евреями масонской ложи — 1658 год лишь подтверждает это. Совершенно очевидно, что еврейские ложи были основаны еще до официального «пробуждения Великой Английской Ложи.» Действительно, в Британском Королевстве ложи и собрания подобного рода действовали за много веков до этой даты.

    Во времена Эдуарда Третьего (15 в.) масонство уже твердо стояло на Британских островах и получало от королевского дома всевозможные привилегии. А сами члены Королевской династии поголовно состоят в членах франк-масонства. Впоследствии евреи были принимаемы без всяких проблем в американские ложи, включая и ложи высших градусов (Высший Совет шотландского обряда древнего и принятого). Основатели этих лож принадлежали к разным вероисповеданиям и национальностям. Можно назвать имена масонов из числа евреев, к примеру, Соломон Пинто, сефард испанского происхождения, который был посвящен в ложе Хирама — 1 в Нью-Йорке в 1763 г. и стал мастером в 1765 г. Мозес Сейксас был также венераблем ложи «Царь Давид» в Нью-Йорке (то есть был мастером стула — начальником этой ложи), а затем стал великим мастером лож округа Род Айленд, Великая Ложа которого была основана в 1792 году. Это именно он произнес краткую приветственную речь по случаю визита Джорджа Вашингтона в этот округ. Он был младшим сыном одного очень крупного лондонского менялы, Абрахама Сейксаса, который обосновался в Нью-Йорке в начале 18 века. Первый кассир Банка Род Айленда, он руководил еврейской общиной Ньюпорта.

    Затем можно назвать имя Эдвина Марка, который был Великим Мастером Луизианы (1879–1880). Х. Блюм был Великим Мастером Великой Ложи Миссисипи, а Якоб Ламперт таковой же в Миссури, Н.Н. Вашер — в Техасе, Бенджамин Н. Якоб в Алабаме. Можно также назвать имя Макса Мейерхарта, который был Великим Мастером Великой Ложи Джорджии (в течение семи лет) и одновременно издателем «Масоник Геральд».

    Таким образом, евреи с самого основания Соединенных Штатов и первых шагов масонства в Америке заняли ведущие места в масонстве, объединяющем все политически активные силы этой страны.



    Франк-масоны основывают Бнай Брит

    Это произошло 13 октября 1843 года в кафе Сэншемер, на мрачной улице квартала Уолл Стрит — Эссанстрат. В этом кафе несколькими евреями, выходцами из Германии, и был основан орден Бнай Брит. Но тогда собравшиеся здесь евреи назвали свою организацию по-немецки «Бундес-Брудер», то есть союзом братьев. Немецкое название было выбрано по той простой причине, что основатели ордена говорили только на немецком и на идиш. Сам выбор кафе евреями объясняется тем фактом, что Лоуэр Вест Сайд был тогда вотчиной еврейских эмигрантов из Германии. Эта дата (1843 год) делает Бнай Брит старейшей из действующих американских ассоциаций. Через 37 лет появится Армия Спасения, через 38 — Красный Крест, через 39 — Рыцари Колумба, через 47 — Дочери Американской Революции и более чем через 70 лет — ле Киванис ле Льон Клуб (масонская светская организация — Клуб Львов), ныне быстро распространяющаяся в нашей стране среди деятелей культуры и в издательско-журналистской среде, и Американский Легион. Старше Бнай-Брит только франк-масонство и его ответвление — Одд Феллоу. И только в 1859 году была создана важнейшая еврейская ассоциация — Союз Еврейских Американских Конгрегаций, которая реорганизовала синагоги Америки.

    В эту эпоху еврейские общины насчитывали едва двадцать пять тысяч членов, и эта цифра, без сомнения, преувеличенная. Самыми первыми в Америке обосновались сефарды — выходцы из стран Западной Европы, по преимуществу из Испании. Но они составляли ничтожное меньшинство среди других групп евреев, прибывших в Америку. Сефарды, давно здесь обосновавшиеся и приобретшие хорошее состояние, смотрели на вновь прибывающую еврейскую голытьбу из стран Восточной Европы с презрением и не желали с ними смешиваться. К концу американской революции их было всего три тысячи семей, из которых две трети проживали в Нью-Йорке.

    Среди евреев времен войны за независимость уже были знаменитости вроде Хаима Соломона, польского еврея, крупнейшего банкира и кредитора американской революции.

    Эмиграция евреев из стран Восточной Европы и Германии достигла пика в 19 веке. Среди этой волны — будущие известные впоследствии миллионеры: Шиффы, Варьбурги, Оппенгеймеры, Гугенхеймы, Леманы и другие. В период с 1830 по 1880 из Германии в Америку эмигрировало около двухсот тысяч евреев. К этому времени «коренные» евреи, сефарды, хорошо устроенные, разделялись по «фамилиям», мало общались между собой и имели в своем распоряжении 34 синагоги. Они презирали прибывающих эмигрантов — ашкенази — и не оказывали им помощи. В те времена еще не существовало филантропических еврейских объединений. Германское еврейское общество Благотворения, созданное в 1844 году и через год слившееся с Бнай-Брит, проблемы не решало. «Шетлы», еврейские общины, были разобщены, даже брак между лицами, принадлежащими к различным еврейским общинам, рассматривался как «смешанный брак».

    Назрела потребность создать единую организацию. Были попытки осуществить эту идею раввином Лессером в 1841 году, объединив различные ассоциации и конгрегации в единую федерацию синагог.

    Основатель Бнай Брит Генри Джонс тоже опирался на организацию еврейской жизни через синагоги. С одиннадцатью другими выходцами из Германии он и приступил к созданию самого Ордена Бнай Брит.

    На этом историю создания Бнай Брит приходится прервать по условиям ограниченного места в газете, и продолжить эту историю в следующих номерах.

    Значение этой темы определяется значением самой Америки в современном мире. А говорить об Америке, не говоря о роли франк-масонства, это то же самое, что говорить об истории СССР, не упоминая КПСС. Здесь аналогия более полная, чем это может показаться на первый взгляд. И даже не более полная, а просто полная, так как эти организации были созданы по одной схеме и одной и той же головной и всемирной организацией. Но об этом в следующий раз.


    «Черная сотня», № 47–48, 1997

    Бнай-Брит. История создания. Первые шаги ордена

    Двенадцать предприимчивых евреев

    Основатели ордена не были нищими иммигрантами, живущими за счет собственного труда. Генри Джонес был учредителем механической мастерской. Вовлеченный с головой в еврейскую общественную жизнь, он был одновременно и администратором синагоги Анш Шезе и профессором в еврейской школе при синагоге. Впоследствии он занимал положение среди руководителей синагоги Эманю-Эль. Первый секретарь Бнай Брит, затем его второй президент, он был организатором Ассоциации Библиотеки имени Маймонида, которая стала главным культурным еврейским центром второй половины XX века.

    Джонас Гехт был кантором в синагоге Анш Шёзе, в которой Генри был секретарем. Впоследствии Гехт стал кантором в одной из синагог Норфолка.

    Валентин Коон сразу же по прибытии в Америку открыл обувной магазин, прежде чем броситься в строительное дело. Первым его предприятием на этом поприще было создание дома престарелых для членов Бнай Брит в Йонкорсе в восьмидесятые годы. Увлеченный политикой, он участвовал в кампании против Южных Штатов и за Союз, и был одним из наиболее ревностных сторонников Линкольна в 1860 году.

    Вильям Рено открыл магазин по продаже сигар. В то время, когда Бнай Брит была основана, он занимался организацией Еврейского Общества Колонизации; ассоциации, которая побуждала еврейских иммигрантов обосновываться во внутренних районах Соединенных Штатов и содействовала этому. Занимая положение среди основателей синагоги Эмманю-Эль, он отправился в 1850 году в Цинциннати, где существовала уже несколько лет ложа Бнай Брит. Став уважаемым должностным лицом, он бросился в политику и был неоднократно избираем в муниципальные советники Цинциннати.

    Исаак Розенбург был ювелиром, Клинг работал в писчебумажном магазине, Гирш Хайнеман владел магазином по торговли позументами, а Мишель Шваб владел универмагом, как и Исаак Диттенхофер. Совершенно ничего не известно о Шеффере и д'Анспашере.

    Двенадцать «братьев» были в течение некоторого времени единственными членами Ордена, собравшими средства (они отдавали половину своего заработка) и подготовившими учреждение первой Ложи Бнай Брит, ее ритуала и ее Конституции, полностью написанных по-немецки. И ритуалы, и Конституция были приняты голосованием 21 октября 1843 года, то есть спустя всего одну неделю после первого собрания, на котором решили основать еврейский орден. В этот короткий срок Джанес и Рено подготовили Конституцию, то есть внутренний регламент и ритуал инициации. Всё это они скопировали с ритуалов и руководств масонских организаций.

    Ритуал насчитывал шесть степеней, которые сообщали цели и задачи ордена, причем каждый градус был иллюстрирован соответствующими эпизодами из еврейской истории, для того, чтобы дать элементарные познания «братьям», которые у большинства новых членов были незначительны.

    Было решено, что местом расположения штаб-квартиры ордена станет Нью-Йорк (в 1910 орден переедет в другое место). Все членские взносы и все расходы были тщательно определены, как это имеет место в масонской традиции: стоимость, к примеру, хартии об основании ложи была оценена в двадцать долларов, церемония посвящения оценивалась в пять долларов, членские взносы колебались от одного до шести долларов в зависимости от финансовых возможностей членов ордена. Место расположения первой Ложи было выбрано таким образом, чтобы достаточно ясно показать масонские начала Бнай Брит и потому таким местом не могла быть зала в синагоге, задняя комната таверны или какой-нибудь муниципальный зал, но именно масонский храм. Церемония открытия ложи происходила 12 ноября 1843 года и началась в 20 часов.

    Проникнутые чувством торжественности, организаторы провели в первый раз впечатляющую церемонию, предписанную ритуалом, которая должна была пленить воображение всех присутствующих.

    Если Генри Джонес был лишь временным президентом ордена, то это потому, что он предпочитал оставаться за кулисами и потому принял на себя должность секретаря, а пост президента выпал на долю Исаака Диттенхофа, имевшего в помощниках Рейбана Родашера (вице-президент), Самуэля Шеффера (первый капеллан), Исаака Розенбурга (второй капеллан).

    Преамбула Устава Бнай Брит полностью инспирирована масонством, но, конечно, с иудейской специфичностью. Текст этой преамбулы фактически не изменялся, за исключением некоторых незначительных модификаций, допущенных в последующее время. Вот начало этой преамбулы: «Орден Бнай Брит берет на себя миссию объединять израилитов (вместо „израилитов“ в последующем стали писать „лица иудейского исповедания“) с целью осуществления их высших интересов, также как и общечеловеческих, а также для того, чтобы развивать и поднимать нравственные качества еврейского народа и в духе его верования, внушать самые чистые принципы филантропии, чести и патриотизма, чтобы содействовать наукам и искусствам, помогать в их нуждах беднякам и всем нуждающимся, посещать и поддерживать больных, приходить на помощь жертвам преследований, давать защиту и предоставлять помощь вдовам и сиротам, основывая свою деятельность на принципах гуманизма в самом широком смысле этого слова». (В следующем выпуске «ЧС» мы ознакомим читателя с гуманизмом по Бнай-Брит — ред.).

    Основатели, полагая, что еврейская организация должна иметь и еврейское название, которое было бы для профанов, неевреев, не очень понятным и, напротив, смысл которого был бы совершенно очевидным для евреев, сохранили инициалы ББ, но изменили название ордена: вместо немецкого Бундесбрудер (Братья Союза) орден стал называться Бнай Брит (Сыновья Союза, Завета). Бнай Брит на идиш — Бне Брисс, и именно под этим наименованием он и известен в Германии. По-сефардски орден известен как Бени Берит. Сочетание слов происходит от слова «бен» — сын, ребенок но также и государь, владыка, ученик, последователь, община; и слова Берит — кусок жертвенного ритуального животного. Но затем постепенно это слово приобрело значение союз, завет, обещание, обязательство. И потому эти слова — Бен Берит, Бнай Брит, Бне Брисс — могут в одинаковой мере переводиться словами: либо Сыновья Союза, Сыновья Завета, или как Дети Завета, Союза, Обладатели Завета и так далее. До 1850 года все работы в Ордене продолжали происходить на немецком языке. Орден принимал различные девизы: Братская любовь, Согласие, Гармония, Благосклонность. В качестве символа Ордена был принят семисвечник — на втором собрании Ордена — «поскольку он символизирует свет».

    До 1868 года Бнай Брит постоянно использовал религиозные еврейские термины: Президент был Великий Нази Абх, вице-президент назывался также Великий Алеф; секретарь — Великий Софер и так далее. Такая религиозная укорененность имеет совершенно очевидный смысл, как об этом говорят постоянно сами руководители ордена, — название его Бнай Брит должно «вызывать в памяти тот исключительный момент в истории еврейского народа, когда их предки находились у подножия горы Хорив (Синай) и услышали весть: „Вы должны быть для меня царством священников, народом святым.“ „Для всего мира, ради его спасения и ради достоинства Израиля“, нужно действовать таким образом, чтобы возвышенная цель ордена ясно понималась». Бнай Брит обращается к своим первоистокам и помнит, что имелось два Завета, два Союза, два Альянса, очень существенных в религии «избранного народа», а именно Завет Бога с Авраамом Исааком, Союз, заключенный Им с ними, и Завет, Союз, заключенный с Моисеем на Синае, запечатленный в огненном пламени через «жертву Господу о спасении» (Левит IV, V и следующие), «жертву всесожжения», кровь которой есть как «кровь Завета». Еще и после 1868 года большое число принятых изначально наименований, названий сохранялось в недрах той же Ложи, основанной в 1843 году и ставшей первой Ложей Бнай Брит.



    Организация для избранных

    Генри Джонес рано понял необходимость создания крепкого союза еврейских американских обществ как и необходимость социальной организации вновь прибывающих евреев и всяческой их поддержке на новом месте. Он сочетал иудейские религиозные принципы с принципами взаимопомощи, принципами масонства и воспитания. Джонес знал, что в европейских гетто наиболее способным удавалось вырваться, освободиться от уз гетто и отправиться в Америку, он также и знал, что по этой причине он сможет отобрать среди иммигрантов лучших представителей, чтобы организовать необходимую элиту для новой роли, которую должен был играть американский иудаизм, а именно, наследовать новую «землю обетованную», начинавшую играть мало-помалу значительную роль в мире. Второй параграф регламента говорит следующее: «Наш Орден учреждается для осуществления задачи объединения евреев с целью реализации их самых возвышенных интересов и для блага человечества.» «Братья должны служить светом, маяком для всего человечества», — писал один ответственный чиновник ордена в стиле мессианства: «С самых отдаленных времен, когда суеверия и невежество еще покрывали своим мраком нашу замечательную землю, дети Израиля несли свет повсюду, где они жили… Израиль был божественным посредником, который провозгласил свободу всем странам и всем их жителям… Его последователи глубоко прониклись словом отца нашего Авраама, которое через Авраама дано нам всем, и это слово стало благословением не только для наших собственных братьев, но и благословением для всех народов вообще».

    Центральной идеей основателей Бнай Брит было объединение всех «Сынов Завета», т. е. евреев. Все остальные идеи были подчинены решительным образом этому объединению. Область его влияния на этом этапе была сознательно ограничена Америкой и целью ордена было поддерживать религиозные представления на самом высоком уровне среди американских евреев. а также содействовать подъему уровня еврейских широких масс в направлении морали и в интеллектуальной сфере, пуская в ход специфически масонские средства.

    В то же время Деборах Даш Моор в своей книге о Бнай Брит объясняет происхождение Ордена специфической необходимостью: «Поскольку евреи, родившийся в Соединенных Штатах, были слишком американизированы и недостаточно были евреями, еврейская община, давно уже обустроившаяся в Америке, была неспособна интегрировать еврейских иммигрантов. И именно это обстоятельство стимулировало творческую активность вновь прибывших».



    Расширение сети лож. Политическое давление на правительство

    11 ф